{"text": "THE ZOMBIE SYSTEM \n \nLet’s imagine an escape route for capitalism. During the next decade, central banks withdraw from QE in an orderly way. They refrain from using the printed money to write off their own government debts; the private market for government bonds, suppressed for a decade, revives. Plus, governments agree to suppress financial mania for all time: they pledge to raise interest rates in response to all future bubbles; they remove for ever the implicit guarantee of bank bailouts. All other markets – for credit, for shares, for derivatives – would then correct, to reflect the increased risk of financial capitalism. Capital would be reallocated to productive investment and away from speculative finance. \n \nUltimately, the world would have to return to exchange rates pegged against a new global currency managed by the IMF, with the Chinese RMB becoming a fully tradable reserve currency like the dollar. That would address the systemic threat posed by fiat money – the lack of credibility arising from the danger that globalization will break up. But the price would be a permanent end to the global imbalances: the currencies of surplus countries would rise, and \nChina, India and the rest would have to give up their cheap labour advantage. \n \n\n \n35"}
{"text": "35\n\nAt the same time, financialization would have to be reversed. You would need a shift of political power away from banks and the politicians who support them, towards a policy favouring the onshoring of industry and services back to the West in order to create high-wage employment across the developed world. As a result, financial complexity would shrink, wages would grow, and the financial sector’s share of \nGDP would be reduced, as would our reliance on credit. \n \nThe most far-sighted among the global elite know this is the only answer: stabilization of fiat money, a retreat from financialization, and an end to the imbalances. But there are enormous social and political obstacles. \n \nIn the first place, the rich are opposed to increased wages and regulated finance; they want the opposite. \nSecondly, there would be winners and losers at a national level: the German ruling elite benefit from the debt-colonization of Greece and Spain; the \nChinese ruling elite benefit from being the gatekeeper to a cheap labour economy of 1.4 billion people. They have a vested interest in blocking the escape route. \n \nBut here’s the biggest problem: for this scenario to work, huge, unpayable sovereign debts would have to be written down, together with a large proportion of"}
{"text": "the world’s household and corporate debts. \n \nThere is, however, no global system to achieve this. \nWrite America’s debts down and Chinese savers lose; the result would be to break the essential deal between Asia and the West: you borrow, we lend. \nWrite off the Greek debt to the EU and it is German taxpayers who lose tens of billions, again, breaching an essential deal. \n \nThe outcome of this best-case scenario, even if the transition could be managed peacefully, would be a complete breakdown of globalization. \n \nAnd, of course, it cannot be managed peacefully. \n \nRussia has, since 2014, become a power dedicated to disrupting the Western economies, not cooperating with them. China – for all the soft power it has begun to project – cannot do what America did at the end of the Second World War: absorb the world’s debts, set explicit rules and create a new global currency system. \n \nMeanwhile, in the West, there is no sign of any strategy resembling the one outlined above. There is talk of it – from the lionizing of the French economist \nThomas Piketty to the Bundesbank’s calls in 2014 for higher wages in Europe. But in practice, the mainstream parties remain wedded to neoliberalism. \n\n \n36"}
{"text": "36\n\n \nAnd without the escape route, the prospect looks more and more like long-term stagnation. \n \nIn 2014, the OECD released its projections for the world economy in the years between now and 2060.40 \nWorld growth will slow to 2.7 per cent, said the Parisbased think tank, because the catch-up effects boosting growth in the developing world – growing population, education, urbanization – will peter out. \nEven before that, near-stagnation in advanced economies indicates average global growth of just 3 per cent over the next fifty years, significantly below the pre-crisis average. \n \nMeanwhile, because semi-skilled jobs will become automated, leaving only high- and low-paid ones, global inequality will rise by 40 per cent. By 2060, countries such as Sweden will have the levels of inequality currently seen in the USA: think Gary, \nIndiana in the suburbs of Stockholm. There is also the very real risk that climate change will begin to destroy capital, coastal land and agriculture, shaving up to 2.5 per cent off world GDP, and 6 per cent in south-east Asia. \n \nBut the bleakest part of the OECD report lies not in what it projects but what it assumes: a rapid rise in productivity due to information technology. Threequarters of all the growth to 2060 is expected to come"}
{"text": "from increased productivity. \nHowever, that assumption is, as the report states euphemistically, \n‘high compared with recent history’. \n \nIn fact, as I will explore in chapter 5, there is no certainty at all that the information revolution of the past twenty years will turn into the kind of growth and productivity that can be measured in market terms. In that case there is substantial risk that the meagre 3 per cent annual growth projected by the \nOECD over the next fifty years will be closer to 0.75. \n \nThen there’s the migration problem. To make the \nOECD’s central growth scenario work, Europe and the \nUSA have to absorb 50 million migrants each between now and 2060, with the rest of the developed world assimilating another 30 million. Without them, the workforce and the tax base of the West shrinks so badly that states go bust. The risk – as signalled by a \n25 per cent vote for the Front National in France and armed right-wingers haranguing migrant kids on \nCalifornia’s border with Mexico – is that the populations of the developed world will not accept it. \n \nAllow yourself to imagine the world of 2060 as the \nOECD predicts it: Los Angeles and Detroit look like \nManila today – abject slums alongside guarded skyscrapers; Stockholm and Copenhagen look like the destroyed cities of the American rust belt; the middle-income job has disappeared. Capitalism will \n\n \n37"}
{"text": "37\n\nbe in its fourth decade of stagnation. \n \nEven to achieve this glittering future, says the OECD, we have to make labour ‘more flexible’ and the economy more globalized. We will have to privatize higher education – for the cost of expanding it to meet the demand for graduates would bankrupt many states – and assimilate tens of millions of migrants into the developed world. \n \nAnd as we struggle with all this, it is likely that the current means of financing the state will evaporate. \nThe OECD points out that the polarization of populations into high-and-low-income groups will render income taxes ineffective. We will need – as \nThomas Piketty suggests – to tax wealth instead. The problem here is that assets – whether they be a star racehorse, a secret bank account or the copyright on the Nike swoosh – tend to be held in jurisdictions dedicated to avoiding wealth taxes, even if anybody had the will to raise them, which they currently don’t. \n \nIf things do not change, says the OECD, it is realistic to expect stagnation in the West, a slowing pace of growth in emerging markets and the likely bankruptcy of many states. \n \nSo what’s more likely is that at some point one or more countries will quit globalization, via"}
{"text": "protectionism, debt write-offs and currency manipulation. Or that a de-globalization crisis originating in diplomatic and military conflict spills over into the world economy and produces the same results. \n \nThe lesson from the OECD’s report is that we need a complete system redesign. The most highly educated generation in the history of the human race, and the best connected, will not accept a future of high inequality and stagnant growth. \n \nInstead of a chaotic race to de-globalize the world, and decades of stagnation combined with rising inequality, we need a new economic model. To design it will involve more than an effort of utopian thinking. Keynes’s genius in the mid-1930s was to understand what the crisis had revealed about the existing system: that a workable new model would have to be built around the permanent inefficiencies of the old one, which mainstream economics could not see. \n \nThis time the problem is even bigger. \n \nThe central premise of this book is that, alongside the long-term stagnation problem arising from the financial crisis and demographics, information technology has robbed market forces of their ability to create dynamism. Instead, it is creating the \n\n \n38"}
{"text": "38\n\nconditions for a postcapitalist economy. It may not be possible to ‘rescue’ capitalism, as Keynes did with radical policy solutions, because its technological foundations have changed. \n \nSo before we demand a ‘Green New Deal’, or stateowned banks, or free college education, or long-term zero interest rates, we have to understand how they might fit into the kind of economy that is emerging. \nAnd we are very badly equipped to do this. An order has been disrupted but conventional economics has no idea of the magnitude of the disruption. \n \nTo go forward we need a mental image smaller than \n‘the financial autumn of a failing empire’, but bigger than a theory of boom-bust cycles. We need a theory that explains why, in the evolution of capitalism over the\n past\n two\n centuries,\n big\n moments\n of\n metamorphosis have occurred, and how exactly technological change recharges the batteries of capitalist growth. \n \nWe need, in short, a theory that fits the current crisis into a picture of capitalism’s overall destiny. The search for it will take us beyond conventional economics, and way beyond conventional Marxism. It begins in a Russian prison cell in 1938. \n \n \n\n \n39"}
{"text": "39\n\n2 Long Waves, Short Memories \n \nThe wave-form is beautiful. The sound of the ocean beating against the sand is evidence that order exists in nature. \n \nWhen you consider the physics of a wave-form, it becomes even more beautiful. It is matter displaying the tendency to invert: the energy that makes the wave rise is the same energy that makes it fall. \n \nWhen you consider the mathematical properties of the wave-form, it becomes more fascinating still. \nFifteen hundred years ago, an Indian mathematician discovered that if you plot every possible ratio between two sides of a triangle it produces a wavelike pattern. Medieval scholars called it a ‘sine’. \nToday we call the smooth, repetitive waves found in nature sine waves. An electrical current moves in the form of a sine wave; so does sound; so does light. \n \nAnd there are waves within waves. To a surfer, waves seem to come in sets, growing in size, so that the sixth or seventh is the big one that you want to catch. \nIn fact, this is just the result of a longer, flatter wave moving ‘through’ the short ones. \n \nThis relationship – of long waves to short ones – is a source of order in acoustics. For musicians the harmonics created by short waves within longer"}
{"text": "waves are what gives each instrument its particular sound; music is in tune when long and short waves are in strict mathematical proportion. \n \nWaves are ubiquitous in nature. In fact, at the subatomic level, the wave-like movement of a particle is the only way we can know it exists. But waves also exist within big, complex and unnatural systems – such as markets. For those who analyse stock markets, the wave-form has become like a religious icon: they use tools to filter out the ‘noise’ of daily fluctuations to produce a predictive curve. \n‘Peaks’ and \n‘troughs’ have become everyday economic terms. \n \nBut in economics the wave-form can be dangerous. It can imply order and regularity where there is none. \nA sound wave simply decays to silence; but waves generated from random data become distorted and disrupted after a time. And the economy is a world of complex, random events, not simple waves. \n \nIt was the wave-chart experts of the last boom who failed to predict the slump. In surfing terms, they were looking at waves instead of sets; sets instead of tides; tides instead of the tsunami that was about to hit them. We think of a tsunami as a big wave: a wall of water. In fact a tsunami is a long wave: it swells and it keeps on coming. \n \n\n \n40"}
{"text": "40\n\nFor the man who discovered their existence in economics, long waves proved fatal. \n \nDEATH BY FIRING SQUAD \n \nThe prisoner shuffles; he can’t walk. He is partially blind, has chronic heart disease and clinical depression. ‘There is no way that I can force myself to think systematically,’ he writes. ‘To think scientifically at all without actively working on materials and books, and with headaches, is very difficult.’1 \n \nNikolai Kondratieff had spent eight years as a political prisoner in Suzdal, east of Moscow, reading only the books and newspapers permitted by Stalin’s secret police. He had shivered in winter and sweltered in summer but his ordeal would soon be over. On 17 September 1938, the day his original sentence expired, Kondratieff was tried a second time, convicted of anti-Soviet activity and executed in his cell, by firing squad. \n \nThus perished one of the giants of twentieth-century economics. In his time, Kondratieff ranked alongside globally influential thinkers such as Keynes, \nSchumpeter, Hayek and Gini. His ‘crimes’ were fabricated. An underground ‘Peasant Labour Party’, of which he was supposed to be leader, did not exist."}
{"text": "Kondratieff’s real crime, in the eyes of his persecutors, was to think the unthinkable about capitalism: that instead of collapsing under crisis, capitalism generally adapts and mutates. In two pioneering works of data-mining he showed that, beyond short-term business cycles, there is evidence of a longer, fifty-year pattern whose turning points coincide with major structural changes within capitalism and major conflicts. Thus, these moments of extreme crisis and survival were not evidence of chaos but of order. Kondratieff was the first person to show the existence of long waves in economic history. \n \nThough it was later popularized as a ‘wave-theory’, \nKondratieff’s most valuable insight was to understand why the global economy goes through sudden change, why capitalism hits structural crisis, and how it morphs and mutates in response. He showed us why business ecosystems that have lasted for decades can suddenly implode. He used the term \n‘long cycle’ rather than ‘wave’ because cycles in scientific thought create a sub-language that is highly useful: we speak of phases, states and their sudden alternation. \n \nKondratieff studied industrial capitalism. Though others claim to have found long waves in prices going back to the Middle Ages, his data series begins with the industrial revolution in the 1770s. \n\n \n41"}
{"text": "41\n\n \nIn Kondratieff’s theory, each long cycle has an upswing lasting about twenty-five years, fuelled by the deployment of new technologies and high capital investment; then a downswing of about the same length, usually ending with a depression. In the ‘up’ phase, recessions are rare; in the ‘down’ phase they are frequent. In the up phase, capital flows to productive industries; in the down phase it gets trapped in the finance system. \n \nThere’s more, but that’s the basic theory. In this chapter I will argue that it is essentially right, but that the present crisis represents a disruption of the pattern – and that signals this is something bigger than the end of a fifty-year cycle. \n \nThe man himself was supremely cautious about the implications of his theory. He never claimed he could predict events – though he did predict the Depression of the 1930s, ten years before it happened. He arranged for his findings to be published alongside a brutal critique and peer-review.2 \n \nBut Stalin’s police had, in a way, understood more about Kondratieff’s theory than he did himself. They understood that – if pursued to its conclusion – it would bring Marxism face to face with a dangerous proposition: that there is no ‘final’ crisis of capitalism. There can be chaos, panic and revolution"}
{"text": "but, on the basis of \nKondratieff’s evidence, capitalism’s tendency is not to collapse, but rather, to mutate. Huge swathes of capital can be destroyed, business models can be scrapped, empires can be liquidated in global wars, but the system survives – albeit in a different form. \n \nTo the orthodox Marxism of the 1920s, Kondratieff’s explanation of what caused these transformations was equally dangerous. The events that seem to cause the big turning points – wars, revolutions, discovery of new gold deposits and new colonies – were, he said, mere effects generated by the demands of the economy itself. Humanity, even as it tries to shape economic history, is relatively powerless over the long term. \n \nFor a time in the 1930s, long-wave theory became influential in the West. The Austrian economist \nJoseph Schumpeter produced his own theory of business cycles, popularizing the term ‘Kondratieff \nWave’. But once capitalism stabilized after 1945, long-wave theory seemed redundant. Economists believed state intervention could flatten out even the minor ups and downs of capitalism. As for a fifty-year cycle, the guru of Keynesian economics, Paul \nSamuelson, dismissed it as ‘science fiction’.3 \n \nAnd when the New Left tried to revive Marxism as a critical social science in the 1960s, they had little \n\n \n42"}
{"text": "42\n\ntime for Kondratieff and his waves; they were looking for a theory of capitalist breakdown, not survival. \n \nOnly a few diehards, mainly investors, remained obsessed with Kondratieff. In the 1980s, Wall Street analysts turned his careful provisional findings into a bunch of crude, predictive mumbo-jumbo. In place of his complex data, they drew simple lines, showing a wave with a stylized shape: a surge, a plateau, a crisis and a collapse. They called it the ‘K-Wave’. \n \nIf Kondratieff was right, these investors said, the economic recovery that began in the late 1940s was the start of a fifty-year cycle, which meant that sometime around the end of the 1990s there should be a depression. They built complex investment strategies to hedge against the catastrophe. And then they waited … \n \nWHAT KONDRATIEFF REALLY SAID \n \nIn 2008, what the investors were waiting for finally happened – though, for reasons we’ll come to, ten years later than expected. \n \nNow, people in the mainstream are once again interested in long cycles. As it dawned on them that the Lehman crisis was systemic, analysts began to look for patterns produced by the interplay of tech innovation and growth. In 2010, economists at"}
{"text": "Standard Chartered announced that we were in the middle of a global ‘supercycle’.4 Carlota Perez, an \nAnglo-Venezuelan economist and follower of \nSchumpeter, harnessed wave-theory to promise a new ‘golden age’ for capitalism if it could only shrug off financial panic and return to the state-funded innovation process that produced the post-war boom.5 \n \nBut to use Kondratieff’s insight properly we have to understand what he really said. His original research, in the 1920s, was based on data for five advanced economies between 1790 and 1920. He did not track \nGDP directly but interest rates, wages, commodity prices, coal and iron production and foreign trade. \nUsing the most advanced statistical techniques of his time – and two assistants whose job-title was \n‘computer’ – he established a trend line out of the raw data. He divided the data against population size and smoothed it out using a nine-year ‘moving average’ to filter out random fluctuations and shorter cycles. \n \nThe result was a collection of charts that look like shallow sine waves. They show the first long cycle, beginning with the emergence of the factory system in Britain in the 1780s and ending around 1849. Then, a much clearer second wave starts in 1849, coinciding with the global deployment of railways, steam ships and the telegraph, before entering its downswing \n\n \n43"}
{"text": "43\n\nphase, with the so-called ‘Long Depression’ after \n1873, and ending sometime in the 1890s. \n \nBy the early 1920s, Kondratieff believed there was a third cycle under way. It had reached its peak and begun its downswing, probably sometime between \n1914 and 1920. But this downswing was nowhere near finished. As a result, he predicted, the political crisis that consumed Europe between 1917 and 1921 would not lead to immediate economic collapse. A shaky recovery was possible, Kondratieff argued, before a depression yet to come. This was completely borne out by events. \n \nUnlike today’s Wall Street analysts, Kondratieff was not ultimately interested in the shapes of the waves themselves. He saw the sine waves he’d plotted on to graph paper as evidence of something deeper happening in reality: a succession of alternating \n‘phases’ which, for our purposes, are the most useful tools to understand the fifty-year cycles.6 \n \nLet’s consider in more depth these phases as \nKondratieff describes them. The first, up, phase typically begins with a frenetic decade of expansion, accompanied by wars and revolutions, in which new technologies that were invented in the previous downturn are suddenly standardized and rolled out. \nNext, a slowdown begins, caused by the reduction of capital investment, the rise of savings and the"}
{"text": "hoarding of capital by banks and industry; it is made worse by the destructive impact of wars and the growth of non-productive military expenditure. \nHowever, this slowdown is still part of the up phase: recessions remain short and shallow, while growth periods are frequent and strong. \n \nFinally, a down phase starts, in which commodity prices and interest rates on capital both fall. There is more capital accumulated than can be invested in productive industries, so it tends to get stored inside the finance sector, depressing interest rates because the ample supply of credit depresses the price of borrowing. Recessions get worse and become more frequent. Wages and prices collapse, and finally a depression sets in. \n \nIn all this, there is no claim as to the exact timing of events, and no claim that the waves are regular. \nKondratieff emphasized that each long wave takes place ‘under new concrete-historical conditions, at a new level in the development of the productive forces, and hence is by no means a simple repetition of the preceding cycle’.7 It is, in short, more new than déjà vu. \n \nNow comes Kondratieff’s most controversial point. \nHe noticed that the start of each fifty-year cycle was accompanied by trigger events. I will quote him in full, despite the old-fashioned language, because the \n\n \n44"}
{"text": "44\n\nparallels with the present are striking: \n \nDuring roughly the first two decades before the beginning of the rising wave of a long cycle, we observe an invigoration of technical inventions. \nBefore and during the beginning of the rising wave, we observe the broad application of these inventions to industrial practice, due to the reorganisation of production relations. The beginning of the long cycles usually coincides with an expansion of the orbit of world economic relationships. Finally the beginnings of the last two successive cycles were preceded by major changes in the extraction of precious metals and in monetary circulation.8 \n \nIf we put that into modern English we get the following. The start of a long cycle sees: \n the rollout of new technologies \n the rise of new business models \n new countries dragged into the global market \n a rise in the quantity and availability of money. \n \nThe relevance of this list to us is clear: it describes very well what happened to the global economy between the mid-1990s and the Lehman crash. But \nKondratieff was convinced such phenomena were not"}
{"text": "causes, but only triggers. ‘We are no way inclined to think that this provides any form of explanation for the causes of long cycles,’ he insisted.9 \n \nKondratieff was determined to find the cause of long cycles in the economy, not in technology or global politics. And he was right. But in the search for it he relied on theories that had been advanced by Karl \nMarx to explain the shorter, ten-year business cycles of the nineteenth century: namely, the exhaustion of capital investment and the need for reinvestment. \n \nIf, he argued, the ‘regular’ crises that come along every decade are the result of the need to replace tools and machines, then fifty-year crises are probably caused by ‘the wear and tear, replacement and increase in those basic capital goods requiring a long period of time and tremendous investment for their production’.10 He had in mind, for example, the canal boom of the late eighteenth century and the railway boom of the 1840s. \n \nIn Kondratieff’s theory, a long wave takes off because large amounts of cheap capital have been accumulated, centralized and mobilized in the financial system, usually accompanied by a rise in the supply of money, which is needed to fund the investment boom. Grandiose investments are begun – canals and factories in the late eighteenth century, railways and urban infrastructures in the mid-\n\n \n45"}
{"text": "45\n\nnineteenth century. New technology is deployed and new business models created – leading to a struggle for\n new\n markets\n –\n which\n stimulates\n the\n intensification of wars as rivalries over colonial settlements increase. New social groups associated with the rising industries and technologies clash with the old elites, producing social unrest. \n \nSome of the details are obviously specific to each particular cycle, but what’s important in \nKondratieff’s thesis is the argument about cause and effect. Takeoff is caused by capital accumulating faster than it is invested during the previous depression phase. One effect of this is the search for an expanded supply of money; another is the increased availability of new, cheaper technologies. \nOnce a new growth spurt begins, the effect is a spate of wars and revolutions. \n \nKondratieff’s insistence on economic causes and political/technological effects would come under attack from three directions. First, from Marxists, who insisted that the major turning points in capitalism could only be caused by external shocks. \nSecondly, from Schumpeter, his contemporary, who argued that long waves are driven by technology, not the rhythms of capital investment. A third set of critics said that in any case Kondratieff’s data was at fault and that evidence of waves was overstated."}
{"text": "But Kondratieff was right – and his arguments about causation brilliantly describe what has happened to the economy since 1945. If we can fill in the gaps in \nKondratieff’s theory we come close to understanding not only how capitalism adapts and morphs in response to crisis, but why this capacity to adapt might reach its limits. I will argue in Part II that we are living through a significant and likely permanent disruption of the patterns industrial capitalism has exhibited for 200 years. \n \nFirst, though, the critics have to be answered. \n \nTHE IMAGINARY CURVE \n \nIn 1922, the publication of Kondratieff’s first outline of long cycles sparked an immediate controversy. \nLeon Trotsky, at the time one of the top three leaders of Russian communism, wrote that, if fifty-year cycles existed, ‘their character and duration are determined not by the internal interplay of capitalist forces but by those external conditions through whose channel capitalist development flows’.11 \n \nIn the early twentieth century, revolutionary \nMarxists had become obsessed with the idea that human action – the ‘subjective will’ – was more important than economics. They felt trapped by economics, which had become the property of moderate socialists who believed revolution was \n\n \n46"}
{"text": "46\n\nimpossible. Kondratieff, Trotsky insisted, had got things the wrong way around: \n \nThe acquisition by capitalism of new countries and continents, the discovery of new natural resources, and, in the wake of these, such major facts of \n‘superstructural’ order as wars and revolutions, determine the character and the replacement of ascending, stagnating or declining epochs of capitalist development.12 \n \nIt may seem strange to those who know Marxism only as a form of economic determinism, but Trotsky was here insisting that political conflict between nations and classes was more important than economic forces. Instead of the long waves, Trotsky argued that Soviet economics should concentrate on explaining the \n‘entire curve of capitalist development’, from birth to takeoff to decline: that is, its whole history. Long waves were interesting, but to those who desired the end of capitalism, the most vital pattern of all was capitalism’s complete lifecycle, which must surely be finite. \n \nMarxists had by now evolved their own explanation of the big mutation in business structures after 1890 \n– which they dubbed ‘imperialism’ and which, they presumed, was the final or ‘highest’ stage capitalism could reach. So, confronted with Kondratieff’s data, \nTrotsky too drew a curve – a curve entirely the"}
{"text": "product of his imagination. It showed the takeoff and decline of an imagined capitalist country over ninety years. The purpose of the chart, Trotsky explained, was to show what a full and painstaking computation of the data might produce. According to him, once you understood the trend-line of a capitalist economy you could understand whether a fifty-year cycle – if it existed at all – was part of the overall upswing, downswing or the end. Trotsky made no apology for the imaginary nature of his curve. The data was not yet good enough to draw a real one, he said, though with work it might be done. \n \nTrotsky’s 1922 attack was used then, and has been used since, to refute the idea of long cycles. But it does not. It simply says they are (a) not likely to be regular, caused as they are by external shocks; and \n(b) need to be fitted into a bigger, single wave-form that is the rise and decline of capitalism itself. Put another way, Trotsky was calling for a better and more historic definition of the ‘trend’ against which the fifty-year cycles were computed. \n \nThis in itself was logical. With all trends, statisticians look for what they call a ‘trend break’: a clear point where the curve stops rising, flattens out and prepares for a fall. The search for a trend break within capitalism was to obsess left-wing economists throughout the twentieth century – and ultimately elude them. \n\n \n47"}
{"text": "Meanwhile Kondratieff had been busy. \n \nA COLD ROOM IN MOSCOW \n \nIn January 1926, Kondratieff published his definitive work, Long Cycles of the Conjuncture. On 6 February, the cream of \nSoviet economics gathered at \nKondratieff’s think tank, the \nInstitute for \nConjuncture, above Tverskaya Street in Moscow, to rip it to shreds. \n \nThe verbatim record of the meeting contains none of the fear and irrationality that Stalin’s purges would soon inject into Soviet academic life. The participants speak freely and harshly. They pursue the same three lines of attack that have dominated criticism of \nKondratieff ever since: that his statistical methods were wrong; that he’d misunderstood the causes of the waves; and that the political conclusions were unacceptable. \n \nFirst, Kondratieff’s main opponent, economist Dmitry \nOparin, argued that the method he had used to smooth out shorter cycles was false, and had distorted the results. In addition, long-term data on the rise and fall of savings did not support \nKondratieff’s theory. \n \nThen the seminar turned to the issue of cause-andeffect. The economist V. E. Bogdanov argued that, instead of the rhythm of the long cycles being dictated by capital investment, it must be dictated by innovation. (This makes him the first person to reduce the long-cycle theory to a history of technological innovation, but not the last.) Bogdanov, however, raised a valid point. It was not logical, he argued, that the cost of building big things such as canals, railways or steel mills should dictate the rhythm of the world economy over fifty years. The objection to a capital-driven cycle led him to propose a tech-driven one, and on this basis he then advanced a more rigorous version of Trotsky’s ‘external shock’ argument. \n \nIf long waves did exist, they must, according to"}
{"text": "If long waves did exist, they must, according to \nBogdanov, be caused by the ‘random intersection of two essentially causal series’: the internal dynamics of capitalism and those of the external, non-capitalist environment.13 For example, the crisis of noncapitalist societies such as China and the Ottoman \nEmpire in the late nineteenth century created new openings for \nWestern capital; the agrarian backwardness of a country like Russia shaped the growth of its capitalist sector, forcing it to seek funds from France and Britain. \n \nBogdanov had a point. Kondratieff’s theory assumed that the rhythms of capitalism exert a one-way gravitational pull on the non-capitalist world. In fact,"}
{"text": "48\n\nthe two constantly interact, and any synthetic version of Kondratieff’s theory would have to take account of that. \n \nTowards the end of the seminar, a long-time \nCommunist Party hack, the agrarian economist \nMiron Nachimson, weighed in on the political implications of long-wave theory. The obsession with long waves, he said, was ideological. Its purpose was to justify crisis as a normal state of affairs; to say that \n‘we are dealing with an essentially perpetual movement of capitalism, first upwards and then downwards, and that it is not appropriate to dream of social revolution yet’. Long cycles, Nachimson realized, would pose a big theoretical challenge to \nBolshevism, whose premise was capitalism’s imminent doom.14 \n \nThe debate gets close to the heart of the problem with Kondratieff’s work: \n \nHe saw the dynamics of capital investment as the primary cause of fifty-year crises. Yet his account of these dynamics was not sophisticated. \n \nHe assumed the non-capitalist world was the passive bystander to capitalist wave patterns when it was not. \n \nAt this point, though he saw each wave as a more"}
{"text": "complicated version of the next, he failed to situate the role of long waves within the ultimate destiny of capitalism. \n \nAnd there was another, related, problem with \nKondratieff’s work: the data problem. It has pursued long-cycle theory all the way through from the era of the slide rule to that of the Linux box. We must consider it here because the data problem has acted like a ‘no entry’ sign to Kondratieff’s work for a generation. \n \nTHE CHALLENGE OF RANDOM NUMBERS \n \nIt’s a mark of Kondratieff’s ambition that the research group he ran employed one of the great mathematicians of the twentieth century, Eugen \nSlutsky. And while Kondratieff wrestled with real data, Slutsky was engaged in a project of his own, using random numbers. \n \nSlutsky showed that, by applying a moving average to random data, you can easily generate wave-patterns that look like real economic facts. To prove the point, he produced a wave-pattern from random lottery numbers and superimposed it on to a chart of British growth statistics: when the one was squashed down on to the other, the shapes looked remarkably similar. In statistics, this is known as the ‘YuleSlutsky Effect’, and is now understood to mean that \n\n \n49"}
{"text": "49\n\nthe very act of smoothing out data generates spurious results. However, Slutsky believed the opposite. He believed that the emergence of regular wave-patterns from random events was real15 – not just in economics but in nature: \n \nIt seems probable, that an especially prominent role is played in nature by the process of moving summation with weights of one kind or another, where the magnitude of each consequence is determined by the influence, not of one, but of a number of the preceding causes, as for instance, the size of a crop is determined, not by one day’s rainfall, but by many.16 \n \nIn other words, raindrops fall randomly into a square kilometre, but at the end of the season you have a crop yield that you can measure against last year’s. \nThe cumulative impact of random events can produce regular, cyclical patterns. \n \nBy the time Slutsky wrote this, Kondratieff was becoming dangerous to know. In 1927 conflicts within the \nSoviet bureaucracy erupted into expulsions and street fighting. Historian Judy Klein points out that it would have been easy for Slutsky to disown Kondratieff, who was under suspicion as an avowed market socialist. Instead, he supported \nKondratieff’s basic theory.17"}
{"text": "In fact, Slutsky’s experiment added a crucial insight to long-wave theory. He noted that waves generated by filtering random data do not repeat for ever. As he computed them over time, the patterns would suddenly break down, an event he dubbed ‘regime change’: ‘After a more or less considerable number of periods every regime becomes disarranged, the transition to another regime occurring sometimes rather gradually, sometimes more or less abruptly, around certain critical points.’18 \n \nTo anybody interested in the long-range patterns in economics, the challenge posed by \nSlutsky’s observation is clear. First, long waves may not be traceable to a tangible cause – whether it be innovation, external shocks or the rhythms of capital investment. They may just be a regular feature of any complex economic system over time. Secondly, whatever the cause, we should expect regular wave patterns to break down and reset themselves. \n \nSlutsky himself believed this pattern of sudden breakdown could operate at two levels: inside the ten-year business cycle and across the fifty-year long cycles. But his work raises a third possibility. If industrial capitalism has produced a sequence of fifty-year waves over a period of more than 200 years, then maybe at some point this too breaks down, inaugurating a regime change that leads to a whole different pattern. \n\n \n50"}
{"text": "50\n\n \nIn the past twenty years there has been a stats-driven backlash against Kondratieff. Various modern studies claim to show that, if better smoothing-out techniques are used, Kondratieff’s waves simply disappear, or become patchy. Others correctly point out that the long-term price fluctuations observed within the first three waves disappear once a sophisticated global marketplace emerges after \n1945.19 \n \nHowever, given the massive amount of extra data and better methods that we possess, it should be possible to detect Kondratieff waves in the global growth statistics. \n \nIn 2010, the Russian researchers Korotayev and Tsirel did just that.20 They used a technique called \n‘frequency-analysis’ to show convincingly that there are powerful fifty-year pulses in the GDP data. For the post-1945 period, they show that even the raw data contains clear evidence of an up phase after \n1945 and a prolonged down phase beginning in 1973. \n \nIn fact, using the IMF’s definition of recession (six months during which global growth dips below 3 per cent), they calculate that, while there were no recessions for the period 1945–73, there have been six recessions since 1973. They are confident that the \nKondratieff wave is present in world GDP figures"}
{"text": "after 1870, and observable in Western economies before that. \n \nThere is more evidence for the existence of long cycles in the work of Cesare Marchetti, an Italian physicist who analysed historical data on energy consumption and infrastructure projects. The result, he concluded in 1986, ‘very clearly reveals cyclic or pulsed behaviour’ in many areas of economic life, with cycles lasting roughly fifty-five years.21 \n \nMarchetti rejects the idea that these are waves, or primarily economic – preferring to call them longterm ‘pulses’ in social behaviour. But, he says, signals that are unclear in economics ‘become crystal clear when the “physicals” are analysed’. \n \nMarchetti says that the clearest evidence for long cycles lies in the pattern of investment in physical communication ‘grids’. Taking canals, rail, paved roads and airline networks as his examples, he showed how the build-out of each peaked roughly fifty years after the previous technology had done so. \nOn this basis, he predicted that a new type of grid should appear around the year 2000. Though writing a mere fourteen years before the millennium he could not guess what it would be. Today we have the answer: the information network. \n \nThere is, then, physical and economic evidence that a \n\n \n51"}
{"text": "51\n\nfifty-year pattern exists. The wave shapes generated by such a pattern, or pulse, are of secondary importance to the fact of the pattern’s existence. To an economist they indicate deeper processes at work \n– just as for the astrophysicist a black hole can be detected only by the movement of matter around it. \n \nAnd here’s why it’s important. Kondratieff gave us a way of understanding mutations within capitalism. \nLeft-wing economics had been looking for a process that led only to breakdown. Kondratieff showed how the threat of breakdown usually leads to adaptation and survival. \n \nThe problem with Kondratieff remains his account of the economic force that drives the cycle; and how this relates to the ultimate destiny and longevity of the system. It is this we have to fix. \n \nSAVING KONDRATIEFF \n \nI once gave a lecture on Kondratieff to 200 economics students at a British university. They had not a clue who, or what, I was talking about. ‘Your mistake,’ said an academic to me after the talk, ‘was to mix micro- and macro-economics. They are just not used to that.’ Another lecturer, whose job it was to teach economic history, had never heard of Kondratieff. \n \nBut they’d heard of Josef Schumpeter. In Business"}
{"text": "Cycles (1939), Schumpeter argued that capitalism is shaped by interlocking wave-cycles, ranging from a short-wave three- to five-year cycle produced by the build-up of stocks inside businesses, through to the fifty-year waves Kondratieff had observed. \n \nIn a tortuous logical exercise, Schumpeter ruled out the credit cycle, external shocks, changes in taste and what he termed ‘growth’ as causes of the fifty-year cycle. Instead he argued: ‘Innovation is the outstanding fact in the economic history of capitalist society and … is largely responsible for most of what we would at first sight attribute to other factors.’22 He then supplied a detailed history of each of \nKondratieff’s waves as an innovation cycle: the first is triggered by the invention of the factory system in the 1780s, the second driven by railways from 1842, the third by a cluster of innovations we now call the \nSecond Industrial Revolution, in the 1880s and 90s.23 \n \nSchumpeter took Kondratieff’s wave-theory and made it highly attractive to capitalists: in his version the entrepreneur and the innovator drive each new cycle. Conversely, periods of breakdown are the result of innovation becoming exhausted, and capital being hoarded in the finance system. \nFor \nSchumpeter, crisis is a necessary feature of the capitalist system, in that it promotes the ‘creative destruction’ of old and inefficient models. \n \n\n \n52"}
{"text": "52\n\nAnd though Kondratieff was largely forgotten, \nSchumpeter’s work has lived on as a kind of religious insight: a techno-determinist account of boom and bust that mainstream economists can turn to at times of crisis, when their normative beliefs fail. \n \nThe most prominent modern follower of Schumpeter, \nCarlota Perez, has used the tech-driven theory to urge policymakers to give state support to info-tech, biotech and green energy – with the promise of a new \n‘golden age’ to follow sometime in the 2020s, once the next wave takes off. \n \nPerez added some refinements to wave-theory that are useful for understanding the present phase. The most important is her idea of the ‘techno-economic paradigm’. It is, she argues, not enough for there to be a cluster of innovations at the start of each wavecycle, nor for these innovations merely to interact with each other. A ‘new common sense, guiding the diffusion of each revolution’ has to emerge, a recognizable ‘logic of the new’ that enables the replacement of one set of technologies and business practices with another. \n \nBut by dating the waves from the invention of key technologies, not their rollout, Perez departs both from Kondratieff and Schumpeter. And she proposes a different causal sequence: innovators invent, financiers get excited and speculate, it all ends in"}
{"text": "tears and the state moves in, regularizing the situation so that a golden age of high growth and productivity can occur. \n \nPerez’s supporters say this date sequence is just a repackaging of Schumpeter, with the start-point of each wave dragged twenty-five years earlier. But it is more than that. For her, the primary focus of longwave theory is \n‘the irruption and gradual assimilation of each technological revolution’, not the upswings and downswings in GDP that were the focus for Kondratieff.24 \n \nAs a result, she is left with all kinds of consistency problems. Why is the fourth wave (1909–71) nearly seventy years long? Because the policy response to the 1930s Depression did not bear fruit until 1945, she answers. \nWhy does the clear sequence \n‘innovation, bubble, bust’ happen twice between 1990 and 2008? Again, she answers, because of policy mistakes. \n \nPerez’s version of wave-theory stresses the response of governments at crisis points, but puts very little emphasis on the struggles between classes or the distribution of wealth. In an almost pure inversion of \nKondratieff, the economics are driven by technology, and technology is driven by governments. \n \nThe attraction of the tech-driven wave-theory is that \n\n \n53"}
{"text": "53\n\nthe evidence for it is tangible: clusters of innovation do take place before the start of long waves, and their synergies can be documented. It is materialist, in that it sees revolutions and changes in social attitudes as the product of something deeper. New technologies bring to power what Schumpeter called ‘new men’ – who in turn bring with them their own tastes and norms of consumption. \n \nBut Kondratieff was right to reject technology as the driver of big change. It is adequate for describing the start of fifty-year cycles but does not fully explain why the clustering of inventions takes place, nor why a new social paradigm emerges – nor indeed why the wave ends. \n \nIf we stick with Kondratieff, and extend his sequence of long cycles to the present, drawing on Marchetti’s \n‘physicals’, and much better data than that which was available in the 1920s, we can draw the following outline. \n \nIndustrial capitalism has gone through four long cycles, leading to a fifth whose takeoff has stalled: \n \n1790–1848: The first long cycle is discernible in the \nEnglish, French and US data. The factory system, steam-powered machinery and canals are the basis of the new paradigm. The turning point is the depression of the late \n1820s. \nThe \n1848–51"}
{"text": "revolutionary crisis in Europe, mirrored by the \nMexican War and Missouri compromise in the USA, forms a clear punctuation point. \n \n1848–mid-1890s: The second long cycle is tangible across the developed world and, by the end of it, the global economy. Railways, the telegraph, ocean-going steamers, stable currencies and machine-produced machinery set the paradigm. The wave peaks in the mid-1870s, with financial crisis in the USA and \nEurope leading to the Long Depression (1873–96). \nDuring the 1880s and 90s, new technologies are developed in response to economic and social crises, coming together at the start of the third cycle. \n \n1890s–1945: In the third cycle heavy industry, electrical engineering, the telephone, scientific management and mass production are the key technologies. The break occurs at the end of the First \nWorld War; the 1930s Depression, followed by the destruction of capital during the Second World War terminate the downswing. \n \nLate-1940s–2008: In the fourth long cycle transistors, synthetic materials, mass consumer goods, factory automation, nuclear power and automatic calculation create the paradigm – producing the longest economic boom in history. The peak could not be clearer: the oil shock of October 1973, after which a long period of instability takes place, but no major \n\n \n54"}
{"text": "54\n\ndepression. \n \nIn the late–1990s, overlapping with the end of the previous wave, the basic elements of the fifth long cycle appear. It is driven by network technology, mobile communications, a truly global marketplace and information goods. But it has stalled. And the reason it has stalled has something to do with neoliberalism and something to do with the technology itself. \n \nThis is just an outline: a list of start- and end-points, technology clusters and significant crises. To go any further, we need to understand the dynamics of capital accumulation better than Kondratieff did, and in ways the techno-theorists barely touch. We need not only to understand that capitalism mutates but also to understand what within the economy drives the mutations, and what might limit them. \n \nKondratieff gave us a way to understand what systems theorists call the ‘meso’ level in economics: something between an abstract model of the system and its concrete history. He left us a better way to understand its mutations than the theories advanced by twentieth century followers of Marx, who focused on external factors and doom scenarios. \n \nWe are not done with Kondratieff yet. But to complete what he tried to do we have to dive into a \n\nproblem that has obsessed economics for more than a century: what causes crisis. \n \n \n\n \n55"}
{"text": "problem that has obsessed economics for more than a century: what causes crisis. \n \n \n\n \n55\n\n3 Was Marx Right? \n \nIn 2008 something bizarre happened to Karl Marx: \n‘He’s Back!’ shouted a headline in the London Times. \nThe German publishers of Marx’s Capital reported a \n300 per cent increase in sales after a government minister declared his ideas ‘not so bad’. Meanwhile in \nJapan, a manga version of Capital went viral. In \nFrance Nicolas Sarkozy was photographed leafing through the French edition of Marx’s masterpiece. \n \nThe catalyst for Marx-mania was, of course, the financial crisis. Capitalism was collapsing. Marx had predicted it so he should be deemed right, or reappraised, or at least allowed some posthumous schadenfreude. \n \nBut there’s a problem. Marxism is both a theory of history and a theory of crisis. As a theory of history it is superb: armed with an understanding of class, power and technology, we can predict the actions of powerful men before they know what they’re going to do themselves. But as a theory of crisis, Marxism is flawed. If we are going to utilize Marx in the present situation, we need to understand his limitations – and the theoretical mess his followers got into as they tried to overcome those limitations. \n \nThese are not dead questions. The more Marx’s bearded face pops up in the panicked pages of"}
{"text": "mainstream newspapers, and the deeper the social catastrophe inflicted on the youth of tomorrow, the greater the chance becomes that they will try to repeat the failed experiments of Marx’s followers: \nBolshevism and the forced-march abolition of the market. The premise of this book – that there is a different route beyond capitalism, and different means to achieve it – demands we deal with the \nMarxist theory of crisis here. \n \nSo what’s the problem? \n \nMarx understood that capitalism is an unstable, fragile and complex system. He recognized that class gives different agents in the market unequal power. \nBut Marxism underestimated capitalism’s capacity to adapt. \n \nThe man himself had witnessed only one global adaptation: the upswing of the second long wave in the two decades following the 1848 revolution. \nTragically, by the time his followers were in the middle of the third long wave, Marxist economics had stopped evolving as an effective theory of systems. \n \nIn the end, three general features of complex adaptive systems were to challenge Marxism. First, such systems tend to be ‘open’ – that is, they thrive on contact with the world outside. Second, they \n\n \n56"}
{"text": "56\n\nrespond to challenges by innovating and transforming in unpredictable ways, with each innovation producing an intricate new set of opportunities for growth and expansion within the system. Third, they generate ‘emergent’ phenomena, which can only be studied at a higher level than the workings of the system itself. For example, the behaviour of an ant colony might be a product of the ant’s genetic code, but it has to be studied as behaviour, not genetics. \n \nMarxism was, in a way, the most systematic study ever attempted of emergent phenomena, but was constantly confused as to their nature. Only in the \n1970s, when the idea of ‘relative autonomy’ arrived in Marxist economics, did the discipline begin to understand that not all layers of reality are a simple expression of the layers beneath them. \n \nIn this chapter, I will show how for the past 100 years capitalism’s adaptive nature has confused not only \nMarxism but the wider left. Yet the original insight of \nMarx’s \nCapital, which describes how market mechanisms lead to breakdown, remains not only valid but essential for understanding the big adaptations. \n \nMarx’s theory of crisis, when properly understood, provides a better explanation than Kondratieff for what drives the major mutations – and why they"}
{"text": "might stop occurring. But the Marx we are concerned with here is a twenty-first-century imagination trapped in a nineteenth-century brain. \n \nWHAT MARX SAID … \n \nFor the first eighty years of industrial capitalism, economists were pessimistic about its future. The classic economists – Smith, Say, Mill, Malthus and \nRicardo – were haunted by doubts as to whether it would survive at all. The theme of their work was the limits to capital: the barriers to its expansion, the decline of profit, the fragility of stable growth. \n \nAt the centre of their disputes was the idea that human labour is the source of value and determines the average price of things. This is known as the \n‘labour theory of value’, and in chapter 6 I will explain in detail how it helps us map the transition from capitalism to a non-market economy. \n \nMarx spent his life trying to rectify flaws in the labour-theory, in order to explain the crises and breakdowns early capitalism had been plagued with. \nAccording to Marx, a fully fledged market economy creates inherent instability. For the first time in history, there is the possibility of crisis amid abundance. Things are made that cannot be bought or used – a situation that would have seemed crazy under feudalism or in the ancient world. \n\n \n57"}
{"text": "57\n\n \nMarx also recognized a tension in economics between what is real and what we assume is real. The market is a machine for reconciling the two. The real value of things is dictated by the quantity of work, machinery and raw materials used to make them – all measured in terms of labour value – but this can’t be calculated in advance. Nor can we see it, because the laws of economics work ‘behind the backs’ of everybody involved. \n \nThis tension drives both the small corrections – as when the market stall has too much fruit at closing time – and the big ones, as when the US government is required to bail out Lehman Brothers. It means that when you study a crisis you have to look for what is wrong at a level deeper than the facts presented on the front page of the Wall Street Journal. \n \nMarx argued that in fully fledged capitalism profits have a tendency to converge on the average. So managers – even as their minds tell them they are savagely competing with each other – actually create a discernible average rate of profit in each sector and in the whole economy, against which they set prices and judge performance. Then, via the finance system, they create an aggregate pool of profits into which investors can dip at fairly constant rates of return for any given level of risk. Though the finance sector was small when Marx wrote Capital, he grasped very"}
{"text": "clearly the way finance – in the form of interest – becomes the main mechanism for allocating capital rationally in response to average sectoral risks and rewards. \n \nHe also realized that the ultimate source of profit is work; specifically, the extra value coerced out of employees by the unequal power relationships in the workplace. But there is an inbuilt tendency to replace labour with machinery, driven by the need to increase productivity. Since labour is the ultimate source of profit this will tend, as mechanization spreads across the whole economy, to erode the rate of profit. In a company, sector or whole economy where increasing proportions of capital are invested in machinery, raw materials and other non-labour inputs, you are reducing the scope for labour to generate\n profit.\n Marx\n called\n this\n ‘the\n most\n fundamental law of capitalism’. \n \nHowever, the system reacts to this threat spontaneously: it creates institutions and behaviours that counteract the tendency of the profit rate to fall. \nInvestors switch to new markets where profits are higher; labour costs are driven down by cheapening consumer goods and food; managers search for new sources of cheap labour in foreign countries; or they produce machinery that costs less in labour-terms to make; or they move out of machine-intensive industries into labour-intensive ones; or they pursue \n\n \n58"}
{"text": "58\n\nmarket share (profit size) instead of margins (profit rate). \n \nMarx identified the rise of finance as a more strategic counter-tendency: a proportion of investors begin to accept interest \n– rather than the outright entrepreneurial profit that comes from setting up a company and operating it – as the normal reward for owning large amounts of money. Entrepreneurs will still take one-sided risks, as private capital and hedge funds do today, but large parts of the system are geared to survive on low-risk, low-reward investments via the finance system – which Marx says allows capitalism to go on operating when profits are depressed. \n \nWe must be crystal clear on this: for Marx, these counter-tendencies operate constantly. A crisis happens only when they become exhausted or break down.1 \nThat is, when you run out of cheap labour, or new markets fail to appear, or the finance system can no longer safely hold all the capital that risk-averse investors are trying to store there. \n \nIn summary, Marx argued that crisis is the pressure valve for the system as a whole. It is a normal feature of capitalism and a product of its technological dynamism. \n \nIt can be seen, even from this basic outline, that Marx"}
{"text": "is modelling capitalism as a complex system. Even when it looks stable, capitalism is not in equilibrium: there is a spontaneous breakdown process counterbalanced by numerous spontaneous stabilizers. Crisis theory explains when and why these stabilizers stop working. \n \nAcross the three volumes of Capital, Marx describes several forms of crisis. The first is an overproduction crisis, when too many commodities are chasing too little demand, leaving the profits generated in the production process unable to be realized by selling the goods. Marx also expected crises to emerge from the inefficient flow of capital between sectors: he lived through numerous crises where heavy industry had grown out of step with the consumer goods producing sector, leading to a recession until they rebalance. Then there is crisis triggered by the failure of the counteracting tendencies listed above, leading to a tangible collapse in the profit rate, an investment freeze, layoffs and falling GDP. \n \nFinally, in volume III of Capital, Marx describes how financial crisis happens: credit becomes massively overextended, and then speculation and crime drive it to unsustainable limits where the bust inevitably overcorrects the boom – pushing the economy into a multi-year depression. In one evocative sentence \nMarx anticipated the world of Enron, Bernie Madoff and the wealthy 1 per cent. The main function of \n\n \n59"}
{"text": "59\n\ncredit, he wrote, is to develop exploitation ‘to the purest and most colossal form of gambling and swindling, and to reduce more and more the number of the few who exploit the social wealth’.2 In 2008 it was the parallels between the collapse of finance and the famous passage quoted above that provoked the articles claiming Marx was right. Today, as the financial crisis recedes but real incomes stagnate across the Western world, people are once more saying ‘Marx was right’ – this time on the problem of overproduction, where profits and growth rebound but the workers’ wages do not. \n \nHowever, Marx’s theory of crisis is incomplete. It contains logical flaws that took its supporters a long time to resolve, above all at the point where he tries to connect his abstract model to concrete reality. \nFurthermore, it is a product of its time: Marx could not take into account the major phenomena of the twentieth century – state capitalism, monopolies, complex financial markets and globalization. \n \nIn order for Marx to be right – that is, as anything more than a prophet who said ‘crisis is normal’ – we have to make the theory both internally coherent and consistent with the evidence. We have to finetune it so that it includes the features common to complex adaptive systems which it has struggled with: openness, unpredictable response to danger, and long cycles (which lie somewhere between a"}
{"text": "normal crisis and the final collapse). But even when thus corrected, a theory of cyclical crisis is not enough when faced with the survival-level changes we are exploring in this book. \n \nIn a famous line written in 1859, Marx predicted that \n‘At a certain stage of their development, the material productive forces of society come into conflict with the existing relations of production … From forms of development of the productive forces these relations turn into their fetters. Then begins an epoch of social revolution.’3 But he never explained how the sporadic crises would – or could – create the conditions for the new system. It was left to his followers to fill that gap. \n \nAfter Marx died, his supporters assumed that overproduction crises could not be alleviated for long by finding or inventing new markets. ‘There is a limit to the extension of the markets,’ wrote the German socialist leader Karl Kautsky in 1892. ‘Today there are hardly any other markets to be opened.’4 They expected short-term crises to gather momentum and snowball into total collapse. By 1898, the Polish socialist Rosa Luxemburg was predicting that, once the system ran out of new markets to exploit, there would be ‘an explosion, a collapse, at which point we will play the role of the syndic [administrator] who liquidates a bankrupt company’.5 \n \n\n \n60"}
{"text": "60\n\nInstead, as we know, the start of its third long cycle saw capitalism mutate. Its adaptive nature enabled it to create markets internally, even when the scramble for colonies reached a dead end. And it proved able to suppress aspects of the market for the sake of its own survival. \n \nThe doom premonitions of the Marxist left in the \n1890s were proved false. They would first have to live through a massive upswing of capitalism, then through chaos and collapse in the years 1914–21. The impact would disorientate left-wing economics for the best part of a century. \n \nCAPITALISM SUPPRESSES THE MARKET \n \nBy 1900 the world economy was in the grip of major change. \nTechnologies, business models, trade patterns and consumption habits had been evolving rapidly side by side. Now they were fused into a new kind of capitalism. \n \nWhat strikes us today is the audacity and speed of it all: steel replaces iron; electricity replaces gas; the telephone supersedes the telegraph; motion pictures and tabloid newspapers are launched; industrial output surges; spectacular steel-framed buildings appear in the capital cities of the world, and motor cars drive past them."}
{"text": "At the time, however, business leaders took all this for granted. What concerned them was the relationship between large-scale companies and market forces. If possible, they concluded, market forces should be abolished. \n \n‘Competition is industrial war,’ wrote James Logan, the boss of the US Envelope Company, in 1901. \n‘Ignorant, unrestricted competition carried to its logical conclusion means death to some of the combatants and injury for all.’6 At the time, his company enjoyed near-total domination of the US market. At the same time Theodore Vail, the kingpin at Bell Telephone, warned that ‘all costs of aggressive, uncontrolled competition are eventually borne, directly or indirectly, by the public’.7 To relieve the public of such burdens, Vail himself would acquire every single telephone exchange in America. \n \nCompetition, argued the business magnates, brought chaos to production and depressed prices to the point where new technology could not be rolled out at a profit. The solutions were to be found at three levels: monopoly, price fixing and protected markets. \nThe means to these ends were (i) mergers, fostered by aggressive new investment banks; (ii) the creation of cartels and ‘concerns’ to set prices; (iii) government-imposed restrictions on imported goods. \n \nThe United States Steel Corporation was formed in \n\n \n61"}
{"text": "61\n\n1901 out of 138 different companies, immediately controlling 60 per cent of the market. Meanwhile, \nStandard Oil had 90 per cent of the USA’s refining capacity, and used its power so ruthlessly that it forced railway companies to transport oil at a loss. \nBell Telephone enjoyed a total telecoms monopoly until the mid-1890s, and regained it in 1909 when JP \nMorgan teamed up with Vail to buy up the competition. \n \nIn \nGermany, where price-fixing cartels were politically encouraged and legally registered, their number more than doubled between 1901 and 1911.8 \nJust one of these cartels, the Rhine-Westphalia Coal \nSyndicate, involved sixty-seven companies, had the power to set 1400 different prices and controlled 95 per cent of the region’s energy market.9 \n \nTo be absolutely clear, because it’s difficult to comprehend today, this was a system where supply and demand did not set prices: millionaires did. \n \nBy 1915, two industrial giants dominated the German electrical sector; the chemical, mining and shipping industries likewise each had just two dominant players. In Japan the whole economy was dominated by six zaibatsu, conglomerates that had begun as trading companies but evolved into industrial empires, vertically integrated around mining, steel, shipping and weapons with a powerful banking"}
{"text": "operation at the centre. By 1909, for example, Mitsui produced at least 60 per cent of Japan’s electrical engineering output.10 \n \nTo create these massive companies, finance was organized in a new way. In the USA, Britain and \nFrance, the stock market and investment banks drove the process. In 1890 there were ten industrial companies quoted on Wall Street; by 1897 more than \n200.11 In Japan and Germany, where industrial capitalism had been created ‘from above’ under authoritarian governments, finance was mobilized not so much through the stock market but via the banks, and even the state itself. Russia – the latecomer – would adopt a hybrid model, with much of its industry foreign-owned. \n \nThe Anglo-Saxon model and the German-Japanese model, therefore, looked very different, and that would provoke a 100-year-long debate over which was best\r. But within each lay a variant of the same basic idea: finance took a controlling stake in industry, carving out monopoly positions where possible, suppressing market forces – and the state \n\n \n\r It is complicated by the fact that the US model evolved after 1911, away from outright monopolies towards a system of regulated competition between big industrial firms, with the real monopoly power concentrated on Wall \nStreet and the newly created Fed. This generated a lot of anti-monopoly bluster from the American right, clouding the fact that throughout the whole period under consideration, monopolies were the norm in the USA. \n\n \n62"}
{"text": "62\n\nwas directly allied to the whole project. \n \nThe market had, in short, become organized. Now it had to be protected. Alongside the scramble for colonies, the great powers threw up numerous tariffs on external trade, explicitly designed to promote the interests of their companies. By 1913, for example, most industrial countries were protecting their domestic industries with double-digit import taxes on manufactured goods.12 The monopolies, in return, placed key personnel inside governments. The ideology of the state as a ‘nightwatchman’, standing aloof from economic life, was dead. \n \nThe emergence of this new system was not crisisfree. In America, a mini-depression in 1893–7 accelerated the merger process; then in 1907 a financial crash corrected the over-valuation of stocks issued during the merger boom. Both Japan and \nGermany saw the process of concentration accelerated by short spasms of boom and bust in the \n1890s. \n \nBut if we take the whole period from around 1895 through to the First World War, progress outweighed crisis: the US economy doubled in size in the decade to 1910, while Canada’s trebled.13 Even in Europe, where the boost from labour migration was not as great, Italy’s economy grew by one third in these ten years and Germany’s by a quarter."}
{"text": "This was the upswing of the third Kondratieff Wave. \nYou can ‘read’ the results in the cityscapes of New \nYork, Shanghai, Paris and Barcelona: the most enduring and beautiful public buildings – libraries, pubs, offices, even bath houses – are usually from the period between 1890 and 1914. The story they tell is clear: during the time we call the belle époque or the \nProgressive Era – a time of rapid growth, liberalization and cultural uplift – the world prospered not through the market but by the controlled suppression of it. Back then, this caused scant confusion for conservatives. The people it confused were the Marxists. \n \nCAPITALISM MUTATES \n \nThe task of updating Marxist economics fell to a 33- year-old Austrian doctor called Rudolf Hilferding. \nHilferding was a classic intellectual of the belle \népoque: while studying paediatric medicine in Vienna in the late 1890s he threw himself into the economics scene, which had a stellar cast. Eugen Böhm-Bawerk, the economics professor who had written a famous critique of Marx, hosted seminars at which Hilferding would tough it out with, among others, Schumpeter, \nLudwig von Mises – the founder of neoliberalism – and a Hungarian student, Jeno Varga, who would make his own spectacular impact later. \n \n\n \n63"}
{"text": "63\n\nIn 1906 Hilferding quit medicine and moved to Berlin to teach economics at the training centre of the \nGerman socialist party, which formed the intellectual powerhouse of the global left. In 1910 Hilferding gave the fusion of bank and industrial capital a name: \n‘Through this relationship … capital assumes the form of finance capital, its supreme and most abstract expression.’14 \n \nHis book, Finance Capital, would become the reference point for all left-wing debates on the future of capitalism for a century. Hilferding was the first \nMarxist to understand the scale of capitalism’s mutation. What is more, in the new structure many of the permanent features looked exactly like those \nMarx had listed as counter-tendencies to the falling profit rate: the export of capital, the export, via migration, of surplus workers to white-colonial settlements abroad, the pooling of profits via the stock market, the move away from entrepreneurship into rentier-style investing. \n \nThe finance system, which in the previous century had functioned as a puny redistribution centre for business profit and an unreliable source of capital, now dominated and controlled the business world. \nThe counter-tendencies to crisis had become synthesized into a new, more stable system. \n \nHilferding argued that this new structure could"}
{"text": "suppress cyclical crisis. Big firms and big banks could survive for long periods on low or zero profits. And investors would rather accept prolonged stagnation than see a sudden crisis destroy firms like Siemens, \nBell or Mitsui. As a result, crisis periods under finance capitalism would be long and stagnant rather than sharp and traumatic. Banks would suppress speculation because they understood its destructive power. Cartels would suppress the operation of market forces – and therefore crisis – for major firms, dumping the losses on less powerful sectors of the economy. Small firms would bear the brunt of any recessions, hastening their acquisition by monopolies. \n \nFor Hilferding, the forces of instability had not disappeared, but had been driven into a single sphere: the imbalance between the production and consumption-oriented sectors of the economy. He explicitly ruled out ‘under-consumption’ as a cause of crisis, pointing out that capitalism could always create new markets where old ones were exhausted, and thus go on expanding output. But the possibility remained that sectors would expand at different rates. Hence the need for state intervention to prevent such an imbalance. \n \nHilferding’s book was a massively influential realitycheck for the left. It dispensed with the thesis of the \n‘snowballing crisis’ as the trigger for social change; it \n\n \n64"}
{"text": "64\n\nintroduced concepts and terms that Marxism would share with mainstream economics. And it said – earlier than Schumpeter – that the main driver of innovation was now the big company using applied science, not the entrepreneur tinkering in his workshop.15 \n \nBut Hilferding’s book steered left-wing economics into a dead end. Though he described finance capital as only the ‘latest stage’ of the system, the implication was that it would be the last. A system in which finance capital dominates, he wrote, is the \n‘supreme and most abstract’ form of capitalism and it can go no further: \n \nThe socializing function of finance capital facilitates enormously the task of overcoming capitalism. Once finance capital has brought the most important branches of production under its control, it is enough for society, through its conscious executive organ – the state conquered by the working class – to seize finance capital in order to gain immediate control of these branches of production. \n \nHilferding was a moderate socialist and would become more moderate as time went on. He believed capitalism would gradually evolve into socialism. His ideas, however, influenced reformists and revolutionaries alike. Both wings of the labour movement became wedded to the belief that"}
{"text": "socialism could be introduced by taking control of the state and the organized market. Finance capital was, as Lenin later put it, ‘moribund capitalism, capitalism in transition to socialism … already dying capitalism’.16 All that the socialists differed on was the kind of action needed to make it die. \n \nWhat’s important is that Hilferding not only tied socialism to a project of state-led transition, but also that he effectively ruled out any further mutation of capitalism beyond the model established in the 1900s. \nAnd his basic theory remained influential well into our lifetime. As late as the 1970s you could argue that, though capitalism had survived longer than expected, it was still essentially a state-directed, heavily monopolized and national system. Left-wing workers could rationally believe that a world of stateowned airlines, steel mills and auto companies was stage two of the progression: free markets -> monopoly -> socialism. \n \nThis was the idea that died after 1989, with the collapse of the Soviet bloc, the rise of globalization and the creation of the fragmentary, marketized and privatized economy we see today. The progression \nHilferding imagined, which had implicitly guided socialism for eighty years, has been broken and indeed reversed. \n \nWhile it lasted, though, the doctrine of an inevitable \n\n \n65"}
{"text": "65\n\nlinear transition – from Standard Oil to socialism – was all-powerful. \n \nTHE LEFT’S NEED FOR CATASTROPHE \n \nBy 1910, when Hilferding’s book came out, socialdemocracy was influential in every advanced country. Its acknowledged nerve-centre was Berlin, and the work of its German-speaking leaders would be translated and discussed in the factories of \nChicago, the gold mines of New South Wales and clandestine cells aboard Russian battleships. But even as workers digested Hilferding’s message, something rang false. Mass strikes were in progress, from the \nNew York garment workers to the streetcar drivers of Tokyo and all points between. There was a war brewing in the Balkans. For a system that had supposedly become crisis-free, politically and socially there was turmoil. \n \nRosa Luxemburg, who had now replaced Hilferding at the Berlin socialist training school, began work on a massive book that would refute his stability thesis. \nLuxemburg had promoted mass strikes and attacked militarism – indeed, attacked Lenin for his elitist conception of revolutionary politics. Now she attacked Hilferding. \n \nLuxemburg’s 1913 book, The Accumulation of Capital, was written with twin purposes: to explain the"}
{"text": "economic motivation for the colonial rivalry between the big powers, and to show that capitalism was doomed. In the process she produced the first modern theory of under-consumption. \n \nBy reworking Marx’s calculations she proved, to herself at least, that capitalism is in a permanent state of overproduction. It is forever beset by the problem of too little spending power among the workers. So it is forced to open up colonies, not just as sources of raw material but as markets. The military costs incurred while conquering and defending colonies have the added benefit of soaking up excess capital. It is, said Luxemburg, akin to waste or luxury consumption: it drains off excess capital. \n \nSince colonial expansion was the only pressure valve in a system prone to crisis, Luxemburg predicted that once the entire globe had been colonized, and capitalism introduced across the colonial world, the system must collapse. Capitalism, she concluded, is \n‘the first mode of economy which is unable to exist by itself, which needs other economic systems as a medium and soil. Although it strives to become universal … it must break down because it is immanently incapable of becoming a universal form of production.’17 \n \nHer book was immediately torn to shreds – by Lenin and by most of the socialist professors she had \n\n \n66"}
{"text": "66\n\nworked with. They argued, correctly, that any mismatch between production and consumption was temporary,\n and\n would\n be\n solved\n by\n capital\n investment moving from heavy industry to consumer goods. In any case, new colonial markets were not the only escape valve from crisis. \n \nBut Luxemburg’s book went on to become hugely significant. It introduced the idea of ‘final crisis’ into left-wing economics. It expressed the intuition felt by many activists that monopoly, finance and colonialism were, even amid the peace and prosperity of the 1900s, storing up an almighty final catastrophe. By the 1920s, under-consumption became the left’s main theory of crisis and – once things calmed down – provided its common ground with Keynesian economics for the next fifty years. \n \nLuxemburg remains relevant because she identified something critical to the debate on postcapitalism today: the importance of an ‘outside world’ for systems that successfully adapt. \n \nIf we ignore her obsession with colonies and military spending, and instead simply say that ‘capitalism is an open system’, then we are nearer to acknowledging its adaptive nature than those who had followed Marx in trying to model it as a closed one."}
{"text": "What irked the socialist professors about Luxemburg was precisely this insight: that, throughout its entire history and as part of its essence, capitalism must interact with an outside world that is not capitalist. \nOnce the immediate outside world is transformed – indigenous societies annihilated, peasants cleared from the land – it has to find new places to repeat the process. \n \nBut Luxemburg was wrong to limit this to the possession of colonies. New markets can also be created at home, not just by boosting the workers’ spending power, but by transforming non-market activities into market ones. And it is curious that \nLuxemburg missed this, for just such a transformation was going on all around her. \n \nEven as she worked on her book, the first cars were coming off the Ford production line at Highland \nPark, Detroit. The Victor Gramophone Company was selling 250,000 machines a year in the USA. When she started writing in 1911, Berlin had just one dedicated movie theatre; by 1915 there would be 168.18 The spectacular upswing of the third long wave (1896–\n1945) was unfolding, above all, as the expansion of a new consumer market among the lower-middle class and skilled workers. Leisure, the ultimate nonmarket activity in the nineteenth century, was becoming commercialized. \n \n\n \n67"}
{"text": "67\n\nLuxemburg had ignored the fact that new markets are formed in a complex way, interactively, and that they can be created not only in colonies but within national economies, local sectors, people’s homes and indeed inside their brains. \n \nThe real question posed by Luxemburg’s insight is not ‘what happens when the whole world is industrialised’, but what happens if capitalism runs out of ways to interact with an outside world? On top of that, what happens if it can’t create new markets within the existing economy? As we’ll see, this is exactly the problem information technology poses for capitalism today. \n \nTHE GREAT DISORIENTATION \n \nIn January 1919 Rosa Luxemburg was murdered by a right-wing militia, her body thrown into a canal, following a failed insurrection in Berlin. Rudolf \nHilferding died – either by suicide or torture – in a \nGestapo cell in Paris in 1941. Between these two events, the economics of anti-capitalism were to become seriously disorientated. \n \nLuxemburg had always opposed \nBolshevism, predicting that if Lenin’s party took power in Russia it would end up ruling autocratically. But by the mid-\n1920s, with supreme irony, her theory had become the state doctrine of the Soviet Union. To understand"}
{"text": "why, and how the consequences still haunt the left, we have to understand what people lived through in the early 1920s – which was chaos. \n \nThe years 1919–20 saw the sharpest boom-bust cycle in history. Rampant inflation was followed by sudden hikes in interest rates, which produced a stock market crash reverberating from Washington to \nTokyo. Mass unemployment and giant factories lying idle kept output levels well below those of 1914. \n \nAmid this came events most socialists hadn’t dared dream of. The 1917 Revolution in Russia was just over a year old when workers’ republics sprang up in \nBavaria and Hungary. Germany headed off a socialist revolution only through far-reaching reforms at the outset of the Weimar Republic, including the promise to ‘socialize’ the economy. The year 1919 saw the seizure of factories in Italy, strike action bordering on insurgency in both France and Scotland, general strikes in Seattle and Shanghai. All across the \nWestern world, mainstream politicians had to face the possibility of revolution. \n \nBy now the left had more than just Luxemburg’s book to go on. During the war, both Lenin and the \nBolshevik theorist Nikolai Bukharin had produced works inspired by Hilferding, each drawing the conclusion that finance-dominated capitalism was proof of the system’s imminent doom. Lenin called \n\n \n68"}
{"text": "68\n\nthis new, declining model ‘imperialism’, and defined it as ‘capitalism in transition’. The scale of organization – by vertically integrated corporations, cartels and the state – meant that the economy was actually becoming socialized under capitalism: \n‘Private property relations,’ \nLenin wrote in \nImperialism (1916), ‘constitute a shell which no longer fits its contents, a shell which must inevitably decay if its removal is artificially delayed, a shell which may remain in a state of decay for a fairly long period … but which will inevitably be removed.’19 \n \nBukharin’s pamphlet, written in an all-night library in New York in 1915, went further. He asserted that, because nation states had become aligned with the interests of their dominant industrial companies, the only form of competition left was war.20 \n \nIf these pamphlets were venerated on the left for decades it was because, though written by amateur economists, they told a story coherent with the data. \nMonopoly led to colonial conquest; that in turn led to total war – and war led to revolution. Financial dominance led to organized capitalism, which was ripe for takeover by the working class to run on socialized lines. \n \nBoth Lenin and Bukharin spent considerable time demolishing the idea that any new kind of capitalism could emerge, in which transnational cooperation"}
{"text": "could exist. It was the moderate German socialist \nKautsky who’d had this brainwave on the eve of the \nFirst World War: he envisaged the creation of a single world market dominated by transnational corporations. But by the time his article ‘Ultraimperialism’ was published, the war had begun and the whole issue might have seemed academic.21 \n \nBut the Bolsheviks understood that Kautsky’s ultraimperialism thesis was a major challenge to them. \nTheir attack on it spelled out in clear terms that capitalism had reached its limits, that seizure of power at the first opportunity was necessary, and that all talk of the working class needing ‘more time’ to become better educated and more politically mature was wrong. \n \nThere was, in the Bolsheviks’ eyes, a clear dialectical progression – from free market to monopoly, from colonization to global war. Once this had taken place, their philosophical scheme could brook no further evolution: capitalism could not progress except to its own destruction. \n \nBy now, the whole far left had effectively accepted one of Luxemburg’s key proposals: crisis theory should describe the finality of capitalism – not its cyclical movement. \n \nBetween 1917 and 1923 both wings of socialism got to \n\n \n69"}
{"text": "69\n\ntest out the idea that workers could use state power to socialize capitalism. \n \nIn January 1919, Hilferding joined the German government’s socialization commission in Berlin, which for four months attempted to nationalize and plan the economy. But the project collapsed at the design stage, after obstruction by moderate socialists and liberals in government. In Austria – a new country formed from the ruins of the AustroHungarian \nEmpire \n– socialization was more successful. \nThe \nSocialist-Christian coalition government pushed through a law allowing the nationalization of failing firms, but a socialist plan to take over the banking system was rejected. In the end, Austria was left with three significant state enterprises: a shoe factory, a pharmaceuticals plant and the arsenal of the Austro-Hungarian Empire, which the government tried to convert into a diversified manufacturing company. The fate of this project is best summed up by the man who tried to run it: ‘The problem before the newly founded corporation was to employ its men and machines in producing goods for which a market had yet to be created.’22 \n \nIn Hungary, during the brief Soviet republic of 1919, \nJeno Varga, a one-time acolyte of Hilferding in the \nVienna seminars, became finance minister. He decreed that all businesses with more than twenty"}
{"text": "workers should be nationalized. All large shops were closed to prevent the middle classes buying luxury goods and using them as investments. Land was nationalized. Soon the Hungarian workers’ republic faced another problem. Factories needed managing, but the workers could not manage. Varga outlined the problem frankly: \n \nThe members of the works committees endeavoured to evade productive labour. In the capacity of controllers, they all sat round the office table … they sought to win the favour of the workers, through concessions in discipline, in the amount of work exacted, and in wages, to the detriment of the general interest.’23 \n \nThe works committees, in other words, acted in the interest of workers and not of the commissars. \n \nIn Russia, the Bolsheviks had overcome such problems by introducing military discipline into the factories and abolishing workers’ control. Now they had a bigger problem: the economy was collapsing under the strain of industrial chaos, shortages and the refusal of peasants to supply grain to the cities. \n \nIn 1920 Bukharin outlined a solution: a detailed plan to move rapidly from this improvised system, known as ‘war communism’, to a permanent one of central planning across the entire economy. Lenin scrapped \n\n \n70"}
{"text": "70\n\nthis a year later, as starvation and chaos forced the \nBolsheviks to switch to a crude form of market socialism. \n \nFor decades, the leaders of pre-war social-democracy had insisted it was pointless to outline a plan for what they would do if they gained power. This was something everybody from the Bolsheviks to the moderates who ran the British Labour Party agreed on: their entire mindset had been created in opposition to utopian socialism, with its doomed experiments and dreams. They recognized that technological progress and business reorganization were so rapid in the run-up to 1914 that any plan locked in the drawer at the party HQ would be outmoded by the time it was needed. They knew they had to control or nationalize the finance system; they knew there would be a conflict between the needs of farmers and urban consumers, as you can’t satisfy both at once. But they showed very little forethought about the problem that would take down both the reformist and revolutionary versions of socialization: namely, the independent action of workers, pursuing their own short-term interests, and its conflict with the need for technocratic management and centralized planning. \n \nFrom Varga’s recalcitrant works committees in \nBudapest to the Russian workers who insisted on selfcontrol, or the Fiat workers in Milan who even tried"}
{"text": "to produce cars without the help of managers, this problem – workers control vs planning – would hit the socialist leaders as a total surprise. \n \nIf these early attempts at socialism failed, it is worth remembering that capitalist attempts at stabilization also failed. The peace deal of 1919 condemned \nGermany’s recovery to stall under the stranglehold of reparations. ‘In continental Europe,’ wrote a distraught John Maynard Keynes, shortly after storming out of the British delegation at Versailles, \n‘the earth heaves and no one but is aware of the rumblings. There it is not just a matter of extravagance or “labour troubles”; but of life and death, of starvation and existence, and of the fearful convulsions of a dying civilization.’24 \n \nWith hindsight, we can see 1917–21 as a nearterminal social crisis, but as an economic crisis it was not inevitable; it was the result of poor policy decisions. For Germany it was the outcome of unpayable war reparations; in Britain and the USA it was caused by central banks setting interest rates too high, to choke off the 1919 boom. In Austria and \nHungary it was the result of being hung out to dry at \nVersailles, with huge debts and no more empire to pay for them. \n \nAfter 1921, the situation began to stabilize. \nKondratieff, as we’ve seen, described 1917–21 as just \n\n \n71"}
{"text": "71\n\nthe first crisis in a long downswing. But stabilization left the Marxists who had embraced the sequence \n‘monopoly–war–collapse’ with nowhere to go. \nCapitalism, they assumed, remained on life support simply due to the immaturity of the proletariat, the unwillingness among workers to take power – plus tactical mistakes by socialist parties. Lenin allowed for the possibility of growth spurts in this or that sector, but not for the entire system’s survival. \n \nBut by 1924 Lenin was dead, Trotsky had been sidelined and Stalin was in control; Varga, who’d fled \nHungary for Moscow, was his chief economist. Stalin did not need a theory to explain complexity – he needed a theory of certainty. The certainty of capitalism’s eventual collapse would justify the attempt to build what all left-wing economists said was impossible: ‘socialism in one country’ – and an extremely backward country at that. The basis for a theory of catastrophe had been laid in Luxemburg’s book but it needed more, and this was supplied by \nVarga. \n \n‘Varga’s Law’ predicted the constant decline of workers’ real incomes. This, he wrote, ‘is the economic basis for the general crisis of capitalism … the absolute impoverishment of the working class comes to the fore’.25 Varga was explicit: the downward trend of mass consumption was a noncyclical, general feature of the twentieth century and"}
{"text": "would, given time, destroy all support for reformist and liberal politics among workers. Instead of growth there would be, in Varga’s phrase, ‘decumulation’. \n \nIt’s hard to remember now how powerful such ideas became once they were spread by word of mouth across the kitchen tables of the working class. In the \n1920s and 30s, Varga’s Law was a phrase routinely used by labour movement activists. It made sense of their own experience: wasn’t the whole strategy of \nBritish and French governments in the 1920s to enforce wage cuts? And when the collapse occurred, in 1929, didn’t the American government make things worse on purpose, in an attempt to drive down wages? Though completely wrong, the prestige of under-consumption theory soared. \n \nVarga himself produced work of some subtlety in the \n1930s. As a follower of Luxemburg, he remained aware that conditions in the world beyond the developed economies could impact on crisis dynamics – so he placed a heavy emphasis on the failure of agriculture in the colonial world as a factor suppressing economic revival in the West. As a result, the ‘authorized version’ of Marxist economics – inevitable and imminent collapse – was plausible. \nEven the Trotskyists, hounded by Stalin, were convinced of capitalism’s doom by the late 1930s, their leader insisting that ‘the productive forces stagnate’.26 \n\n \n72"}
{"text": "72\n\n \nIn a global labour movement now dominated by the \nMoscow variant of Marxism, no possibility other than collapse was allowed. \n \nMarx had tried to describe capitalism in the abstract: to use a minimum number of general concepts and work upwards from that towards an explanation of the complex, surface reality of crisis. So in Marx, the falling profit rate produces counter-tendencies at many levels of abstraction, both in the pure world of aggregated profits and the dirty world of colonies and exploitation. For Marx, while every real crisis has a concrete cause, the aim is to explain the deep process at work behind all crises. \n \nBut the first major structural mutation of capitalism could not be contained within this framework. \nFinance capitalism created a new reality. \n \nIn the 1900s, the attempt to understand finance capitalism inevitably pulled Marxist theory towards concrete phenomena: to questions of sector mismatches and low consumption, to the multisector economy, to real prices rather than the abstract amounts of labour Marx dealt in. \n \nThis focus on the ‘real’ led Hilferding to conclude the cyclical crisis was over, Luxemburg to move crisis theory to the terrain of collapse, Lenin to assume the"}
{"text": "irreversibility of economic decline. With Varga, we move\n from\n rationality\n to\n dogma:\n the\n least\n sophisticated of all the crisis theories becomes the unchallengeable doctrine of a merciless state, every communist party in the world becomes its emissary, and every left-wing intellectual for a generation gets taught utter rubbish. \n \nThroughout the whole debate, the participants were haunted by its political implications in a way no social scientist should be. If Hilferding is right, said \nLuxemburg, then socialism is not inevitable. It becomes a ‘luxury’ for the working class. They can just as easily choose to coexist with capitalism, and – given their political consciousness – probably will. So \nLuxemburg was driven to search for an objective rationale for breakdown. \n \nHowever, all forms of under-consumption theory have an Achilles heel: what if capitalism does find a way of overcoming the low spending power of the masses? By 1928, Bukharin was struck by the intuition that it had done so. Capitalism, he claimed, had stabilized in the 1920s – not temporarily, nor partially – and unleashed a new surge of technical innovation. The cause of this surge, he said, was the emergence of ‘state capitalism’ – a fusion of monopolies, banks and cartels with the state itself.27 \n \nWith this, crisis theory had come full circle, back to \n\n \n73"}
{"text": "73\n\nthe possibility that organized capitalism could suppress crisis. Bukharin’s misfortune was to say it on the eve of the Wall Street Crash, amid a factional dispute with Stalin. He was expelled from the party leadership and, despite an uneasy decade trying to coexist with Stalin and publicly recanting his former views, was executed like Kondratieff in 1938. \n \nTHE PROBLEM WITH CRISIS THEORY \n \nIt was not until the 1970s that a solid body of academic work began linking the disparate parts of \nMarx’s theory into a usable whole. Despite the achievements of economists from the New Left generation in clarifying and rescuing the real Marx, the fundamental problem remains: to understand the fate of capitalism, and its major mutations, crisis theory is not enough. \n \nThere is, as Marx suggested, a process whereby labour is expelled by machinery; the result is a tendency for the profit-rate to fall. There is an equal tendency for falling profits to be offset by adaptation \n(the counteracting tendencies), and a cyclical crisis is what happens when these adaptations break down. \n \nBut Kondratieff shows us how at a certain point – when crises become frequent, deep and chaotic – a more structural adaptation is triggered. Because their economic model could not accommodate"}
{"text": "structural adaptation, Marxists in the early twentieth century had to describe this in terms of historical \n‘epochs’, or philosophical categories such as parasitism, decay and transition. \n \nIn fact, the moment of mutation is fundamentally economic. It is the exhaustion of an entire structure – of business models, skill-sets, markets, currencies, technologies – and its rapid replacement by a new one. \n \nIt happens – in systems terminology – at the ‘meso’ level, between micro- and macro economics. Its scale locates it somewhere between the credit cycle and the doom of the entire system. Once the mutations are understood as likely and regular events, then any model of capitalism that treats them as accidental or optional is going to be wrong. \n \nThere is no form of crisis theory that can contain the whole phenomenon of system mutation, but crisis theory can describe what causes it in each specific case. \n \nModern crisis theory has to be macro-economic, not abstract. \nIt can use abstractions to locate fundamental market mechanisms, as Marx does, but you cannot ignore the state as an economic force, organized labour, monopolies, currencies or central banks. Nor can you ignore the finance system as an \n\n \n74"}
{"text": "74\n\naccelerator of crisis, and – in the present context – the effects of financialized consumer behaviour, the instabilities injected by fiat money, which allows credit expansion and speculation on a scale nineteenth-century capitalism could not have withstood. \n \nIn this sense Hilferding, Luxemburg and the rest were not ‘bad Marxists’ when they began to move away from abstractions and towards the concrete facts: they were being good materialists. Their mistake was to assert that monopolized state capitalism is the only pathway to a postcapitalist system. We can be certain today that it is not. \n \nMarxist economists have made perceptive contributions to our understanding of what happened in 2008. The French economist Michel \nHusson and New School professor Ahmed Shaikh have both demonstrated how neoliberalism restored profit rates from the late 1980s onward. But these show a sharp fall in the final years before the 2008 financial crisis.28 Husson argues, correctly, that neoliberalism ‘solves’ the problem of profitability – for both individual firms (by suppressing labour costs) and for the system as a whole (by massively expanding financial profits). But alongside higher profits, the overall rate of investment after the 1970s is low."}
{"text": "This conundrum of rising profits alongside falling investment should be the real focus for modern crisis theory. But there is a fairly clear explanation: in the neoliberal system, firms use profits to pay dividends rather than to reinvest. And in conditions of financial stress – obvious after the Asian crisis of 1997 – they use profits to build up cash reserves as a buffer against a credit crunch. They also relentlessly pay down debt, and in the good times buy back shares as a kind of windfall profit distribution to their financial owners. They are minimizing their exposure to being financially exploited, and maximizing their own ability to play in the financial markets. \n \nSo while Husson and Shaikh successfully demonstrate a ‘falling profit rate’ prior to 2008, the crisis is a result of something bigger and more structural. Its cause (as Larry Summers suggested in his work on secular stagnation) is the sudden disappearance of factors that had compensated for inefficiency and low productivity for decades.29 \n \nThe determination to trace crises in general to one abstract cause, ignoring the structural mutation that was actually going on, was the original source of confusion in Marxist theory. This time around we have to avoid it. The account must be concrete: it must include the real structures of capitalism: states, corporations, welfare systems, financial markets. \n \n\n \n75"}
{"text": "75\n\nThe crisis that broke out in 2008 was not the result of a breakdown of this or that counteracting factor, or due to a short-term fall in the profit rate. It was the breakdown of an entire system of factors supporting the profit rate, called neoliberalism. Neoliberalism was neither a great boom nor, as some claim, a hidden period of stagnation. It was a failed experiment. \n \nTHE PERFECT WAVE \n \nIn the next chapter I will explain what led to this experiment. I will describe in detail how the fourth \nKondratieff Wave unfolded between 1948 and 2008; what disrupted it and what prolonged it. I will propose that the impact of technology, and the sudden availability of a new outside world, created a break in the long-term pattern. \n \nFirst we must establish – as a mental tool – a model of a normal wave. Kondratieff was right to warn that each wave, building on the next, creates a new version of the pattern. But only by distilling the essence of the first three waves can we see how the fourth diverged. \n \nWhat follows is my ‘normative’ restatement of longcycle theory, merged with what is rational about the \nMarxist understanding of crisis:"}
{"text": "The start of a wave is usually preceded by the buildup of capital in the finance system, which stimulates the search for new markets and triggers the rollout of clusters of new technologies. The initial surge sparks wars and revolutions, leading at some point to the stabilization of the world market around a new set of rules or arrangements. \n \nOnce the new technologies, business models and market structures begin to work in synergy – and the new ‘technological paradigm’ is obvious – capital rushes into the productive sector, fuelling a golden age of above-average growth with few recessions. \nSince profit is everywhere, the concept of allocating it rationally between players becomes popular, as does the possibility of redistributing wealth downwards. The era feels like one of ‘collaborative competition’ and social peace. \n \nThroughout the whole cycle, the tendency to replace labour with machines operates. But in the upswing, any fall in the profit rate is counterbalanced by the expanded scale of production, so overall profits rise. \nIn each of the up cycles, the economy has no trouble absorbing new workers into the workforce even as productivity increases. By the 1910s, for example, the glass-blower displaced by machinery becomes the projectionist in a cinema, or the worker on a car production line. \n \n\n \n76"}
{"text": "76\n\nWhen the golden age stalls, it is often because euphoria has produced sectoral over-investment, or inflation, or a hubristic war led by the dominant powers. There is usually a traumatic ‘break point’ – where uncertainty over the future of business models, currency arrangements and global stability becomes general. \n \nNow the first adaptation begins: there is an attack on wages and an attempt to de-skill the workforce. \nRedistribution projects, such as the welfare state or the public provision of urban infrastructure, come under pressure. Business models evolve rapidly in order to grab what profit there is; the state is urged to organize more rapid change. Recessions become more frequent. \n \nIf the initial attempt to adapt fails (as it did in the \n1830s, 1870s and 1920s), capital retreats from the productive sector and into the finance system, so that crises assume a more overtly financial form. \nPrices fall. Panic is followed by depression. A search begins for more radical new technologies, business models and new supplies of money. Global power structures become unstable. \n \nAt this point we need to factor in the concept of \n‘agents’: social groups pursuing their own interests. A problem with the Schumpeter-inspired version of wave-theory is its tendency to obsess about"}
{"text": "innovators and technologies, and not see classes. \nWhen we look closely at social history, each ‘failed adaptation’ phase happens because of working-class resistance; each successful one is organized by the state. \n \nDuring the first long wave, roughly between 1790 and \n1848 in Britain, you have an industrial economy trapped within an aristocratic state. A prolonged crisis begins in the late 1820s, characterized by the factory owners’ determination to survive by deskilling the workforce and cutting wages, and also by chaos in the banking system. \nWorking-class resistance – the Chartist movement culminating in the General Strike of 1842 – forces the state to stabilize the economy. \n \nBut in the 1840s a successful adaptation takes place: the Bank of England gains a monopoly over the issue of banknotes; factory legislation ends the dream of replacing the skilled male workers with women and children. The Corn Laws – a protective tariff favouring the aristocracy – are abolished. Income tax is levied and the British state finally begins to function as a machine for the ruling industrial capitalists, not as a battleground between them and the old aristocracy. \n \nIn the second wave – which starts with Britain, \nWestern Europe and North America but pulls in \n\n \n77"}
{"text": "77\n\nRussia and Japan – the downswing begins in 1873. \nThe system tries to adapt through the creation of monopolies, with agrarian reform, an attack on skilled wages and by pulling in new migrant workers where possible as cheap labour. Countries move on to the Gold Standard, form currency blocs and impose trade tariff measures. But sporadic instability still plagues growth. The 1880s see the first mass workers’ movements. Though the movements themselves are often defeated, skilled workers succeed spectacularly in resisting automation, while unskilled workers benefit from the beginnings of a social welfare system. Only in the 1890s, as monopolies become fused with banks or backed by a liquid financial market, does a strategic change take place. A cluster of radically new technologies is deployed and – as in the 1840s – there is a step change in the economic role of the state. The state – whether in Berlin, Tokyo or \nWashington \n– becomes indispensable to maintaining optimum conditions for big monopoly companies through tariffs, empire expansion and infrastructure building. \n \nOnce more, it is working-class resistance that prevents the system adapting on the cheap, without technological innovation. \n \nFor the third wave, if we take 1917–21 as the start of the downswing, the system adapts by tightening state control of industry, and by trying to revive the Gold"}
{"text": "Standard. In most countries there is an attack on wages during the 1920s but they do not fall fast enough to solve the crisis. Then, once the Depression begins, fear of social unrest pushes each major country to pursue a competitive exit route: destroying the Gold Standard, creating closed trading blocs, using state spending to boost growth and reduce unemployment. \n \nIn emphasizing this, I am making what I consider a crucial addition to wave-theory: in each long cycle, the attack on wages and working conditions at the start of the downswing is one of the clearest features of the pattern. It sparks the class warfare of the \n1830s, the unionization drives of the 1880s and 90s, the social strife of the 1920s. The outcome is critical: if the working class resists the attack, the system is forced into a more fundamental mutation, allowing a new paradigm to emerge. But in the fourth wave we found out what happens if the workers do not successfully resist. \n \nThe role of the state in creating the new paradigm is equally clear. The 1840s see the triumph of the \nCurrency School economists, who impose sound money on British capitalism by insisting the Bank of \nEngland has a monopoly on issuing notes. In the \n1880s and 90s, there is the rise of state intervention. \nIn the 1930s, it is outright state capitalism and fascism. \n\n \n78"}
{"text": "78\n\n \nThe history of long cycles shows that only when capital fails to drive down wages and when new business models are swamped by poor conditions is the state forced to act: to formalize new systems, reward new technologies, provide capital and protection for innovators. \n \nThe role of the state in major transformations has been well understood. By contrast, the importance of class has been underplayed. Carlota Perez’s work on long cycles deals with workers’ resistance as a sub-set of the more general problem of ‘resistance to change’. For me workers’ resistance plays a crucial role in shaping the next long wave. \n \nIf the working class is able to resist wage cuts and attacks on the welfare system, the innovators are forced to search for new technologies and business models that can restore dynamism on the basis of higher wages – through innovation and higher productivity, not exploitation. In general, for the first three long cycles, working-class resistance did force capitalism to reinvent itself on the basis of existing or higher consumption levels (although the flipside was that imperial powers then sought ever more brutal ways to extract profits from the periphery). \n \nIn Perez’s account of long waves, resistance to the death of the old system is cast as futile. A line is"}
{"text": "drawn ‘between those who look back with nostalgia, trying to hold on to past practices, and those who embrace the new paradigm’.30 \n \nHowever, once you factor in class, wages and welfare states, working-class resistance can be technologically progressive; it forces the new paradigm to emerge on a higher plane of productivity and consumption. It forces the ‘new men and women’ of the next era to promise and find ways of delivering a form of capitalism that is more productive and which can raise real wages. \n \nLong cycles are not produced by just technology plus economics, the third critical driver is class struggle. \nAnd it is in this context that Marx’s original theory of crisis provides a better understanding than \nKondratieff’s ‘exhausted investment’ theory. \n \nWHAT CREATES THE WAVE? \n \nMarx’s theory effectively describes where the energy that creates the fifty-year wave comes from. If we strip away the false additions made by his followers, we can understand what was right about Marx, and where it fits with the fifty-year mutations we’ve described. \n \nThe falling profit rate and its counteracting tendencies can be assumed to operate throughout the \n\n \n79"}
{"text": "79\n\nfifty-year cycle. Breakdowns happen when the counter-tendencies become exhausted. \nIn the immature capitalism of the nineteenth century, they were frequent – but always more frequent in the decline phase. Marx, for example, underestimated the possibility that working-class resistance to wage cuts could be a factor in triggering profit crises. \nHowever, the falling profit rate – fundamental as it is \n– now operates beneath layer upon layer of social practice designed to counteract it. \n \nKondratieff’s account – which said that the fifty-year cycles were driven by the need to renew major infrastructure – was far too simplistic. Better to say each wave generates a specific and concrete solution to falling profit rates during the upswing – a set of business models, skills and technologies – and that the downswing starts when this solution becomes exhausted or disrupted. The most effective forms of the solution during the upswing are the ones Marxist theory describes at a deep level within the production process: increased productivity, cheaper inputs, a rising mass of profits. Once the wave inverts and the solution’s downturn begins, it is the more contingent surface factors that tend to kick in. Can new markets be found outside the system? Will investors take a reduced portion of profit in the form of dividends? \n \nThe tendency of the rate of profit to fall, interacting"}
{"text": "constantly with the counter-tendencies, is a much better explanation of what drives the fifty-year cycle than the one Kondratieff gave. And once you meld the two, long-cycle theory becomes a much more powerful tool than the orthodox Marxist left suspected. \n \nPut simply: fifty-year cycles are the long-term rhythm of the profit system. \n \nAn arrangement that allows for the rapid replacement of labour by machinery works for a while, generating expanded profits, and then breaks down. This is my alternative to Kondratieff’s \n‘exhaustion of investment’ thesis. \n \nAs to financial crisis, it is always possible during the up phase of the long cycle (for example in the US panic of 1907) – but virtually certain during the down phase. As capital flows out of the troubled productive sector and into finance, it destabilizes the latter, leading to speculative boom-bust cycles. And across the first three long cycles capital became more financially sophisticated and complex overall. \n \nA final observation concerns the need for capitalism to interact with a world outside to search for new markets for goods and a new labour supply. This is a crucial consideration in systems theory but is underplayed by Marxist crisis theory with its focus \n\n \n80"}
{"text": "80\n\non closed and abstract models. \n \nDuring the nineteenth century there was a ready internal market waiting to be developed within most capitalist countries provided that the agrarian economy could survive the shock of disruption. \nLikewise, an ample labour supply was on hand. But after 1848, adaptation also involved the search for external markets. \n \nBy the start of the twentieth century, the internal supply of labour was constrained – in part by the working-class resistance to child and female labour, in part by the birth-rate. As for new markets, by the \n1930s virtually the whole world was cordoned off into closed trading blocs. \n \nWith the fourth wave, a substantial part of the world outside is initially closed off. Once the Cold War starts, about 20 per cent of the world’s GDP is being produced outside the market.31 After 1989 the sudden availability of new markets and a new labour force plays an important part in prolonging the wave; so does the West’s new freedom of action to shape markets in neutral countries that were formerly offlimits. \n \nIn other words, between 1917 and 1989 capitalism’s full potential for complex adaptive behaviour was suppressed. After 1989 it experienced a sugar-rush: \n\nlabour, markets, entrepreneurial freedom and new economies of scale. On this basis, 1989 must – on its own – account for some of the phase-distortion story \nI am about to tell. But it cannot account for all of it. \n \nThe long-wave pattern has been disrupted. The fourth long cycle was prolonged, distorted and ultimately broken by factors that have not occurred before in the history of capitalism: the defeat and moral surrender of organized labour, the rise of information technology and the discovery that once an unchallenged superpower exists, it can create money out of nothing for a long time. \n \n \n\n \n81"}
{"text": "81\n\n4 The Long, Disrupted Wave \n \nIn 1948 the Marshall Plan kicked in, the Cold War began and Bell Laboratories invented the transistor. \nEach of these events would shape the fourth long cycle that was about to unfold. \n \nThe Marshall Plan, a $12 billion US aid package to \nEurope, ensured the post-war economic boom would take place under American leadership. The Cold War would distort the unfolding wave, first by taking 20 per cent of world production out of the reach of capital and then fuelling a new surge of growth when it ended in 1989. As for the transistor, it would become the core technology of the post-war era, enabling the use of information on an industrial scale. \n \nThose who lived through the post-war boom were amazed, mystified and constantly worried that it would end. Even Harold Macmillan, who told Britons in 1957 that they’d ‘never had it so good’, added: \n‘What is beginning to worry some of us is, is it too good to be true?’1 In Germany, Japan and Italy the popular press – quite separately in each country – dubbed the nation’s growth a ‘miracle’. \n \nThe numbers were startling. The Marshall Plan, combined with domestic rebuilding efforts, allowed most European economies to grow at well above 10"}
{"text": "per cent per year until they reached their pre-war highpoint, which for most was achieved by 1951.2 \nRegular growth took off spectacularly – and didn’t stop. The US economy more than doubled in size between 1948 and 1973.3 The economies of the UK, \nWest Germany and Italy each grew fourfold in the same period. Japan’s economy, meanwhile, grew tenfold – and this was against a baseline figure close to pre-war normality, not some catch-up effect due to the scale of nuclear destruction. For the entire period, Western Europe’s average annual growth rate was 4.6 per cent – close to double that of the 1900-\n1913 upswing.4 \n \nThis was growth driven by productivity on an unprecedented scale. The results are evident in the \nGDP per-person data. For the sixteen most advanced countries, per-person GDP grew at an average of 3.2 per cent per year between 1950 and 1973. For the entire period between 1870 and 1950 it had averaged \n1.3 per cent.5 Real incomes soared: in the USA, the majority of households saw their real incomes rise by more than 90 per cent between 1947 and 1975;6 in \nJapan the average real income increased a staggering \n700 per cent.7 \n \nAcross the developed world, the new technoeconomic paradigm was clear – even if each country had its own version. Standardized mass production – with wages high enough to drive consumption of \n\n \n82"}
{"text": "82\n\nwhat the factories produced – was unleashed across society. There was male full employment and, subject to cultural variations, increased employment of teenagers and women once the reconstruction phase was over. In the developed world, people moved from the land to the factories in large numbers: between \n1950 and 1970 the agricultural workforce in Europe declined from 66 million to 40 million; in the USA it collapsed from 16 per cent of the population to just 4 per cent.8 \n \nThe most frenetic period of growth in human history was bound to produce glitches. But there were sophisticated economic management techniques to overcome them: realtime statistics, economic planning bodies at a national level, armies of economists and number crunchers in the HQs of the big corporations. \n \nAs the boom unfolded, it produced disorientation on the left. Varga – Stalin’s tame economist – actually got it right: in 1946 he warned the Soviet leaders that the state-capitalist methods pioneered during the war could stabilize the West.9 The dominant AngloSaxon powers would, he forecast, probably loan the rest of the world enough money to kickstart consumption again, and the wartime methods of state organization would replace the ‘anarchy of capitalist production’.10 For saying this he was hounded from his post, forced to recant and admit to"}
{"text": "being ‘cosmopolitan’. Stabilization of the Western economies was impossible, Stalin had decreed. \n \nIn the West, the far left remained on the doomy side of the argument: ‘The revival of economic activity in capitalist countries weakened by the war … will be characterised by an especially slow tempo which will keep their economies at levels bordering on stagnation and slump,’ wrote the Trotskyists in \n1946.11 \n \nWhen this was proved nonsense, Marxists were not the only ones left confused. Even the theorists of moderate social-democracy were so perplexed that they declared the West’s economic system had effectively become non-capitalist. \n‘The most characteristic features of capitalism have disappeared,’ wrote Labour MP Anthony Crosland in \n1956, ‘the absolute rule of private property, the subjection of all life to market influences, the domination of the profit motive, the neutrality of government, typical laissez-faire division of income and the ideology of individual rights.’12 \n \nBy the mid-1950s, almost the whole left had embraced the theory of ‘state monopoly capitalism’ – first suggested by Bukharin, then by Varga, and now turned into a full-blown theory by the US left economist Paul Sweezy.13 He believed that state intervention, welfare measures and permanently \n\n \n83"}
{"text": "83\n\nhigh military spending had abolished the tendency to crisis. The falling profit rate could be offset by rising productivity – again, permanently. The Soviet Union, it was clear, would have to get used to coexisting with capitalism; the Western labour movement would have to forget revolution and take the upside of the boom, which was considerable. \n \nFor the whole period, the focus of debate was on what had changed at the level of the state, the factory, the supermarket, the boardroom and the laboratory. Very little attention was paid to money. \nHowever, the crucial factor that underpinned economic reality in the 1950s and 60s was a stable international currency system, and the effective suppression of financial markets. \n \nTHE POWER OF EXPLICIT RULES \n \nOn 1 July 1944, a special train delivered a cargo of economists, statesmen and bankers to White River \nJunction, Vermont, from where they were ferried to a hotel in New Hampshire. ‘All trains, regular or scheduled, had to look out for us,’ the train’s fireman remembered, ‘we had the right over everything.’14 \nTheir destination was Bretton Woods. There they would design a global monetary system that, like the train, had ‘the right over everything’. \n \nThe Bretton Woods Conference agreed a system of"}
{"text": "fixed exchange rates designed to restore pre-1914 stability, only this time with explicit rules. All currencies would be pegged against the dollar, and the USA would peg the dollar to gold at $35 an ounce. \nCountries whose trade balance became seriously out of kilter would have to buy or sell dollars to keep their own currency at the agreed peg. \n \nAt the conference, the British economist John \nMaynard Keynes pushed for the creation of a separate global currency, but the USA rejected the idea. Instead, it secured the dollar’s position as the unofficial global currency. There was no global central bank, but the International Monetary Fund and the World Bank were designed to reduce friction in the system, with the IMF acting as a short-term lender of last resort and enforcer of the rules. \n \nThe system was overtly stacked in favour of the USA: not only was it the biggest economy in the world, it had an infrastructure undamaged by the war and – for now – the highest productivity. It also got to appoint the boss of the Fund. The system was also stacked in favour of inflation. Because the link to gold was indirect, because there was leeway in the currency peg, and because the rules on balanced trade and structural reform were loose, the system was designed to produce inflation. This was recognized by the free-market right even before the train to Bretton Woods left the station. The journalist \n\n \n84"}
{"text": "84\n\nHenry Hazlitt, a confidant of free-market guru \nLudwig von Mises, railed against the plan in the New \nYork Times: ‘It would be difficult to think of a more serious threat to world stability and full production than the continual prospect of a uniform world inflation to which the politicians of every country would be so easily tempted.’15 \n \nBut this was a system also stacked against high finance. Strict limits on bank leverage were imposed by law and ‘moral suasion’ – quiet pressure from central banks on banks that lent too much. In the \nUSA, big banks were required to hold cash or bonds equivalent to 24 per cent of the money they’d lent out.16 In the UK it was 28 per cent. By 1950, bank loans across fourteen advanced capitalist countries equalled just one fifth of GDP – the lowest since 1870, and much smaller than the scale of bank lending during the pre-1914 upswing. \n \nThe result created a form of capitalism that was profoundly national. Banks and pension funds were required by law to hold the debt of their own countries; and they were discouraged from making cross-border financial trades. Add to that an explicit ceiling on interest rates and you have what we now call ‘financial repression’. \n \nHere’s how financial repression works: you hold interest rates below inflation, so savers are"}
{"text": "effectively paying for the privilege of having money; you prevent them moving money out of the country in search of a better deal, and force them to buy the debts of their own country at a premium. The effect, as the economists Reinhart and Sbrancia have shown, was to shrink the combined debts of the developed world dramatically.17 \n \nIn 1945, because of war spending, the public debts of the developed countries were close to 90 per cent of \nGDP. But with an inflation spike straight after the war, and then moderate inflation throughout the post-war boom, real interest rates became negative: in the USA between 1945 and 1973, long-term real interest rates were on average minus 1.6 per cent. \nBecause the banking regulations acted as an effective tax on financial assets, economists calculate they raised the equivalent of a fifth of all government income during the boom, even more in the UK.18 The result was to shrink advanced country debts to a historic low of 25 per cent of GDP by 1973. \n \nIn short, Bretton Woods achieved something unprecedented: it shrank the debts run up during a global war, suppressed speculation, mobilized savings into productive investment and enabled spectacular growth. It pushed all the latent instability of the system into the sphere of relationships between currencies, but US dominance ensured these were, at first, contained. Right-wing \n\n \n85"}
{"text": "85\n\noutrage over the inflationary aspect of Bretton \nWoods was overcome by the greatest period of stability and full production ever known. \n \nKeynes had emphasized, at the design stage the importance of explicit rules – going beyond the gentlemen’s agreement that lay behind the Gold \nStandard. In the event, explicit rules backed by a global superpower had a multiplier effect few could have imagined. \n \nIf the Depression was in part a product of Britain’s decline and America’s refusal to become a global superpower, then it was at Bretton Woods that the \nUSA assumed the duties of a superpower with great passion. In fact, the twenty-five post-war years are the only time in modern history when a great power was truly hegemonic. Britain’s nineteenth-century dominance was always negotiated and relative. \nWithin the capitalist world of the mid-twentieth century, America’s dominance was absolute. This acted like a massive reset button on the world economy, amplifying the upswing. But this was not the only reset button pressed. \n \nTHE POST-WAR BOOM ASACYCLE \n \nA second major change had taken place during wartime, with the state taking control of innovation. \nBy 1945, national bureaucracies had become adept in"}
{"text": "the use of state ownership and control – and indeed mass communication – to shape private-sector behaviour. Perfectly ordinary managers, under the ultimate pressure of ‘you lose, you die’, had finetuned technocracy. Even in the Axis powers, where the state was dismantled in 1945, this culture of innovation and a large part of the technocratic system survived the war. \n \nThe case of General Motors is instructive. In 1940, the \nUS government hired \nGM’s president, \nAlfred \nKnudsen, to run its \nOffice of \nProduction \nManagement, which coordinated the whole war economy. He proceeded to place $14 billion-worth of contracts with GM during the war. The corporation converted all of its 200 factories to war production, making – among other things – 38,000 tanks, 206,000 aircraft engines and 119 million shells. It became, in other words, a massive arms company with a single customer. Within this and other giant segments of \nAmerican industry management effectively operated like a profit-driven state-planning bureau. Nothing like it had been seen before – or since. \n \nAt the Federal level, research and development was centralized and industrialized by the Office of \nScientific Research and Development. Key to the whole deal was the prohibition of profit directly from research. ‘Profit is a function of the production activities of an industrial establishment, not of a \n\n \n86"}
{"text": "86\n\nresearch department,’ the OSRD decreed.19 Contracts were placed where skills were high, where the danger of mass-production overload was least and \n‘spread among as many organizations as possible’. \nOnly when all these criteria were equal could the lowest cost be brought into consideration. \nCompetition and patent ownership issues were put on hold.20 \n \nThese were remarkable things to achieve within capitalism: to treat research as public property, to suppress competition and to plan not just production but the direction of research. And though the USA perfected it, all major combatant states attempted it. \nThe result was to stimulate an unprecedented culture of cross-fertilization in strategic disciplines. The new approach inserted maths and science into the heart of the industrial process; economics and data management into political decision-making. \n \nIt was the OSRD that took Claude Shannon, the founder of information theory, out of Princeton and put him into Bell Labs to design algorithms for antiaircraft guns.21 There, he would meet Alan Turing and discuss the possibility of ‘thinking machines’. \nTuring, too, had been scooped out of academia by the \nBritish government to run the Enigma codebreaking operation at Bletchley Park. \n \nThis culture of innovation survived the transition to"}
{"text": "peacetime, even as individual corporations tried to monopolize the results and scrapped over patent rights. And it was not limited to technical innovation. \n \nIn 1942, GM gave management theorist Peter Drucker open access to study its operations. Drucker went on to write The Concept of the Corporation, arguably the first modern management book, which advocated the breakup\n of\n command\n structures\n and\n the\n decentralization of control. Though GM rejected his advice, thousands of other firms did not: the postwar Japanese auto industry adopted them in full. \nManagement theory became a generalized discipline, not secret knowledge, with a whole cohort of consulting firms dedicated to spreading successful techniques rather than hoarding them. \n \nIn this sense, the wartime economy gave birth to one of the most fundamental reflexes within the capitalism of the long boom: to solve problems through audacious technological leaps, pulling in experts from across disciplines, spreading the best practice in a sector, and changing the business process as the product itself changed. \n \nThe role of the state in all this contrasts with the meagre role of finance. In all normative models of long cycles, it is finance that fuels innovation and helps capital flow into new, more productive areas. \nBut finance had been effectively flattened during the \n\n \n87"}
{"text": "87\n\n1930s. \n \nWhat emerged from the war was a very different capitalism. All it needed was a raft of new technologies – and these were plentiful: the jet engine, the integrated circuit, nuclear energy and synthetic materials. After 1945, the world suddenly smelled of nylon, plastic and vinyl, and buzzed with electrified processes. \n \nBut one key technology was invisible: information. \nThough the ‘information economy’ lay decades in the future, the post-war economies saw information used on an industrial scale. It flowed as science, as management theory, as data, as mass communications and even – in a few hallowed places \n– out of a computer and into a tray of folding paper. \n \nA transistor is simply a switch with no moving parts. \nInformation theory plus transistors gives you the ability to automate physical processes. So factories throughout the West were re-tooled with semiautomated machinery: pneumatic presses, drills, cutters, lathes, sewing machines and production lines. What they lacked was sophisticated feedback mechanisms: electronic sensors and automated logic systems were so crude that the latter used compressed air to do what we now do with iPhone apps. But human beings were plentiful – and for many manual work became the act of controlling a"}
{"text": "semi-automated process. \n \nThe Cambridge economist Andrew Glyn believed the extraordinary success of the post-war boom could only be explained by ‘a unique economic regime’.22 \nHe described this regime as a mixture of economic, social and geopolitical factors, which operated benignly throughout the upswing until they began to clash and grind in the late 1960s. \n \nState direction produced a culture of science-led innovation. Innovation stimulated high productivity. \nProductivity allowed high wages, so consumption kept pace with production for twenty-five years. An explicit global rules system amplified the upside. \nFractional reserve banking stimulated a ‘benign’ inflation which, combined with financial repression, forced capital into productive sectors and kept speculative finance marginal. The use of fertilizers and mechanization in the developed world boosted land productivity, keeping the cost of inputs cheap. \nEnergy inputs were, at the time, also cheap. \n \nAs a result, the period 1948–73 unfolded as a \nKondratieff upswing on steroids. \n \nWHAT CAUSED THE WAVE TO BREAK? \n \nThere is no dividing line in economic history clearer than 17 October 1973. With their armies at war with \n\n \n88"}
{"text": "88\n\nIsrael, the majority of the oil-exporting Arab countries imposed an oil embargo on the USA and slashed output. The oil price quadrupled. The resulting shock pushed key economies into recession. \nAmerica’s economy shrank by 6.5 per cent between \nJanuary 1974 and March 1975,23 Britain’s by 3.4 per cent. Even Japan – which had averaged growth rates close to 10 per cent in the post-war period – went briefly negative.24 The crisis was unique because in the worst-hit countries falling growth coincided with high inflation. By 1975, inflation in Britain reached 20 per cent, and 11 per cent in the USA. The word \n‘stagflation’ hit the headlines. \n \nYet even at the time it was obvious that the oil shock was merely the trigger. The upswing had already been stuttering. In each developed country, growth in the late 1960s seemed beset by national or local problems: inflation, labour troubles, productivity concerns and flurries of financial scandal. But 1973 was the watershed, the point where the energy driving the fourth wave upwards caused it to peak and then invert. What made it happen is a question that has defined modern economics. \n \nFor right-wing economists, the answer lay in the exhaustion of Keynesian policy. For the left, however, the explanations have varied over time: in the late \n1960s, high wages were seen as responsible; in the following decade, economists of the New Left tried to"}
{"text": "apply the Marxist overproduction theory. \n \nIn fact, 1973 can best be understood as a classic phase change on the Kondratieff pattern. It occurs about twenty-five years into the economic cycle. It is global in scope. It heralds a long period of recurrent crisis. \nAnd once we understand what caused the upturn – high productivity, explicit global rules and financial repression – we can understand how it became exhausted. \n \nThe post-war arrangements had effectively locked away instability into two zones of control: relations between currencies and relations between classes. \nUnder the Bretton Woods rules, you were not supposed to devalue your currency to make your exports cheap and boost employment. Instead, if your economy was uncompetitive, you could either protect yourself from international competition through trade barriers, or impose \n‘internal devaluation’ – cutting wages, controlling prices, reducing the amount spent on welfare payments. In practice, protectionism was discouraged by the \nBretton Woods rules and wage cutting was never seriously attempted until the mid-1970s – which left devaluation. In 1949, Britain devalued Sterling by 30 per cent against the dollar and twenty-three other countries followed suit. A total of 400 official devaluations took place before 1973. \n \n\n \n89"}
{"text": "89\n\nSo, from the outset, Bretton Woods was a system where states were repeatedly trying to offset their economic failings by manipulating their exchange rates against the dollar. This was seen in Washington as a form of unfair competition, and the USA fought back. By the 1960s, it was devaluing its own currency in real terms, as measured by price differences, against those of its competitors. This subcutaneous economic warfare became overt during the inflation crises of the late 1960s. \n \nInside the factories, the long boom had been a productivity story and a wages story. In the advanced countries productivity grew at 4.5 per cent per year, while private consumption grew at 4.2 per cent. The rising output of automated machinery more than paid for the rising wages of those operating them. All this was the result of new investment. But the upswing ended once investment could no longer increase productivity at the previous rate. \n \nThere are clear signs of a productivity slowdown in the pre-1973 data, and of a fall in the ratio of output to capital invested.25 Productivity, as a countertendency to the downward pressure on profits, ran out of steam. But as conditions tightened, the sheer strength of working-class bargaining power in countries with full employment and no will to break the post-war social contract made wage cuts a nonstarter. Rather, managers were forced to increase"}
{"text": "wages and non-wage benefits, while reducing working hours. \n \nAs a result, a ‘profit squeeze’ kicked in. Comparing profit rates for America, Europe and Japan in 1973 to their respective peak years during the boom, Andrew \nGlyn found that in each case they had fallen by onethird. With falling profits, rising wages and alarming levels of shop-floor militancy, there were two pressure valves: to let inflation rip, eroding the value of real wages without having to provoke more disputes; and to go along with social wage rises – easing the pressure on individual businesses by, for example, boosting family allowance and other payments from the state to workers. As a result, social spending by the state – on benefits, subsidies and other income-boosting measures – soared to dysfunctional levels, especially in Europe: from 8 per cent of GDP in the late 1950s to 16 per cent by 1975.26 \nOver roughly the same period in the USA, Federal spending on welfare, pensions and health doubled to \n10 per cent of GDP by the late 1970s. \n \nAll it needed to tip this fragile system into crisis was a shock. And in August 1971, Richard Nixon delivered one, unilaterally breaking the commitment to exchange dollars for gold, and thereby destroying \nBretton Woods. \n \nNixon’s reasons for doing so are well documented.27 \n\n \n90"}
{"text": "90\n\nAs America’s competitors caught up in productivity terms, capital flowed out of the US into Europe, while its trade balance declined. By the late 1960s, with every country engaged in expansionary policies – with high state spending and low interest rates – \nAmerica had become the big loser from Bretton \nWoods. It needed to pay for the Vietnam War and the welfare reforms of the late 1960s, but could not. It needed to devalue but could not, because to make that happen, other countries had to raise their own currencies against the dollar, and they refused. So \nNixon acted. \n \nThe world moved from exchange rates fixed against the dollar and gold to totally free-floating currencies. \nFrom then on, the global banking system was effectively creating money out of nothing. \n \nWith this change, each stricken country was temporarily free to solve the underlying problems of productivity and profitability in ways the old system had made impossible: with higher state spending and lower interest rates. The years 1971–3 were lived in a kind of nervous euphoria. \n \nThe inevitable stock market crash hit Wall Street and \nLondon in January 1973, triggering the collapse of several investment banks. The oil shock of October \n1973 was the final straw."}
{"text": "CARRY ON KEYNES \n \nBy 1973, every aspect of the unique regime that had sustained the long boom was broken. But the crisis looked accidental: low input prices destroyed by \nOPEC; global rules ripped up by Richard Nixon; profits eroded by that figure of loathing, the ‘greedy worker’. \n \nThe iconic British Carry On movie franchise chose this moment to switch from ludicrous historical parodies to an attempt at razor-sharp social commentary. \nCarry On At Your Convenience (1971), set in a toilet factory, satirizes a world in which workers control production, where managers are incompetent, and where sexual freedom is transforming life even on the small-town factory floor. The subtext of Carry On \nAt Your Convenience is that the present system is ludicrous: we can’t go on, but we don’t seem to have an alternative. This, it turned out, was the subtext of the policy response as well. \n \nAfter 1973, governments tried to fix the system by applying the old, Keynesian rules harder. They used price and wage control policies in an attempt to suppress inflation and appease worker unrest. They used state spending – and borrowing on an increased scale to maintain demand in the face of the slump. \nBut though growth recovered after 1975, it could never reach its old levels. \n\n \n91"}
{"text": "91\n\n \nDuring the late 1970s, the Keynesian system destroyed itself. This destruction was not just the work of policymakers but of all the players in the \nKeynesian game: the workers, the bureaucrats, the technocrats, the politicians. \n \nWorking-class militancy had already moved out of the factory and into the arena of bargaining nationally with the government. In the mid-1970s, in almost every country the attention of trade union leaders was focused on national wage agreements, price controls, social reform programmes, together with strategies that would maintain their grip over specific sectors – such as the British dockers’ attempt to resist container technology. The ultimate aim of labour movements in the developed world became to put in power leftist social-democratic governments that would permanently guarantee \nKeynesian policies. \n \nBut by this time the business class and key politicians of the right had walked away from the Keynesian world altogether. \n \nTHE ATTACK ON LABOUR \n \nIt has become commonplace to think that the triumph of globalization and neoliberalism was inevitable. But it was not. Their emergence was just"}
{"text": "as much the result of government action as corporatism and fascism had been in the 1930s. \n \nNeoliberalism was designed and implemented by visionary politicians: Pinochet in Chile; Thatcher and her ultra-conservative circle in Britain; Reagan and the Cold Warriors who brought him to power. They’d faced massive resistance from organized labour and they’d had enough. In response, these pioneers of neoliberalism drew a conclusion that has shaped our age: that a modern economy cannot coexist with an organized working class. Consequently, they resolved to smash labour’s collective bargaining power, traditions and social cohesion completely. \n \nUnions had come under attack before – but always from paternalist politicians who had proffered the lesser of two evils: in place of militancy, they’d encouraged a ‘good’ workforce, defined by moderate socialism, unions run by agents of the state. And they helped build stable, socially conservative communities that could be the breeding ground for soldiers and servants. The general programme of conservatism, and even fascism, had been to promote a different kind of solidarity that served to reinforce the interests of capital. But it was still solidarity. \n \nThe neoliberals sought something different: atomization. Because today’s generation sees only the outcome of neoliberalism, it is easy to miss the \n\n \n92"}
{"text": "92\n\nfact that this goal – the destruction of labour’s bargaining power – was the essence of the entire project: it was a means to all the other ends. \nNeoliberalism’s guiding principle is not free markets, nor fiscal discipline, nor sound money, nor privatization and offshoring – not even globalization. \nAll these things were byproducts or weapons of its main endeavour: to remove organized labour from the equation. \n \nNot all the industrialized countries followed the same path, nor at the same pace. Japan had blazed the trail for flexible working in the 1970s by introducing small-team work into production lines, through individual wage bargaining and shouted propaganda sessions in the factory. Of all the advanced economies, Japan was the only one to successfully rationalize industrial business models after 1973. \nThere was of course resistance, dealt with in a brutal fashion – by taking out the ringleaders and beating them physically every day until resistance stopped. \n‘It is as though the “company world” were immune from the law of the state,’ wrote the Japanese leftist \nMuto Ichiyo, who witnessed some of these beatings. \n‘And it is natural that in this company world, workers, petrified with horror, their free thinking frozen, keep their mouths shut.’28 \n \nGermany, by contrast, resisted labour reforms until the early 2000s, preferring instead to create a"}
{"text": "peripheral migrant workforce in low-grade service and construction jobs alongside the paternalistic world of the production line. For this it was branded the ‘sick man of the euro’ by The Economist magazine, which as late as 1999 lamented its ‘bloated welfare system and excessive labour costs’.29 These were eradicated in the Harz II labour reforms (2003), which have now left Germany a highly unequal society, with many of its communities gripped by poverty.30 \n \nMany developed countries took advantage of the recession of the early 1980s to impose mass unemployment. \nThey adopted policies overtly designed to make the recession deeper: they hiked interest rates, sending old industrial businesses to the wall. They privatized or closed large swathes of coal, steel, auto and heavy engineering production owned by the state. They banned the wildcat and solidarity actions that had plagued managers in the boom years. But they did not, yet, try to dismantle welfare systems; these were needed to maintain social order in communities whose hearts had been ripped out. \n \nThe attack on organized labour was punctuated by signal moments. In 1981, the US air traffic control union leaders were arrested, paraded in chains, and the entire workforce sacked for taking strike action. \nThatcher used paramilitary policing to destroy the miners’ strike in 1984–5. But the anti-labour \n\n \n93"}
{"text": "93\n\noffensive’s true success was on a moral and cultural level. From 1980 onward, in the developed world, strikes diminished and so did union density. In the \nUSA, union membership fell from an already low 20 per cent of the workforce in 1980 to 12 per cent by \n2003, the survivors heavily clustered in the public sector.31 In Japan it went from 31 per cent to 20 per cent, and in the UK the fall was even more spectacular, from 50 per cent to 30 per cent.32 \n \nWith the unions sidelined, the transformation of work could begin in earnest, creating the atomized and precarious workforce of today. Those of us who lived through the defeat of organized labour in the \n1980s experienced it as traumatic, but told ourselves that our grandfathers had lived through just the same. But if we step back and look at it through the kaleidoscope of long-wave theory, it is in fact unique. \n \nThe 1980s saw the first ‘adaptation phase’ in the history of long waves where worker resistance collapsed. In the normal pattern, outlined in chapter \n3, resistance forces the capitalists to adapt more radically, creating a new model based on higher productivity and higher real wages. After 1979, the workers’ failure to resist allows key capitalist countries to find a solution to the crisis through lower wages and low-value models of production. \nThis\n is\n the\n fundamental\n fact,\n the\n key\n to\n understanding everything that happens next."}
{"text": "The defeat of organized labour did not enable – as the neoliberals thought – a ‘new kind of capitalism’ but rather the extension of the fourth long wave on the basis of stagnant wage growth and atomization. \nInstead of being forced to innovate their way out of the crisis using technology, as during the late stage of all three previous cycles, the 1 per cent simply imposed penury and atomization on the working class. \n \nAcross the Western world the wage share of GDP fell markedly. The economist Engelbert Stockhammer, surveying the damage for the International Labour \nOrganization, showed that this fall in the wage share had been driven entirely by the impact of globalization, financialization and reductions in welfare provision. He wrote: ‘This constitutes a major historical change as wage shares had been stable or increasing in the post-war era.’33 \n \nThat, as it turns out, is an understatement. It was to trigger the reshaping of the world. \n \nTHE DISRUPTED WAVE IN PICTURES \n \nWhen change is massive and obvious but takes place over decades, two-dimensional charts are sometimes the clearest way to see the big picture. The graphs that follow indicate very clearly what does and does \n\n \n94\n\nnot fit the classic pattern predicted by Kondratieff. \nThey can also give us a clue as to why. \n \n\n \n \n1. World GDP growth \n \n \nThe chart above shows the overall shape of the fourth long wave at a single glance. There’s a clear phase change in the early 1970s. Using the IMF definition of a global recession – when the growth rate dips below 3 per cent – there were no recessions for the first twenty-five years of the wave and six after 1973, the last one a humdinger.34 \n \n\n \n \n2. Interest rates35 \n \n \nKondratieff measured his waves using interest rates, and for the post-1945 period there is no clearer metric than this one: the average interest rates banks charge to companies and individuals in the USA."}
{"text": "Interest rates rose gradually during the long boom, spiked in the early 1980s – when high interest rates were used to wipe out swathes of the old industries – and have gradually declined, flatlining at the end of the graph because of quantitative easing. \nKondratieff’s colleagues, who’d seen this exact pattern in all the previous cycles, would have concluded: ‘Comrade, that’s a long wave.’ \n \n\n \n \n3. Commodity prices: nickel \n \n \nHowever, Kondratieff also tracked the prices of basic commodities, such as coal and iron. This graph tracks the price of a modern equivalent, nickel – a key component of stainless steel – over fifty-seven years. \nI think it would have knocked Kondratieff off his chair. It’s only one commodity but with just a few exceptions, it is fairly representative of what has happened to raw material prices since 1945: there is always a spike to the right of the graph, caused by the rapid development of industry and mass consumption in the global south, above all in China. \n \n\n \n95\n\nA 2007 report by the US Geological Survey shows how, after 1989, all industrial metal prices were driven upwards by China’s entry into the global marketplace.36 China’s nickel usage goes from 30 kt in \n1991 to 60 kt in 2001 to 780 kt in 2012. By contrast, over the same period most other major producers’ consumption of nickel and other metals rises fairly slowly, with Germany going from 80 kt to 110 kt\r."}
{"text": "4. Government debt to GDP in twenty advanced economies37 \n \n \nKondratieff didn’t measure government debt, but in a modern nation it is a good indicator of the economy’s overall health. The chart above shows the debt of states compared to their annual GDP. Financial repression combined with inflation wiped out their war debts over twenty-five years of sustained growth. Then, in the face of crisis from 1973 onwards, the advanced world was forced to raise its debts \n \n\r It’s normal for economists to compare prices to inflation; if you do, the price of this and many other metals is fairly constant over the post-1989 period, and even declines. However, in long-cycle analysis we want to see inflation and deflation, not factor it out. \n\nrelentlessly. This debt piles up close to 100 per cent of GDP, despite three decades of welfare cuts and privatization receipts. \n \n\n \n \n5. Money in circulation \n \n \nThis is Exhibit A in the story of fiat money, money not backed by gold. The graph starts from the moment Nixon abolished Bretton Woods in 1971, and shows the volume of money in circulation in ninety countries, in different forms, ranging from cash, which barely changes, to credit and financial instruments, which grow steadily in the neoliberal era and take off massively after 2000.38 \n \nNixon had detached money and credit from the underlying reality and, although it took decades to create a financial system that could exploit this freedom to the full, from the late 1990s the rate of increase becomes steep. \n \n\n \n96"}
{"text": "96\n\n \n \n6. Inequality \n \n \nThe dark line shows the real income of the 99 per cent over the fourth long wave. It had already doubled during the Second World War, as people moved from farms to factories, and doubled again between the war and the oil shock. Then it grows very slowly for the whole period after 1989. But for the 1 per cent it is the opposite: the downswing of the cycle is immensely lucrative. Having plateaued during the boom and the crisis years, their incomes \n(grey line) rocket once free-market economics are unleashed in the late 1980s. There is no more graphic example of who wins and who loses39 within developed countries once the cycle turns downwards. \n \n\n \n \n7. Financialization40 \n \n \nThis graph shows US finance sector profits as a total of all business profits. During the long boom, financial sector profits in the USA are small. The change picks up pace in the mid-1980s, and in the years before Lehman Brothers collapses we see banks, hedge funds and insurance companies making over 40 per cent of all corporate profit. This is clear evidence for the idea that more of the profits raked in by financialized capitalism are generated by our borrowing and consumption, and less from employing us. On the eve of the crisis, financial profits made up four out of every ten dollars of corporate profit. \n \n\n \n \n8. Global investment flows \n \n\n \n97"}
{"text": "8. Global investment flows \n \n\n \n97\n\n \nThis graph shows in one striking image the reality of globalization. The top line is the total amount of foreign direct investment (FDI) in the world, between \n1970 and 2012 (in millions of US dollars at current prices and exchange rates). The middle line shows the amount flowing into developing countries; the bottom line into former communist countries. The gap between the top and middle lines represents the amount of foreign investment flowing between advanced countries.41 \n \nGlobalization begins the moment the Keynesian paradigm is abandoned. There is a surge of crossborder investments between the advanced countries, mirrored by a steady flow of investment into what we called the ‘Third World’. Capital flows into Russia and its satellites are significant given the size of their economies, but not significant in terms of the bigger picture. \n \n\n \n \n9. GDP per person42 \n \n \nGDP per person is a way of illustrating human"}
{"text": "9. GDP per person42 \n \n \nGDP per person is a way of illustrating human \n\nprogress: how much growth is shared among how many people? The top line shows global GDP per person rising by 162 per cent across the whole world between 1989 and 2012. The former communist countries achieve about the same – albeit via twelve years of catastrophic decline and then a growth surge spurred by Euro entry for the satellites and oil money for Russia itself. But the most spectacular thing is what happens to the bottom line – the developing world. It grows by 404 per cent after 1989. \n \nIt is this that prompted the British economist \nDouglas McWilliams, in his Gresham lectures, to nominate the last twenty-five years as the ‘greatest economic event in human history’. World GDP rose by 33 per cent in the 100 years after the discovery of the Americas, and GDP per person by 5 per cent. In the fifty years after 1820, with the Industrial \nRevolution underway in Europe and the Americas only, world GDP grew by 60 per cent, and GDP per person by 30 per cent. But between 1989 and 2012 world GDP grew from $20 trillion to $71 trillion – 272 per cent – and, as we’ve seen, GDP per person increased by 162 per cent. On both measures, the period after 1989 outpaces the long post-war boom.43 \n \n\n \n98"}
{"text": "98\n\n \n \n10. Globalization’s winners \n \n \nDuring the post-war boom, capitalism suppressed the development of the global south. The means by which it did so are clear and well documented.44 \nUnequal trade relationships forced much of Latin \nAmerica, all of Africa and most of Asia to adopt development models that led to super-profits for \nWestern companies and poverty at home. Countries that tried to reject these models, such as Chile or \nGuyana, had their governments overthrown by CIA coups or, as with Grenada, by invasion. Many found their economies destroyed by debt and by the \n‘structural adjustment programmes’ the IMF dictated in return for debt write-offs. With little domestic industry, their growth models relied on the export of raw materials, and the incomes of the poor stagnated. \n \nGlobalization changed all that. Between 1988 and \n2008 – as the chart shows – the real incomes of twothirds of the world’s people grew significantly. That’s what the hump on the left-hand side of the graph"}
{"text": "proves. \n \nNow move to the right-hand side of the graph: the top 1 per cent also see their incomes rise, by 60 per cent. But for everybody in between the super-rich and the developing world – that is for the workers and lower-middle classes of the West – there is a Ushaped hole indicating little or no real increase. That hole tells the story of the majority of people in \nAmerica, Japan and Europe – they gained almost nothing from capitalism in the past twenty years. In fact, some of them lost out. That dip below zero is likely to include black America, poor white Britain and much of the workforce of southern Europe. \n \nBranko Milanovic, the economist who prepared these figures for the World Bank, called this ‘probably the profoundest global reshuffle of people’s economic positions since the industrial revolution’.45 \n \n11. Doubling the world’s workforce \n \n \nThe Harvard economist Richard Freeman calculated that between 1980 and 2000, the world’s workforce doubled in absolute numbers, halving the ratio of capital to labour.46 Population growth and foreign investment boosted the workforce of the developing world, urbanization created a 250-million-strong working class in China, while the former Comecon \n\n \n99\n\ncountries’ workforces were suddenly available to the global market. \n \nThe next two graphs show the limits to what can be achieved simply by employing large numbers of lowwage, poor-country workers."}
{"text": "First, above, here’s what has happened to the incomes of the workforce in the developing world since globalization began. \n \nStrikingly, the graph shows the group earning between $4 and $13 a day growing the most rapidly: from 600 million to 1.4 billion.47 (Though the demographers call them the ‘developing middle class’, the $13-a-day mark corresponds roughly to the poverty line in the USA.) These people are mainly workers. They have access to banking and insurance, are likely to own a TV, and usually live in small family groups, not the multigenerational families of the slum, or the solitude of the dormitory. Threequarters of them work in service industries. The growth of service sector jobs in the developing world reflects both the natural evolution of the job mix under modern capitalism and a second round of \n\noffshoring, focused on call centres, IT departments and back-office functions. In short, the graph shows the limits of what offshoring can achieve. That growing wedge of $13-a-day workers is nudging into the income bracket of the poorest American workers. \n \nThis means that the days of easy wins for firms offshoring their production are drawing to a close. \nFor the last twenty-five years, large parts of industry in the global south have used ‘extensive’, rather than intensive, methods to boost production. Meaning, if you want to make double the number of trainers, you build an extra factory rather than work on more efficient production methods. But that option is closed down once you have to start paying your most skilled workers the same as a poor person in \nAmerica. In fact, the impact of rising wages in the developing world is apparent once we look at the second graph, opposite. This stark calculation shows that the initial boost to productivity from the offshoring of hundreds of millions of jobs is over. \n \n\n \n \nLook at the three lines. Dashed, for the developed world, declines to zero. Its workers are making almost no contribution to productivity in the world. \n\n \n100"}
{"text": "100\n\nSolid, for the developing world, shows a massive contribution in the first years of globalization, petering out to almost nothing in the last few years. \nIt’s evident from this that much of the productivity boost from globalizing the workforce is over, and that the slowdown in growth in the emerging markets – from China to Brazil – is about to turn into a strategic problem. It is clear from these graphs that the normal wave pattern has been utterly disrupted. \n \nHOW IS THE PATTERN BROKEN? \n \nWhen the upswing runs out of steam, in the 1960s, it does so for a reason that would not have surprised \nKondratieff: the exhaustion of the regime that promoted high productivity alongside wage growth. \nThis led to the famous stop-go crises of the 1960s, when the global system forced governments to rein in growth, and then a breakdown of the global economic order, high inflation and a war in Vietnam so hubristic that the American psyche has still not recovered from the shock of losing it. \n \nHere is the critical difference: in all three previous cycles, workers had resisted the cheap and nasty solution to the crisis – wage cuts, de-skilling and a reduction in the social wage. In the fourth wave, for reasons we will explore in chapter 7, their resistance failed. It was this failure that enabled the entire global economy to be rebalanced in favour of capital."}
{"text": "For about twenty years, this rebalancing worked – and worked so well that it convinced many rational people that a new age had dawned. What the \nKondratieff theory had indicated should lead to downturn and depression led instead to two exhilarating decades in which an upswing in profits coexisted with social breakdown, military conflict, the return of abject poverty and criminality to communities in the West – and spectacular riches for the 1 per cent. \n \nBut this is not a social order, it is a disorder; it is what you get when you combine the move from production to finance (which Kondratieff would have expected) with a defeated and atomized workforce, and a super-rich elite living off financial profits. \n \nWe have listed the factors that allowed neoliberalism to happen: fiat money, financialization, the doubling of the workforce, the global imbalances, including the deflationary effect of cheap labour, plus the cheapening of everything else as a result of information technology. Each seemed like a ‘Get Out of Jail Free’ card, allowing the ordinary karma of economics to be suspended. But as we have seen – and as most of us have experienced in some way – there has been a huge price to pay. \n \nWhat emerges from this shattered dream? The new \n\n \n101\n\ntechnical and economic system will have to be built from the materials to hand. We know it will involve networks, knowledge work, the application of science and a large amount of green technology investment. \n \nThe question is: can it be capitalism? \n \n \n\n \n102"}
{"text": "102\n\nPart II \n \nWe are now engaged in a grand scheme to augment, amplify, enhance and extend the relationships and communications between all beings and all objects. \n \nKevin Kelly, 19971 \n \n \n5 The Prophets of Postcapitalism \n \nThe jet engine was one of the core technologies of the post-1945 long wave. Invented during the Second \nWorld War, the turbofan – to give it its proper name \n– is a mature technology and should not be producing surprises. Yet it is. \n \nIt works by sucking compressed air in at the front and firing a flame through it so that the air expands. \nThis drives a set of fans at the back, which transform the heat into energy. But turbofans are highly inefficient. The first jet engines converted 20 per cent of the heat into thrust. By the year 2001 they had achieved 35 per cent efficiency, with one industry veteran cautiously predicting 55 per cent \n‘during the second quarter of the 21st century’.1 \n \nWhy should we care? Because by 2030, manufacturers expect the number of airliners in operation to double. That means 60,000 new turbofans.2 They will"}
{"text": "boost the airline industry’s contribution to global warming from 3.5 per cent in 2005 to something like \n5 per cent at mid-century.3 So the efficiency of a turbofan is not a geek issue, it’s a global survival issue. \n \nOver the first fifty years of its life, designers managed to improve the turbofan’s efficiency by 0.5 per cent per year. Today, however, they are making innovative leaps: 65 per cent efficiency is within reach and radically new kinds of engine are on the cusp of being deployed. What’s driving the change is a mixture of carbon emission rules and the price of fuel. What’s allowing it to happen is the core technology of the fifth long wave: information. \n \nIn the living memory of the people who make them, fan blades were hammered from solid metal. From the 1960s they were cast – that is, moulded from liquid metal. But cast metal contains imperfections, making the blades prone to failure. \n \nEnter one of the most spectacular engineering solutions you have probably never heard of. In 1980, engineers at US aviation manufacturer Pratt & \nWhitney grew a fan blade out of a single metal crystal formed in a vacuum.4 The result was a metal with an atomic structure that had never before existed. A single crystal blade can tolerate higher speeds. With superalloy metals, the blade can cope with air hotter \n\n \n103"}
{"text": "103\n\nthan its own melting point. So the official roadmap5 for aircraft engines now sees gears being added in \n2015, a weird-shaped open fan system by 2020 and, sometime after 2035, a self-cooled engine that should take thermal efficiency close to 100 per cent. \n \nInformation technology is driving every aspect of this evolution. Modern jet engines are controlled by a computer that can analyse performance, predict failure and manage maintenance. The most advanced engines beam their data from the plane in flight back to the manufacturer’s HQ in realtime. \n \nNow consider what information technology has done to the design process. There are aircraft still flying that were designed on paper, stress-tested using slide rules, constructed from full-sized templates drawn on silk. New aircraft are designed and tested virtually, on a supercomputer. ‘When we designed the tail fin of the Tornado fighter we did twelve stress cases on it,’ one veteran engineer told me. \n‘With its replacement the Typhoon, we did 186 million.’ \n \nComputers have revolutionized the building process as well. Engineers now build every element of the aircraft ‘virtually’, using 3D digital mockups on supercomputers. In these models, every brass screw has the physical qualities of a brass screw, every sheet of carbon fibre bends and flexes as if real. Every"}
{"text": "stage of the manufacturing process is modelled before a single physical object is made. \n \nThe global market for turbofans is worth $21 billion a year, so what follows is a $21 billion question: how much of the value of a turbofan lies in the physical components used to make it, how much in the labour, and how much in the information it embodies? \n \nYou won’t find an answer in the accounts: in modern accounting standards, intellectual property is valued by guesswork. A study for the SAS Institute in 2013 found that, in an attempt to put a value on data, neither the cost of gathering it, nor its market value, nor the future income it might generate could be adequately calculated. Only through a form of accounting that included non-economic benefits and risks could companies actually explain to their shareholders what their data was really worth.6 \n \nThe report showed that while ‘intangible assets’ were growing on US and UK company balance sheets at nearly three times the rate of tangible assets, the actual size of the digital sector in the GDP figures had remained static. So something is broken in the logic we use to value the most important thing in the modern economy. \n \nHowever, by any measure, it is clear that the mix of inputs has altered. An airliner looks like old \n\n \n104"}
{"text": "104\n\ntechnology. But from the atomic structure of the fan blades, to the compressed design cycle, to the stream of data it is firing back to its fleet HQ, it is ‘alive’ with information. \n \nThis phenomenon, merging the virtual world with the real, can be seen across many sectors: auto engines whose physical performance is dictated by a silicon chip; digital pianos that can pick from thousands of samples of real pianos, depending on how hard you stroke the keys. Today we watch movies that consist of pixels instead of grains of celluloid and contain whole scenes in which nothing real ever stood before a camera. On car production lines each component is barcoded: what the humans do, alongside the whizz and purr of robots, is ordered and checked by a computer algorithm. The relationship between physical work and information has changed. \n \nThe great technological advance of the early twentyfirst century consists not of new objects but of old ones made intelligent. The knowledge content of products is becoming more valuable than the physical elements used to produce them. \n \nIn the 1990s, as the impact of info-tech began to be understood, people from several disciplines had the same thought at once: capitalism is becoming qualitatively different."}
{"text": "Buzz phrases appeared: the knowledge economy, the information society, cognitive capitalism. \nThe assumption was that info-capitalism and the freemarket model worked in tandem; one produced and reinforced the other. To some the change looked big enough to conclude it was as important as the move from merchant capitalism to industrial capitalism in the eighteenth century. But just as economists got busy explaining how this ‘third kind of capitalism’ works, they ran into a problem: it doesn’t. \n \nThere is a growing body of evidence that information technology, far from creating a new and stable form of capitalism, is dissolving it: corroding market mechanisms, eroding property rights and destroying the old relationship between wages, work and profit. \nThe first people to say this were an awkward squad of philosophers, management gurus and lawyers. \n \nIn this chapter, I am going to survey and critique their main ideas. Then I am going to propose something even more radical: that information technology is leading us towards a postcapitalist economy. \n \nDRUCKER: ASKING THE RIGHT QUESTIONS \n \nIn 1993, the management guru Peter Drucker wrote: \n‘That knowledge has become the resource, rather \n\n \n105"}
{"text": "105\n\nthan a resource, is what makes our society “postcapitalist”. It changes, and fundamentally, the structure of society. It creates new social dynamics. It creates new economic dynamics. It creates new politics.’7 At the age of ninety, the last surviving pupil of Josef Schumpeter had jumped the gun a little, but the insight was correct. \n \nDrucker’s case rests on the assertion that the old factors of production – land, labour and capital – have become secondary to information. In his book \nPost-Capitalist Society, Drucker argued that certain norms essential to capitalism were being replaced. \nWriting before anybody had seen an internet browser, Drucker observed the information-rich capitalism of the 1980s and imagined in broad outline the network economy that would emerge in the next twenty years. \n \nAnd that’s what visionaries are for. While many around him saw ‘info-tech plus neoliberalism’ as capitalism perfected, Drucker allowed himself to imagine info-capitalism as a transition to something else. He noted that, despite the rhetoric about information, there was no theory of how information actually behaves in economic terms. In the absence of such a theory, he posed a series of questions about what a postcapitalist economy might entail. \n \nFirst, he asked, how do we improve the productivity"}
{"text": "of knowledge? If previous eras of capitalism had been based on the increased productivity of machines and labour, then the next must be based on the increased productivity of knowledge. Drucker guessed that the solution must be to connect, creatively, the different knowledge disciplines: ‘The capacity to connect may be inborn and part of that mystery we call genius. \nBut to a large extent to connect and thus raise the yield of existing knowledge, whether for an individual, for a team or for an entire organisation, is learnable.’8 \n \nThe challenge was to train knowledge workers to make the kind of connections that the brain of an \nEinstein would make spontaneously. Drucker’s solution was straight out of the playbook of management theory: a methodology, a project plan, better training. \n \nHumanity came up with a better solution: the network. This was not the result of any centralized plan or management group, but the spontaneous interaction of people using information pathways and forms of organization that did not exist until twenty-five years ago. Nevertheless, Drucker’s focus on ‘connection’ and the modular use of information as the key to productivity was inspired. \n \nHis second question was equally profound: who is the social archetype of postcapitalism? If feudal society \n\n \n106"}
{"text": "106\n\nwas epitomized by the medieval knight, and capitalism by the bourgeoisie, then who is in the historical scheme of things the bearer of postcapitalist social relations? It’s the same question that preoccupied Karl Marx, but Drucker’s answer would dismay most traditional leftists, who think it’s the proletariat. It would be, Drucker proposed, ‘the universal educated person’. \n \nDrucker imagined this new kind of person emerging as a fusion of the managerial and intellectual classes of Western society, combining the manager’s ability to apply knowledge with the intellectual’s ability to deal with pure concepts. Such an individual would be the opposite of the polymath – those rare people who are simultaneously expert in Mandarin Chinese and nuclear physics. This new type of person would, on the contrary, be someone able to pick up and run with the products of expert research in narrow fields and apply them generally: applying chaos theory to economics, genetics to archaeology, or data-mining to social history. \n \nDrucker made a plea for the emergence of such people as the ‘leadership group’ of the new society: ‘a unifying force … which can focus particular, separate traditions onto a common and shared commitment to values, onto a common concept of excellence, and onto mutual respect’.9"}
{"text": "Since he wrote that, such a group has emerged: the Tshirted techno-bourgeoisie of the early twenty-first century, their information stored in the Cloud and their ultra-liberal attitudes to sexuality, ecology and philanthropy seen as the new normal. If all we are talking about in the next fifty years is a fifth long wave of capitalism based on information, then we already have the new men and new women that the theory of long waves would lead us to expect. The problem is, they show no interest at all in overthrowing the old capitalism, and scant interest in politics at all. \n \nHowever, if we are talking about postcapitalism, then this universal educated person would have to exist in large numbers and have some interest opposed to that of the big hierarchical firms that dominated the twentieth century. They would have to fight, as the bourgeoisie did, for the new economic model and to embody its values in their behaviour. They would have to be, as in the materialist approach to history, the bearer of the new social relations inside the old. \n \nNow look around you. \n \nOn the London Underground, I’m in a carriage where everybody under the age of thirty-five has white wires connecting their ears to a device on which they’re listening to something they’ve downloaded via a network. Even those obviously going to business \n\n \n107"}
{"text": "107\n\nor management jobs have a studiedly informal air and mode of dress. Some – even here where there is no wifi – are working through emails on their smartphones. Or maybe they’re playing games, for the physical actions and intense levels of concentration required are the same. They are glued to digital information and the first thing they’ll do on emerging at street level is to plug back into the global network via 3G. \n \nEverybody\n else\n in\n the\n carriage\n fits\n into\n a\n demographic from the twentieth century: the elderly middle-class couple in their hats and tweeds; the stubbly manual worker reading his newspaper; the guy in the suit typing on his laptop, too busy for headphones, but who’s taken the time to polish his shoes (ie. me). \n \nThe first group consists of what sociologists call \n‘networked individuals’, adept at drawing down knowledge from a relatively open and global system. \nThey behave in a networked way – from work to consumption to relationships and culture. Thirty years on from Stewart Brand’s famous claim that \n‘information wants to be free’, they instinctively believe that under normal circumstances it should be free. They will pay for their drugs at a dance club but still find it an imposition to pay for downloaded music."}
{"text": "This group is already so large and well defined that in some cities – London, Tokyo, Sydney – it is the twentieth-century types that are the minority: still consulting analogue maps instead of GPS, still confused by the coffee options available at Starbucks, appalled and fascinated by the mercurial lifestyles that the other group sees as normal. \n \nThe networked individuals of the early twenty-first century – the ‘white wire people’ – conform exactly to the kind of person Drucker expected to emerge: the universal educated person. They’re no longer confined to a niche techno demographic. Any barista, or admin worker, or legal temp can become, if they want to, a universal educated person – as long as they have a basic education and a smartphone. In fact, with the rise of the mobile internet, the most recent studies show that even Chinese factory workers have become – in the face of stringent work discipline and long hours – avidly networked people in their nonwork time.10 \n \nOnce you understand how information behaves as an economic resource, and who the new social archetype is, you are part of the way to understanding how the transition to postcapitalism could occur. But this still leaves the question: why should it occur? Drucker’s answers are speculative but they provide the first glimpse of the framework on which a rigorous theory of postcapitalism would have \n\n \n108"}
{"text": "108\n\nto be based. \n \nDrucker divides the history of industrial capitalism into four phases: a mechanical revolution lasting most of the nineteenth century; a productivity revolution with the advent of scientific management in the 1890s; a management revolution after 1945, driven by the application of knowledge to business processes; and finally an information revolution, based\n on\n ‘the\n application\n of\n knowledge\n to\n knowledge’. \n \nDrucker, a pupil of Schumpeter, was consciously using the Kondratieff long cycles here (although merging the first two together), but seen from the viewpoint of the individual firm. This leads to \nDrucker’s most profound observation: that none of these turning points can be grasped without understanding the economics of work. From Virgil to \nMarx, he argued, nobody had bothered to study what the farmer or factory worker did on a day-to-day basis. Only in the late nineteenth century did capitalists notice what their workers were actually doing, and try to change it. \n \n‘There is still no history of work,’ Drucker complained, and twenty-five years later the history of work remains under-explored. Labour market economics continues focused on unemployment and pay rates, and occupies a lowly status in academia."}
{"text": "But once we understand what information is doing to work, to the boundaries between work and free time, and to wages, the scale of the change we’re living through will be apparent. \n \nIn the end, Drucker left us with a series of questions. \nThey were the right questions, but twenty-five years on we still have no synthetic theory of infocapitalism, let alone postcapitalism. \nHowever, mainstream economics has – accidentally – come close to discovering one. \n \nINFO-GOODS CHANGE EVERYTHING \n \nIn 1990 the American economist Paul Romer blew apart one of the key assumptions of modern economics and in the process thrust the question of info-capitalism into the mainstream. \n \nIn their search for a model that could predict a country’s rate of growth, economists had listed various factors: savings, productivity, population growth. They knew that technological change influenced all these factors but they assumed, for the purposes of the model, that it was ‘exogenous’ – external to their model and therefore irrelevant to the equation they were trying to write. Then, in a paper titled Endogenous Technological Change, Romer reset the whole argument.11 He demonstrated that, since innovation is driven by market forces, it cannot \n\n \n109"}
{"text": "109\n\nbe treated as accidental or external to economic growth but must be an intrinsic (‘endogenous’) part of it. Innovation itself has to be situated within growth theory: its impact is predictable, not random. \n \nBut as well as completing a neat piece of algebra about capitalism in general, Romer had come up with a proposition specific to info-capitalism, with revolutionary implications. He defined technological change in a deliberately facile way, as an \n‘improvement in the instructions for mixing together raw materials’. That is, he separated out things and ideas – for that is what ‘instructions’ are. \nInformation, for Romer, is like a blueprint or recipe for making something either in the physical world or in the digital world. This led to what he called a new fundamental premise: ‘that instructions for working with raw materials are inherently different from other economic goods’.12 \n \nAn information product is different from every physical commodity so far produced. And an economy primarily based on information products will behave differently from one based on making things and providing services. Romer spelled out why: ‘Once the cost of creating a new set of instructions has been incurred, the instructions can be used over and over again at no additional cost. \nDeveloping new and better instructions is equivalent to incurring a fixed cost.’13"}
{"text": "In one paragraph Romer had summed up the revolutionary potential of the tiny gesture I just made to extract that quote out of a PDF and put it into this book: copy and paste. Once you can copy/paste a paragraph, you can do it with a music track, a movie, the design of a turbofan engine and the digital mockup of the factory that will make it. \n \nOnce you can copy and paste something, it can be reproduced for free. It has, in economics-speak, a \n‘zero marginal cost’. \n \nInfo-capitalists have a solution to this: make it legally impossible to copy certain kinds of information. For example, while I’m allowed to quote Romer for free in this book, downloading the PDF of his famous 1990 paper cost me $16.80 on the JSTOR academic website. \nIf I tried to copy and paste the design of a turbofan engine I could end up in jail. \n \nBut intellectual property rights are notoriously messy: I can legally copy a CD that I own into my iTunes folder, but it’s illegal to rip a DVD. The laws of what you can and can’t copy are unclear. They are enforced socially as much as by law, and like the patents of the pre-digital era, they decay over time. \n \nIf you are trying to ‘own’ a piece of information – whether you’re a rock band or a turbofan \n\n \n110"}
{"text": "110\n\nmanufacturer – your problem lies in the fact that it does not degrade with use, and that one person consuming it does not prevent another person consuming it. Economists call this ‘non-rivalry’. A simpler word for it would be ‘shareable’. \n \nWith purely physical goods, consumption by one person generally blocks their use by another: it’s my cigarette not yours, my hire car, my cappuccino, my half-hour of psychotherapy. Not yours. But with an mp3 track, the information is the commodity. It can technically exist in many physical forms, and at a scale so small that it allows me to carry around every piece of music I have ever bought in my life on a 2- inch flash drive, ak.a. an iPod. \n \nOnce a commodity is ‘non-rival’, the only way you can defend your ownership of it is by what economists call ‘exclusion’. So you can either put a bug into the software that makes it impossible to copy – as with a DVD – or you can make copying illegal. But the fact remains, whatever you do to protect the information – bug it, encrypt it, arrest the pirate-DVD seller in the car park – the information itself remains copiable and shareable, and at negligible cost. \n \nThis has major implications for the way the market operates."}
{"text": "Mainstream economists assume that markets promote perfect competition and that imperfections \n– such as monopolies, patents, trade unions, pricefixing cartels – are always temporary. They also assume that people in the marketplace have perfect information. Romer showed that, once the economy is composed of shareable information goods, imperfect competition becomes the norm. \n \nThe equilibrium state of an info-tech economy is one where monopolies dominate and people have unequal access to the information they need to make rational buying decisions. Info-tech, in short, destroys the normal price mechanism, whereby competition drives prices down towards the cost of production. A track on iTunes costs next to zero to store on Apple’s server, and next to zero to transmit to my computer. Whatever it cost the record company to produce (in terms of artist fees and marketing costs) it costs me 99p simply because it’s unlawful to copy it for free. \n \nThe interplay between supply and demand does not come into the price of an iTunes track: the supply of the Beatles ‘Love Me Do’ on iTunes is infinite. And, unlike with that of physical records, the price doesn’t change as demand fluctuates either. Apple’s absolute legal right to charge 99p is what sets the price. \n \nTo run a multibillion dollar business based on \n\n \n111"}
{"text": "111\n\ninformation, Apple does not only rely on copyright law, it has built an entire walled garden of expensive technologies that work together – the Mac, iTunes, the iPod, the iCloud, the iPhone and the iPad – to make it easier for us to obey the law than break it. As a result iTunes dominates global digital music sales, with around 75 per cent of the market.14 \n \nWith info-capitalism, a monopoly is not just some clever tactic to maximize profit. It is the only way an industry can run. The small number of companies that dominate each sector is striking. In traditional sectors you have usually four to six big players in every market: the big four accountancy firms; four or five big supermarket groups; four big turbofan makers. But the signature brands of info-tech need total dominance: Google needs to be the only search company; Facebook has to be the only place you construct your online identity; Twitter where you post your thoughts; iTunes the go-to online music store. In two key markets – online search and mobile operating systems – there is a two-firm death match, with Google currently winning both of them. \n \nUntil we had shareable information goods, the basic law of economics was that everything is scarce. \nSupply and demand assumes scarcity. Now certain goods are not scarce, they are abundant – so supply and demand become irrelevant. The supply of an iTunes track is ultimately one file on a server in"}
{"text": "Cupertino, technically shareable by everyone. Only intellectual property law and a small piece of code in the iTunes track prevent everybody on earth from owning every piece of music ever made. Apple’s mission statement, properly expressed, is to prevent the abundance of music. \n \nSo Romer’s new theory was simultaneously bad news for mainstream economics and reassuring news for the emerging giants of info-capitalism. It tied together in a single explanation many of the anomalies conventional economics had struggled to explain. And it gave a tacit justification for the market position of tech monopolies. The journalist \nDavid Warsh summed up its impact: \n \nThe fundamental categories of economic analysis ceased to be, as they had been for two hundred years, land, labour and capital. This most elementary classification was supplanted by people, ideas and things … the familiar principle of scarcity had been augmented by the important principle of abundance.15 \n \nOn the publication of Romer’s paper in 1990, then, did the world of economics start singing ‘Hallelujah’? \nIt did not. Romer was greeted with hostility and indifference. Critics of mainstream economics, \nJoseph Stiglitz at their head, had been saying for years that its general assumptions – of perfect \n\n \n112"}
{"text": "112\n\ninformation and efficient markets – were wrong. Now \nRomer, working inside the mainstream and using its methods, had knocked down the mainstream’s defence against these critics. For Romer’s research had shown that, once you move to an information economy, the market mechanism for setting prices will drive the marginal cost of certain goods, over time, towards zero – eroding profits in the process. \n \nIn short, information technology is corroding the normal operation of the price mechanism. This has revolutionary implications for everything, as the rest of this book explores. \n \nIf they’d understood capitalism as a finite system, \nRomer and his supporters might have explored the massive implications of this extraordinary statement \n– but they did not. They assumed the economy was, as in the textbooks, composed of price makers and price takers: rational individuals trying to pursue their self-interest through the market. \n \nThose who did see the bigger picture were not to be found in the world of professional economics but among the tech visionaries. By the late 1990s they had begun to understand what Romer did not: that info-tech makes possible a non-market economy and creates a demographic prepared to pursue their selfinterest through non-market actions."}
{"text": "THE RISE OF OPEN SOURCE \n \nThere is a chance you are reading this on a tablet: a \nKindle, Nexus or iPad. They rarely crash and you would not even dream of programming them but they are computers nonetheless. The chip in an iPad \nAir has one billion transistors etched into a single piece of silicon – that’s equivalent to the processing power of 5,000 desktop computers thirty years ago.16 \n \nThe base-layer of software needed for an iPad to work is the operating system: iOS. Because computing is today so easy, we barely comprehend the challenge that operating systems presented to the pioneers in the 1970s. In the early years of software, a struggle began over operating systems, which spiralled into a struggle over who should, or can, own information. \n \nFor the first thirty years, computers were big and rare, and computing took place in businesses and universities. When desktop PCs were invented in the mid-1970s, they were little more than an assembly of electronic boards and a screen. And corporations did not build them, hobbyists did. \n \nThe Altair 8800 was a breakthrough machine, sold via magazine ads to a subculture of geeky people who wanted to learn programming. You needed a programming language to make the computer do \n\n \n113"}
{"text": "113\n\nwhat you wanted, and two Seattle-based guys came up with one: Altair BASIC, distributed on a reel of paper with holes punched through it, price $200. But soon they noticed that sales of the language were lagging behind sales of the computer. Users were copying and distributing the punched paper reels for free. In an angry ‘Open Letter’ the software’s author urged them to kick pirates out of computer club meetings and to pay up: ‘Most of you steal your software. [You believe] hardware must be paid for but software is something to share. Who cares if the people who worked on it get paid.’17 \n \nThe author was Bill Gates, and he soon came up with a solution: to own the operating system as well as the programming language. Gates designed Windows, which became the standard operating system on PCs. \nSoon Windows built a near monopoly of the corporate desktop and Gates became a billionaire. His \n‘Open Letter’ would go down as the second most important document in the history of digital economics. \n \nNow here is an excerpt from what I think is the most important document: \n \nIf anything deserves a reward, it is social contribution. Creativity can be a social contribution, but only in so far as society is free to use the results. \nExtracting money from users of a program by"}
{"text": "restricting their use of it is destructive because the restrictions reduce the amount and the ways that the program can be used. This reduces the amount of wealth that humanity derives from the program.18 \n \nThat was Richard Stallman in The GNU Manifesto, which launched the free software movement in 1985. \nStallman had been irked not just by Microsoft but by the attempt by makers of much more powerful business computers to ‘own’ a rival operating system called Unix. His plan was to write a free version of \nUnix, called GNU, distribute it for free, and invite enthusiasts to collaborate on improving it – with the proviso that nobody could own or make money out of it. These principles have become known as ‘Open \nSource’. \n \nBy 1991 GNU had incorporated Linux – a version of \nUnix for PCs developed by hundreds of programmers working collaboratively, for free, and licensed under the original legal contract that Stallman had designed. \n \nFast-forward to 2014 and maybe 10 per cent of all corporate computers are running Linux. The ten fastest supercomputers in the world all run Linux. \nMore importantly, the standard tools for running a website – from the operating system to the web server to the database and the programming language – are Open Source. \n\n \n114"}
{"text": "114\n\n \nFirefox, an Open Source browser, has currently around 24 per cent of the global browser market.19 A staggering 70 per cent of all smartphones run on \nAndroid, which is also technically Open Source.20 This is in part due to an overt strategy by Samsung and \nGoogle to use Open Source software to undermine \nApple’s monopoly and maintain their own market position, but it does not alter the fact that the dominant smartphone on the planet runs on software nobody can own. \n \nThe success of Open Source software is startling. It demonstrates that new forms of property ownership and management become not just possible but imperative in an information-rich economy. It shows there are things about information goods that even monopolies can’t monopolize. \n \nAccording to standard economics a person like \nRichard Stallman should not exist: he is not following his self-interest but suppressing it in favour of a collective interest that is not just economic but moral. \n \nAccording to market theory, it is those motivated by the pursuit of private property who should be the more efficient innovators. According to mainstream economics, large corporations such as Google should be doing what Bill Gates did: making a land-grab for"}
{"text": "everything and trying to destroy Open Source software. Now Google is a hard-assed capitalist firm, but in pursuit of its own interests it is forced to fight for some standards to be open and some software to be free. Google is not postcapitalist – but as long as it keeps Android Open Source it is being forced to act in a way that prefigures non-capitalist forms of ownership and exchange, even if, as the EU is investigating, they use this position to carve out dominance. \n \nThe birth of free software and the pursuit of collaborative software projects in the 1980s were just the opening shots of a war that is still raging, and whose battlefront is fluid. The Open Source movement also gave impetus to a movement for freedom of information, to Wikipedia, Wikileaks and a branch of the legal profession dedicated to writing contracts that could defend openness and shareability. \n \nIt was within this milieu, in the late 1990s, that the first systematic thinking took place about a question obvious to Drucker, but not to Romer: could an economy based on information networks create a new mode of production beyond capitalism? \n \nSKATING TO THE EDGE OF CHAOS \n \nThere is a sound, now forgotten, that will remain \n\n \n115"}
{"text": "115\n\nhardwired into the memory of the generation born before 1980: a high-pitched whine, which fluctuates and then dissolves into a series of crackles, punctuated by two buzzy bass notes. It’s the sound of a dial-up modem logging on. \n \nWhen I first heard it sometime in the 1980s, I was trying to get on to Compuserve. Compuserve was a private network, offering email, file transfers and a massive community of bulletin boards. It was a world of words only – in black and white. Even then it was brimming with anger, subversion and pornography. \n \nIn 1994 I left Compuserve and joined Easynet, one of the first internet service providers: same technology, different ballgame. Now, the manual proclaimed, I had access to ‘the whole road system, not just one service station’. It gave you access to the World Wide \nWeb, a system for finding everything available on the linked-up computers of the world. \n \nThere was not much there. My workplace computer was linked only to the other computers in the building of the publishing company Reed Elsevier. \nWhen we tried to write our first web page the IT department refused to allow us to store it on ‘their’ server, which was for doing the payroll. There was no email on my workplace Mac and no web access. \nComputers were for processing data and were linked together for specific tasks only."}
{"text": "What a visionary, then, was the US journalist Kevin \nKelly, to write this in 1997: \n \nThe grand irony of our times is that the era of computers is over. All the major consequences of stand-alone computers have already taken place. \nComputers have speeded up our lives a bit, and that’s it. In contrast, all the most promising technologies making their debut now are chiefly due to communication between computers that is, to connections rather than to computations.21 \n \nKelly’s article in Wired triggered a moment of recognition for my generation. Everything up to now \n– the 5-inch floppy discs for the university mainframe, the green screens of the early Amstrads, the crackle and buzz of the modem – had been the prologue. Suddenly a network economy was taking shape. Kelly wrote: ‘I prefer the term network economy, because information isn’t enough to explain the discontinuities we see. We have been awash in a steadily increasing tide of information for the past century … but only recently has a total reconfiguration of information itself shifted the whole economy.’22 \n \nKelly himself was no advocate of postcapitalism. \nIndeed, his book New Rules for the New Economy was a breathless survival manual for old businesses as they \n\n \n116"}
{"text": "116\n\ntried to engage with the interconnected world. But his contribution was important. It was the moment we began to understand that the ‘intelligent machine’ was not the computer but the network, and that the network would speed up the rate of change and make it unpredictable. In a statement that defines our era, Kelly said: ‘We are now engaged in a grand scheme to augment, amplify, enhance, and extend the relationships and communications between all beings and all objects.’23 \n \nThe milestones between then and now are the launch of eBay (1997), which led to the dotcom boom. The first wifi-enabled laptop (a Mac) in 1999. The rollout of the broadband internet, which was always on and ten times faster than dial-up (2000). The expansion of \n3G telecoms after 2001, which made the mobile internet possible. The launch of Wikipedia in 2001. \nThe sudden arrival of cheap, standardized digital tools, which was dubbed Web 2.0, in 2004. \n \nAt this point, programs and data began to sit within the network rather than on individual computers; the archetypal activities became search, selfpublishing and interaction, including through multibillion dollar online games. \n \nNow came the launch of social networks with \nMySpace (2003), Facebook (2004) and Twitter (2006); and the launch of the iPhone (2007), the first true"}
{"text": "smartphone. The iPad and the Kindle in the same year sparked the rapid rise of e-book publishing, whose value has grown from under $1.5 billion in \n2009 to $15 billion worldwide (2015). Desktop PC sales were overtaken by notebook sales in 2008. Samsung’s first Android phone was launched in 2009.24 \n \nMeanwhile, in high-end computing, the first computer to achieve one quadrillion calculations per second was an IBM, in 2008. By 2014, Tianhe-2 in \nChina, running Linux, could do 33 quadrillion. In terms of data storage, 2002 was the year in which the volume of digital information in the world overtook the amount of analog information. Between 2006 and \n2012 humanity’s annual information output grew tenfold.25 \n \nIt’s hard to tell exactly where you are in a tech revolution but my hunch is the simultaneous arrival of tablets, streaming video and music and the takeoff of social media between 2009 and 2014 will be seen as the key moment of synergy. The rollout of billions of machine-to-machine connections, known as the \n‘Internet of Things’, in the next ten years will then populate the global information network with more intelligent devices than there are people on earth. \n \nTo live through all this was exhilarating enough. \nEven more exhilarating now is to watch a kid get their first smartphone and find it all – Bluetooth, \n\n \n117"}
{"text": "117\n\nGPS, 3G, wifi, streaming video, hi-res photography and heart-rate monitor – as if it had always been there. \n \nThe network economy emerged, and has become social. In 1997, just 2 per cent of the world’s population had internet access. Now it is 38 per cent, and in the developed world 75 per cent. Today there are ninety-six mobile-phone subscriptions for every \n100 people in the world, and 30 per cent of the earth’s inhabitants have an active 3G (or better) mobile. The number of telephone landlines per person is actually falling.26 \n \nIn the space of a decade, the network has pervaded our lives. The average teenager with a smart device is living a more psychologically connected life than the geekiest computer nerd fifteen years ago. \n \nWhen Romer and Drucker made their contributions in the early 1990s, the issue was still the impact of intelligent machines. Today we understand implicitly that the network is the machine. And as software and data have moved into the network, the debate about the economic impact of information technology has also begun to focus on the network. \n \nIn 1997, Kelly proclaimed the existence of an emerging new economic order with three main characteristics: ‘It is global. It favors intangible"}
{"text": "things – ideas, information, and relationships. And it is intensely interlinked. These three attributes produce a new type of marketplace and society.’27 \n \nKelly accepted as commonplace what Romer had seen as new seven years before: the tendency of information technology to make data and physical products cheaper, so that the marginal cost of producing them declines towards zero. But, he assured his readers, there was a counterweight to endless supply and falling prices, namely endless demand: ‘Technology and knowledge are driving up demand faster than it is driving down prices … The extent of human needs and desires is limited only by human imagination, which means, in practical terms, there is no limit.’28 \n \nThe solution, Kelly said, was to invent new goods and services faster than they could slide down the curve to worthlessness. Instead of trying to defend prices, you had to assume they would collapse over time, but build a business in the gap between one and zero. \nYou had, he warned, to ‘skate to the edge of chaos’, to exploit the free knowledge customers donate when they interact with websites. By the late 1990s, the received wisdom among those who understood the problem was that capitalism would survive because innovation would counteract technology’s downward effect on pricing. But nowhere did Kelly explore what might happen if this failed. \n\n \n118"}
{"text": "118\n\n \nThen came the dotcom crash. The spectacular fall of \nNasdaq, beginning in April 2000, changed the perception of the generation that had struggled with dial-up modems and got rich. Following the disaster \nJohn Perry Barlow, a cyber-rights campaigner who’d lost 95 per cent of his money, drew the harsh conclusion: ‘The whole dot-com thing was an effort to use 19th and 20th century concepts of economy in an environment where they didn’t exist, and the internet essentially shrugged them off. This was an assault by an alien force that was repelled by the natural forces of the internet.’ And he pointed out where the debate might go next. ‘In the long term it’s going to be very good for the dot-communists.’29 \n \nA NEW MODE OF PRODUCTION? \n \nIn 2006 Yochai Benkler, then a law professor at Yale, concluded that the network economy was ‘a new mode of production emerging in the middle of the most advanced economies in the world’.30 Benkler had been trying to define a legal framework for Open \nSource publishing, known as the ‘Creative Commons’. \nIn The Wealth of Networks, he described the economic forces that were undermining intellectual property, causing common ownership models and unmanaged production to spread. \n \nFirst, he said, the rise of cheap physical computing"}
{"text": "power and communications networks had put the means of production of intellectual goods into the hands of many people. People can blog, they can make movies and distribute them, they can selfpublish e-books – in some cases creating a millionstrong audience before the traditional publishers even know the authors exist: ‘The result is that a good deal more that human beings value can now be done by individuals who interact with each other socially, as human beings and as social beings, rather than as market actors through the price system.’31 \n \nThis, he argued, leads to the rise of non-market mechanisms: decentralized action by individuals, working through cooperative, voluntary forms of organization. It is producing new forms of ‘peer-topeer’ economics, in which money is either absent or not the main measure of value. \n \nWikipedia is the best example. Founded in 2001, the collaboratively written encyclopaedia has, at the time of writing, 26 million pages and 24 million people registered to contribute and edit – with about \n12,000 people regularly editing and 140,000 people vaguely taking part.32 \n \nWikipedia has 208 employees.33 The thousands who edit it do so for free. A user survey found 71 per cent of them do it because they like the idea of working for nothing, and 63 per cent because they believe \n\n \n119"}
{"text": "119\n\ninformation should be free.34 With 8.5 billion page views per month the Wikipedia site is the sixth most popular in the world – just above Amazon, the most successful e-commerce company on earth.35 By one estimate, if it were run as a commercial site, \nWikipedia’s revenue could be $2.8 billion a year.36 \n \nYet Wikipedia makes no profit. And in doing so it makes it almost impossible for anybody else to make a profit in the same space. Furthermore, it is one of the most valuable learning resources ever invented and has (so far) defied all attempts to censor, subvert, troll or sabotage it, because the power of tens of millions of human eyeballs is greater than any government, stalker, interest group or saboteur can match. \n \nThe principle Wikipedia works on is the same the early Open Source programmers used on GNU and \nLinux, but applied to a mass consumer product. \nWhen we visit Amazon, and buy a camera or a book, our recorded choices help other users choose. In economics this is called a positive ‘externality’ – an unintended economic benefit. \n \nWith Amazon, it is the corporation that reaps most of the benefit, in the form of increased buying and selling power. With Wikipedia, there is only a human benefit: no kid ever again has to sit in a small town library, as I did, lost in a maze of mediocre and"}
{"text": "random knowledge, itself trapped for ever on sheets of paper that can never be updated or corrected without printing a completely new book. \n \nBenkler draws out the economic lesson of a phenomenon like Wikipedia: that the network makes it possible to organize production in a decentralized and collaborative way, utilizing neither the market nor management hierarchy. \n \nEconomists like to demonstrate the archaic nature of command planning with mind-games like ‘imagine the Soviet Union tried to create Starbucks’. Now, here’s a more intriguing game: imagine if Amazon, \nToyota or Boeing tried to create Wikipedia. \n \nWithout collaborative production and Open Source there would be only two ways to do so: by using either the market or the command structures of a corporation. Since there are maybe 12,000 active writers and editors of Wikipedia, you could hire that number, and maybe get away with some of them being outworkers in the sweatshop economies of the world, controlled by a better-paid managerial layer in the American sun-belt. Then you could incentivize them to write the best possible encyclopaedia on the web. You would give them targets, bonuses, promote teamwork through quality circles, etc. \n \nBut you could not produce anything as dynamic as \n\n \n120"}
{"text": "120\n\nWikipedia. Getting a 12,000-strong corporation to produce 26 million pages of Wikipedia would be as pointless as the Soviet Union trying to create its own version of Starbucks. A 208-strong foundation would always do it better. And even if you could produce something just as good as Wikipedia, you would face a massive problem: Wikipedia itself, your major competitor, doing it all for free. \n \nSo maybe, instead of using a corporation to command \nWikipedia into existence, you could try using market forces to trade it into existence. After all, doesn’t business school teach us the market is the most efficient system? \n \nPeople would maybe pay small amounts of money for small chunks of knowledge, while being comfortable with the idea that the information rests in the public domain as free. Maybe the academics, amateurs and enthusiasts who write the pages would be glad to receive a small amount of money for each contribution. \n \nThis, in fact, is more like what actually happens – but it is not money the participants are exchanging. They are in effect exchanging gifts. And as anthropologists have long realized, the gift is only the physical symbol of something more intangible: call it goodwill, or happiness."}
{"text": "Wikipedia, like Linux, is radical in two ways. First, in the communal nature of what is produced: it is free to use but impossible to grab, own and exploit. \nSecond, in the collaborative nature of the production process: nobody in a central office decides what the pages should be about; Wikipedia’s employees simply regulate the standards of creation and editing, and defend the whole platform against erosion by property and management hierarchies. \n \nBenkler defines this as ‘commons-based peer production’ – and the concept challenges the certainties of mainstream economics some more. \nNothing has changed about humanity. It’s just that our human desire to make friends, build relationships based on mutual trust and obligation, fulfilling emotional and psychological needs, has spilled over into economic life. \n \nAt the precise moment in history when it became possible to produce stuff without the market or the firm, significant numbers of people started doing so. \n \nIn the first place, the cheapening of computer power and network access puts the ability to produce information goods into the hands of many people, not the few. Next, you need what Benkler calls \n‘planned modularity’: that is, a task is broken up into chunks small enough for people to complete on their own and then submit the outcome to a wider \n\n \n121"}
{"text": "121\n\nnetwork. A Wikipedia page is a perfect example: adding a snippet of info or deleting an erroneous one is a modular task that can be done from the top deck of a bus on a smartphone, or from a PC in the web café of a Manila slum. \n \nFor Benkler, then, cheap technology and modular forms of production have driven us towards nonmarket, collaborative work. It is not a fad, he argues, but ‘a sustainable pattern of human production’. \nThough he uses the words ‘new mode of production’ \nBenkler does not say that this is something different from capitalism. He argues instead that it will lead to a radically different and more sustainable form of capitalism. He predicts a redistribution of wealth and power from dominant firms and elites to a wider mixture of individuals, peer networks and businesses that can adapt to the new situation. \n \nThe problem is, Benkler is describing the new forms of info-capitalism without describing their dynamics, which are necessarily contradictory. \n \nInfo-tech drives labour out of the production process, reduces the market price of commodities, destroys some profit models and produces a generation of consumers psychologically attuned to free stuff. But in the first full decade of its existence it has helped fuel a global crisis during which the poorest citizens of developed countries were reduced to scrambling"}
{"text": "through dumpsters, even as they eked out the last few cents of credit on their mobile phones. \n \nInfo-capitalism is real, but if we analyse the whole thing – the collision of neoliberal economics with network technology – we must conclude it is in crisis. \n \nTHE ECONOMICS OF FREE STUFF \n \nIn the late nineteenth century economists began to notice that not all the effects of capitalism could be understood through the act of buying and selling. \nGiven most factories were by then surrounded by slag heaps, slums and stinking rivers, it was hard not to notice that capitalism has effects external to what is done in the marketplace. They called these \n‘externalities’, and a debate began over how to account for them. \n \nAt first they focused on ‘bad’ externalities: if I buy coal-fired power from an energy supplier and it pollutes the air, that pollution is an externality. The solution to bad externalities is easy: you work out a way to allocate the cost to the buyer and seller. So with the dirty power station, for example, you impose a pollution tax. \n \nHowever, there are also ‘good’ externalities – such as the lower hiring costs that arise when similar businesses cluster in the same neighbourhood. There \n\n \n122"}
{"text": "122\n\nis no need for a solution to good externalities, but they often show up as reduction in cost and activity. \n \nBut in an information economy, the externalities become the major issue. In the old world, economists categorized information as a ‘public good’: the costs of science, for example, were borne by society – so everybody benefited. But in the 1960s economists began to understand information as a commodity. In \n1962, Kenneth Arrow, the guru of mainstream economics, said that in a free-market economy, the purpose of inventing things is to create intellectual property rights. ‘Precisely to the extent that it is successful there is an under-utilisation of information.’37 \n \nIf you think about it this way, the purpose of patenting the advanced HIV drug Darunavir can only be to keep its price at $1095 a year, which is, as \nMédecins sans Frontières put it, ‘prohibitively expensive’. The information exists to place millions of people on this advanced HIV treatment, but thanks to the patent it is underutilized. Conversely, because \nIndia famously prevented pharmaceutical companies slapping twenty-year patents on other advanced HIV treatments, their cost has slumped since the year \n2000, and the information on how to make them has been utilized. \n \nIn an economy where information is everywhere, so"}
{"text": "are externalities. If we survey the giants of infocapitalism, almost the whole of their business model is about capturing good external side-effects. \n \nAmazon works, for example, by offering to sell you things based on your previous choices – information you provided for free and could not choose to withhold. The whole business model is based on the one-sided capture of externalities by Amazon. It works for supermarkets too: by aggregating their customer data and preventing its utilization by everybody else, big supermarkets such as Walmart or \nTesco gain a huge commercial advantage. \n \nNow imagine Walmart or Tesco were prepared to publish their customer data (suitably anonymized) for free. Society would benefit: everybody from farmers to epidemiologists could mine the data, and make more accurate decisions; individual customers could see at a glance whether they’d been making rational or irrational shopping decisions. But the supermarkets would lose market advantage; their ability to manipulate consumer behaviour using price points, sell-by dates and two-for-one deals would be reduced. The whole point of their vast e-commerce systems is that customer data is, as Arrow would put it, ‘underutilized’. \n \nIf we restate Arrow’s observation in a different way, its revolutionary implications are obvious: if a free-\n\n \n123"}
{"text": "123\n\nmarket economy with intellectual property leads to the underutilization of information, then an economy based on the full utilization of information cannot have a free market or absolute intellectual property rights. And this is just another way of saying what Benkler and Drucker understood: that info-tech undermines something fundamental about the way capitalism works. \n \nBut what does it create in its place? For the term \n‘postcapitalism’ to be meaningful, you would have to describe exactly how network technology triggers a transition to something else, and what the dynamics of a postcapitalist world would look like. \n \nNone of the writers I’ve surveyed above achieves that \n– and for a reason: none of them is working with a fully rounded theory of capitalism itself. But what if somebody did anticipate the information-driven fall of capitalism? What if someone had clearly predicted that the ability to create prices would dissolve if information became collectively distributed and embodied in machines? We would probably be hailing that person’s work as visionary. Actually there is such a person. His name is Karl Marx. \n \nTHE GENERAL INTELLECT \n \nThe scene is Kentish Town, London, February 1858, sometime around 4 am. Marx is still a wanted man in"}
{"text": "Germany and has spent ten years becoming increasingly depressed about the prospects for revolution. But now Wall Street has crashed, there are bank failures across Europe and he is scrambling to finish a long-promised book on economics. ‘I’m working like a madman right through the night’ he confides, ‘so that I’ll at least have the outlines clear before the deluge.’38 \n \nMarx’s resources are limited. He has a pass to the \nBritish Library, giving him access to the latest data. \nBy day he writes articles in English for the New York \nTribune. By night he is filling eight notebooks with near-illegible scrawl in \nGerman: free-flowing observations, thought experiments and notes-to-self. \n \nThe notebooks, known collectively as the Grundrisse \n(which translates as ‘The Outline’), will be saved, but not read, by Engels. They will be stored in the HQ of the German social-democratic party until the Soviet \nUnion buys them in the 1920s. They will not be read in Western Europe until the late 1960s, and in English not until 1973. When they finally get to see what \nMarx is writing on this cold night in 1858, scholars will admit that it ‘challenges every serious interpretation of Marx yet conceived’.39 It is called the Fragment on Machines. \n \nThe Fragment on Machines starts with the observation that as large-scale industry develops it changes the \n\n \n124"}
{"text": "124\n\nrelationship between worker and machine. In early industry, there was a man, a tool worked by hand and a product. Now instead of a tool, the worker: ‘inserts the process of nature, transformed into an industrial process, as a means between himself and inorganic nature, mastering it. He steps to the side of the production process instead of being its chief actor.’40 \n \nMarx had imagined an economy in which the main role of machines was to produce, and the main role of people was to supervise them. He was clear that in such an economy the main productive force would be information. The productive power of machines like the \n‘self-acting’ cotton-spinning machine, the telegraph and the steam locomotive was ‘out of all proportion to the direct labour time spent on their production, but depends rather on the general state of science and on the progress of technology, or the application of this science to production’.41 \n \nOrganization and knowledge, in other words, made a bigger contribution to productive power than the labour of making and running the machines. \n \nGiven what Marxism was to become – a theory of exploitation based on the theft of labour time – this is a revolutionary statement. It suggests that – once knowledge becomes a productive force in its own right, vastly outweighing the actual labour spent creating a machine – the big question becomes not"}
{"text": "wages versus profits but who controls the ‘power of knowledge’. \n \nNow Marx drops a bombshell. In an economy where machines do most of the work, where human labour is really about supervising, mending and designing the machines, the nature of the knowledge locked inside the machines must, he writes, be ‘social’. \n \nLet’s use a modern example. If, today, a software developer uses a programming language to write code linking a web page to a database, then she is clearly working with social knowledge. I’m not talking specifically here about \nOpen \nSource programming, just an ordinary commercial software project. Every layer of the process has been created by sharing information, pooling it, tweaking the code and the interfaces. \n \nThe programmer herself doesn’t own the code she’s working on, obviously. But equally the company employing her can’t own more than a fraction of it. It can legally patent every piece of code she outputs. It can even force her to sign an agreement that what she writes in her spare time belongs to them – but the code will still contain thousands of bits of previous code written by other people that cannot be patented. \n \nPlus, the knowledge it took to produce the code is \n\n \n125"}
{"text": "125\n\nstill in the programmer’s brain. She can, if market conditions allow, move to a different workplace and execute the same solution, should it be required. \nWith information, part of the product remains with the worker in a way it did not during the industrial era. \n \nIt is the same for the tool she’s using: the programming language. It has been developed by tens of thousands of people contributing their knowledge and experience. If she downloads the latest update, it is sure to contain changes based on lessons learned by everyone else using it. \n \nOn top of that, the consumer data – the record left by each interaction with the website – may be wholly owned by a company. Yet it is socially produced: I send you a link, you click on it, or retweet it to 10,000 followers. \n \nMarx couldn’t imagine a web server. However, he could observe the telegraph system. By 1858 the telegraph, running alongside the world’s railway lines and terminating at every railway station and business HQ, was the most important piece of infrastructure in the world. Britain alone boasted a network with 1,178 nodes outside London, and hundreds more linking the City, Parliament and the \nLondon docks.42"}
{"text": "Telegraph operators were highly skilled but, as with the software programmer, the knowledge needed to work an electric key was insignificant alongside the knowledge embodied in the vast, cross-border machine they were actually supervising. \n \nThe memoirs of telegraph operators show clearly the social nature of the technology. Rule number one was that you could send information only as fast as the person on the other end could receive it. But in the complex telegraph systems, where rooms full of senders and receivers negotiated use of the crowded line capacity with far distant operators, ‘handling egos was as much a part of an operator’s work as handling a telegraph key. Considerate, helpful operators made work easier; domineering, cavalier, or self-righteous ones made work more difficult.’43 \nTheir work was social, the knowledge embodied in the machine was social. \n \nIn the Fragment on Machines, these two ideas – that the driving force of production is knowledge, and that knowledge stored in machines is social – led \nMarx to the following conclusions. \n \nFirst, in a heavily mechanized capitalism, boosting productivity through better knowledge is a much more attractive source of profit than extending the working day, or speeding up labour: longer days consume more energy, speed-ups hit the limits of \n\n \n126"}
{"text": "126\n\nhuman dexterity and stamina. But a knowledge solution is cheap and limitless. \n \nSecond, Marx argued, knowledge-driven capitalism cannot support a price mechanism whereby the value of something is dictated by the value of the inputs needed to produce it. It is impossible to properly value inputs when they come in the form of social knowledge. Knowledge-driven production tends towards the unlimited creation of wealth, independent of the labour expended. But the normal capitalist system is based on prices determined by input costs, and assumes all inputs come in limited supply. \n \nFor Marx, knowledge-based capitalism creates a contradiction – between the ‘forces of production’ and the ‘social relations’. These form ‘the material conditions to blow [capitalism’s] foundation skyhigh’. Furthermore, capitalism of this type is forced to develop the intellectual power of the worker. It will tend to reduce working hours (or halt their extension), leaving time for workers to develop artistic and scientific talents outside work, which become essential to the economic model itself. \nFinally Marx throws in a new concept, which appears nowhere else – before or after – in his entire writings: ‘the general intellect’. When we measure the development of technology, he writes, we are measuring the extent to which ‘general social"}
{"text": "knowledge has become a force of production … under the control of the general intellect’.44 \n \nThe ideas outlined in the Fragment were recognized in the 1960s as a complete departure from classic \nMarxism. In the twentieth century, the left had seen state planning as the route out of capitalism. They had assumed that capitalism’s inner contradictions lay in the chaotic nature of the market, its inability to fulfil human need and its propensity to catastrophic breakdown. \n \nIn the 1858 Fragment, however, we are confronted with a different model of transition: a knowledgebased route out of capitalism, in which the main contradiction is between technology and the market mechanism. In this model, scribbled on paper in 1858 but unknown to the left for more than 100 years, capitalism collapses because it cannot exist alongside shared knowledge. The class struggle becomes the struggle to be human and educated during one’s free time. \n \nIt was the Italian leftist Antonio Negri who described the Fragment on Machines as ‘Marx beyond Marx’. \nPaolo Virno, one of his co-thinkers, pointed out that its ideas ‘are not present in any of his other writings and in fact seem alternative to the habitual formula’.45 \n \n\n \n127"}
{"text": "127\n\nThe question remains: why didn’t Marx pursue this idea more widely? Why does the general intellect disappear as a concept except on this one unpublished page? Why does this model of the market mechanism being dissolved by social knowledge get lost in the writing of Capital? \n \nThe obvious answer – beyond all the textual discussions – is that capitalism itself at the time did not bear out the proposition. Once the 1858 panic was over, stability returned. \nThe socialization of knowledge inherent in the telegraph and the steam locomotive were not sufficient to blow the foundations of capitalism sky-high. \n \nIn the following decade, Marx constructed a theory of capitalism in which the mechanisms of exchange are not exploded by the emergence of a general intellect, and in which no mention is ever made of knowledge being an independent source of profit. In other words, Marx retreated from the specific ideas in the \nFragment on Machines. \n \nThe emergence of twentieth-century Marxism as a doctrine of state socialism and crisis-driven transition was no accident; it was grounded in the \nMarx of Capital. \n \nHere, though, I am not concerned with a history of \nMarxism, but with the question: is there a route to"}
{"text": "postcapitalism based on the rise of information technology? It is clear from the Fragment that Marx had at least imagined such a route. \n \nHe imagined socially produced information becoming embodied in machines. He imagined this producing a new dynamic, which destroys the old mechanisms for creating prices and profits. He imagined capitalism being forced to develop the intellectual capacities of the worker. And he imagined information coming to be stored and shared in something called a ‘general intellect’ – which was the mind of everybody on earth connected by social knowledge, in which every upgrade benefits everybody. In short, he had imagined something close to the info-capitalism in which we live. \n \nFurthermore, he had imagined what the main objective of the working class would be if this world ever existed: freedom from work. The utopian socialist Charles Fourier had predicted that labour would become the same as play. Marx disagreed. \nInstead, he wrote, liberation would come through leisure time: ‘Free time has naturally transformed its possessor into a different subject, and he then enters into the direct production process as this different subject … in whose head exists the accumulated knowledge of society.’46 \n \nThis is possibly the most revolutionary idea Marx \n\n \n128"}
{"text": "128\n\never had: that the reduction of labour to a minimum could produce a kind of human being able to deploy the entire, accumulated knowledge of society; a person transformed by vast quantities of socially produced knowledge and for the first time in history more free time than work time. It’s not so far from the worker imagined in the Fragment to the ‘universal educated person’ predicted by Peter Drucker. \n \nMarx, I think, abandoned this thought experiment because it had scant relevance to the society he lived in. But it has massive relevance for ours. \n \nA THIRD KIND OF CAPITALISM? \n \nTo the neoliberals, the emergence of info-capitalism seemed like their greatest achievement. They could barely conceive that it might contain flaws. \nIntelligent machines, they believed, would create a post-industrial society in which everybody did highvalue, knowledge-based work and in which all the old social conflicts died out.47 Information would enable the idealized capitalism of the textbooks – with transparency, perfect competition and equilibrium – to become reality. In the late 1990s the literature of the mainstream – from Wired magazine to the \nHarvard Business Review – was filled with celebratory descriptions of the new system. But there was an ominous silence about how it worked."}
{"text": "Ironically, it fell to the people who had rediscovered the Fragment on Machines, the far left disciples of \nAntonio Negri, to make the first attempt at a theory of info-capitalism, which they dubbed ‘cognitive capitalism’. \n \nCognitive capitalism, say its proponents, is a coherent new form of capitalism: a ‘third capitalism’, following the merchant capitalism of the seventeenth and eighteenth centuries and the industrial capitalism of the last 200 years. It is based on global markets, financialized consumption, immaterial labour and immaterial capital. \n \nYann Moulier-Boutang, a French economist, believes that the key for cognitive capitalism is the capture of the externalities. As people use digital devices, they become ‘co-producers’ with the companies they are dealing with: their choices, their apps, their friend lists on Facebook can all be given monetary value by the company that provides the service and harvests the information. ‘Capturing positive externalities,’ writes Moulier-Boutang, ‘becomes the number one problem of value.’48 \n \nIn cognitive capitalism, the nature of work is transformed. Manual labour and industry don’t stop, but their place in the landscape changes. Because profit increasingly comes from capturing the free value generated by consumer behaviour, and because \n\n \n129"}
{"text": "129\n\na society focused on mass consumption has to be constantly fed coffee, smiled at, serviced by call centres, the ‘factory’ in cognitive capitalism is the whole of society. For these theorists, ‘society as a factory’ is a crucial concept – vital to understanding not just the nature of exploitation but resistance. \n \nFor a pair of Nike trainers to be worth $179.99 requires 465,000 workers in 107 factories across \nVietnam, China and Indonesia to produce to the same exact standard. But it also requires the consumer to believe that the Nike swoosh makes these chunks of plastic, rubber and foam worth seven times the average US hourly wage.49 Nike spends $2.7 billion a year on getting us to believe just that (compared to \n$13 billion actually making the shoes and clothing) – and that marketing budget buys way more than advertisements at the Superbowl. \n \nIn fact since Nike got its head around the rules of cognitive capitalism in the early 2000s, its spend on \nTV and press adverts has fallen by 40 per cent. \nInstead, the focus is on digital products: Nike+ for example, which uses an iPod to log runners’ performances, has recorded – and fed back to Nike – \n150 million individual jogging sessions since its launch in 2006.50 Like all businesses, Nike is in the process of becoming, effectively, ‘information plus things’."}
{"text": "This is what the cognitive capital theorists mean by the ‘socialized factory’. We are no longer in a world of clearly delineated production and consumption, but one in which ideas, behaviours and customer interactions with the brand are critical to generating profit; production and consumption are blurred. This partly explains why struggles against the new capitalism are often focused on consumer issues, or brand values (eg. corporate social responsibility), and why protesters behave more like the ‘tribes’ in marketing demographics than a unified proletariat. \nFor cognitive capital theorists – as for Drucker – the primary activity of the new workforce is ‘the production of knowledge by means of knowledge’.51 \n \nHowever, the cognitive capitalism theory contains a major flaw. It would be one thing to say ‘a new kind of info-capitalism has been born within late industrial capitalism’. \nBut the key cognitive capitalism theorists say the opposite: many of them believe cognitive capitalism to be a fully functioning system already. Factories in Shenzhen, slums in \nManila, metal-bashing shops in Wolverhampton may look just as they did ten years ago – but to these theorists their economic functions are already transformed. \n \nThis is a technique common in European speculative thought: to invent a category and apply it to everything, thus reclassifying all existing things as \n\n \n130"}
{"text": "130\n\nsub-categories of your new idea. It saves you the trouble of analysing complex and contradictory realities. \n \nIt leads cognitive capitalism theorists to underestimate the importance of the rise of old-style industrial production in the BRIC (Brazil, Russia, \nIndia and China) countries, and for some to downplay the significance of the post-2008 financial crisis, or to see it as merely the teething troubles of the newborn system. \n \nIn fact, the system we live in is not a new, coherent and functioning form of capitalism. It is incoherent. \nIts tense, febrile and unstable character comes from the fact that we’re living in an age of the network alongside the hierarchy, the slum alongside the web café – and to understand the situation we have to see it as an incomplete transition, not a finished model. \n \nPOSTCAPITALISM: A HYPOTHESIS \n \nThe debate on postcapitalism has come a long way since Peter Drucker, yet in another sense it has gone nowhere. It has been marked by speculative thinking, technobabble and a tendency to declare the existence of new systems rather than to explore their relationship to old realities. \n \nBenkler, Kelly and Drucker each declared something"}
{"text": "akin to a ‘new mode of production’, but none advanced an explanation of what its dynamics might be. \nThe \nOntario-based economist \nNick \nDyerWitheford, in his 1999 book Cyber-Marx, produced a decent speculative account of what informationbased communism might look like.52 But the debate on this has rarely achieved the status of economics. \n \nJeremy Rifkin, an influential management consultant, came closest to describing current reality in his 2014 book The Zero Marginal Cost Society.53 Rifkin argues that peer-production and capitalism are two different systems; currently they coexist and even gain energy from each other, but ultimately peerproduction will reduce the capitalist sector of the economy to a few niches. \n \nRifkin’s most radical insight was to understand the potential of the Internet of Things. The most enthusiastic consultancies – for example McKinsey – have valued the impact of this process as up to $6 trillion a year, mainly in healthcare and manufacturing. But the vast majority of that $6 trillion is in reduced cost and increased efficiency: that is, it contributes to reducing the marginal cost of physical goods and services in the same way as copy and paste reduces the cost of information goods. \n \nRifkin points out that the impact of wiring every person and every object into an intelligent network \n\n \n131"}
{"text": "131\n\ncould in fact be exponential. It could rapidly reduce the marginal cost of energy and physical goods in the same way as the internet does for digital products. \n \nLike all books destined for the business shelves at airports, though, Rifkin’s is light on the social dimension. He understands that a world of free stuff cannot be capitalist; that the free stuff is beginning to pervade the physical as well as the digital world, but the struggle between the two systems is reduced to a struggle between business models and good ideas. \n \nConducted among social theorists, lawyers and tech visionaries, the postcapitalism debate exists in a parallel universe to the debate among economists about the crisis of neoliberalism, and the debate among historians about the problematic takeoff of the fifth long wave. To move forward, we need to understand how the new economics of info-tech, the post-2008 crisis and the long-cycle pattern fit together. What follows below is a first attempt to do that. It’s a hypothesis – but it is based on evidence and can be tested against reality. \n \nSince the mid-1990s, a revolution in the way we process, store and communicate information has created the beginnings of a network economy. This has started to corrode the traditional property relations of capitalism in the following ways."}
{"text": "It corrodes the price mechanism for digital goods, as understood by mainstream economics, by pushing the cost of reproducing information goods towards zero. \n \nIt adds a high information content to physical goods, sucking them into the same zero-price vortex as pure information goods – and often, as with the trainers, making their value dependent more on socially created ideas (the brand) rather than the physical cost of production. \n \nIt makes financialization necessary, creating two streams of profit flowing to capital from the general population: as workers producing goods, services and knowledge; and as borrowers generating interest payments. So, while it’s true to say ‘the whole of society has become a factory’, the mechanisms of exploitation are still first of all wages, then credit and only finally our mental collusion in the creation of brand value, or the giveaway of externalities to tech companies. \n \nIt is in the process of revolutionizing the productivity of physical things, processes and energy grids, as machine-to-machine internet connections begin to outnumber person-to-person links. \n \nIf information corrodes value, then corporations are \n\n \n132"}
{"text": "132\n\nresponding with three types of survival strategy: the creation of monopolies on information and the vigorous defence of intellectual property; the \n‘skating to the edge of chaos’ approach, trying to live within the gap between expanded supply and falling prices; and the attempt to capture and exploit socially produced information such as consumer data, or by imposing contracts on programmers that say the company owns code they write in their free time. \n \nHowever, alongside the corporate response, we are seeing the rise of non-market production: horizontally distributed peer-production networks that are not centrally managed, producing goods that are either completely free, or which – being Open \nSource – have very limited commercial value. \n \nPeer-produced free stuff drives out commercially produced commodities. Wikipedia is a space in which commerce cannot operate; with Linux or Android there is clearly commercial exploitation, but at the edges – not based on ownership of the main product. \nIt is becoming possible to be both producer and consumer in the same process. \n \nIn response, capitalism is beginning to reshape itself as a defence mechanism against peer-production, through info-monopolies, through allowing the wage relationship to weaken and through the irrational"}
{"text": "pursuit of high-carbon business models. \n \nNon-market forms of production and exchange exploit the basic human tendency to collaborate – to exchange gifts of intangible value – which has always existed but at the margins of economic life. This is more than simply a rebalancing between public goods and private goods: it is a whole new and revolutionary thing. The proliferation of these nonmarket economic activities is making it possible for a cooperative, socially just society to emerge. \n \nThe rapid change in technology is altering the nature of work, blurring the distinction between work and leisure and requiring us to participate in the creation of value across our whole lives, not just in the workplace. \nThis gives us multiple economic personalities, which is the economic base on which a new kind of person, with multiple selves, has emerged.54 It is this new kind of person, the networked individual, who is the bearer of the postcapitalist society that could now emerge. \n \nThe technological direction of this revolution is at odds with its social direction. Technologically, we are headed for zero-price goods, unmeasurable work, an exponential takeoff in productivity and the extensive automation of physical processes. Socially, we are trapped in a world of monopolies, inefficiency, the ruins of a finance-dominated free market and a \n\n \n133"}
{"text": "133\n\nproliferation of ‘bullshit jobs’. \n \nToday, the main contradiction in modern capitalism is between the possibility of free, abundant socially produced goods, and a system of monopolies, banks and governments struggling\n to\n maintain\n control\n over\n power\n and\n information. That is, everything is pervaded by a fight between network and hierarchy. \n \nIt’s happening now because the rise of neoliberalism disrupted the normal fifty-year patterns of capitalism. And that’s another way of saying that the \n240-year lifecycle of industrial capitalism may be nearing its end. \n \nSo there are two basic possibilities ahead of us. Either a new form of cognitive capitalism does emerge and stabilize – based on a new mix of firms, markets and networked collaboration – and the remnants of the industrial system find an orderly place within this third capitalism. Or the network erodes both the working and the legitimacy of the market system. If so, a conflict will take place that results in the abolition of the market system and its replacement by postcapitalism. \n \nPostcapitalism could take many different forms. We’ll know it’s happened if a large number of goods become cheap or free, but people go on producing them irrespective of market forces. We’ll know it’s"}
{"text": "underway once the blurred relationship between work and leisure, and between hours and wages, becomes institutionalized. \n \nBecause its precondition is abundance, postcapitalism will deliver some form of social justice spontaneously – but the forms and priorities of social justice will be negotiable. Whereas capitalist societies always had to worry about ‘guns vs butter’, postcapitalist societies might fight over growth vs sustainability – or the timeframe for delivery of basic social goals, or challenges like migration, women’s liberation and demographic ageing. \n \nSo we have to design the transition to postcapitalism. \nBecause most theorists of postcapitalism either just declared it to exist, or predicted it as an inevitability, few considered the problems of transition. So one of the first tasks is to outline and test a range of models showing how such a transitional economy might work. \n \nToday we are used to hearing the word ‘transition’ to describe tentative local attempts to build a lowcarbon economy; local currencies, time banks, \n‘transition towns’ and the like. But transition, here, is a bigger project. \n \nTo make it happen we need to learn the negative lessons of failed transition in the USSR. After 1928, \n\n \n134"}
{"text": "134\n\nthe Soviet Union tried to force a route through to socialism via centralized planning. This produced something worse than capitalism, but among the modern left there is a strong aversion to discussing it. \n \nIf we want to create a postcapitalist society, we have to know in detail what went wrong, and to understand the fundamental difference between the spontaneous non-market forms that I’ve been describing here and the Five Year Plans of Stalinism. \n \nTo go forward, we need to know how, exactly, information goods corrode the market mechanism; what might happen if this tendency was being promoted instead of restrained; and what social group has the interest to make the transition happen. \nWe need, in short, a better definition of value and a more detailed history of work. What follows is an attempt to provide them. \n \n \n\n \n135"}
{"text": "135\n\n6 Towards the Free Machine \n \nThere was a tent camp, a noisy crowd, the drift of tear gas and a small pile of free stuff: this was Gezi \nPark during the 2013 protest in Istanbul. The tent camp allowed people to live for a few days just how they wanted to; the free stuff was the ultimate gesture of hope. \n \nOn the first day the pile was small: packets of salami, cartons of juice, some cigarettes and aspirins. By the last day it had become a toppling pyramid of everything: food, clothes, medicines and tobacco. \nYoung people would pick up armfuls of it and walk round the park in groups, insisting you take some. Of course none of the stuff was really free. It had been bought and donated. But it symbolized a desire to live in a society where some basic things are shared. \n \nAnd that’s an old desire. During the first decades of the nineteenth century, surrounded by a system determined to put a price on everything, the left formed utopian communities based on sharing, cooperation and collaborative work. They were mostly failures, for the ultimate reason that everything was scarce. \n \nToday, not so many things are scarce. The ability of people in a city like Istanbul to build a mountain of free food testifies to that. The recycling dumps in"}
{"text": "European cities show it too: as well as outright rubbish, you will find people dumping wearable clothes, spotless books, usable electronics – items that once had value now have no selling price and are given away to be recycled or shared. Energy, of course, remains scarce – or rather the carbon-based energy we’re addicted to does. But the most critical commodity of twenty-first-century life is not scarce at all. Information is abundant. \n \nThis advance from scarcity towards abundance is a significant development in the history of humanity, and the great achievement of fourth-wave capitalism. \nBut it’s a major challenge for economic theory. \nCapitalism made us see the price mechanism as the most organic, spontaneous, granular thing in economic life. Now we need a theory of its disappearance. \n \nWe need to start by getting past the issue of supply and demand. Supply-and-demand clearly works: if more garment factories open in Bangladesh, cheap clothes get cheaper. And if the cops arrest drug dealers just before the clubs open, ecstasy becomes more expensive. But supply and demand explains only why prices fluctuate. When supply and demand are equal, why isn’t the price zero? Obviously it can’t be. In a normal capitalist economy, based on scarce goods and labour, there has to be a more intrinsic price around which the selling price moves up or \n\n \n136"}
{"text": "136\n\ndown. So what determines that? \n \nOver the past 200 years, two completely different answers have been put forward. Only one of them can be right. Unfortunately it is not the one taught in economics courses. \n \nIn this chapter I am going to mount a sustained defence of something called the ‘labour theory of value’. It’s not popular because it’s not very useful for calculating and predicting movements within a functioning and stable market system. But faced with the rise of info-capitalism, which is corroding price mechanisms, ownership and the connection between work and wages, the labour-theory is the only explanation that does not collapse. It is the only theory that allows us to properly model where value is created in a knowledge economy, and where it ends up. The labour-theory tells us how to measure value in an economy where machines can be built for free and last for ever. \n \nWORK IS THE SOURCE OF VALUE \n \nAmid the empty shops in the run-down high street of \nKirkcaldy, Scotland, there is a branch of Gregg’s. \nGregg’s sells high-fat food at low prices and is one of the few places busy at lunchtime. A glance at \nScotland’s poverty map gives the context: the town is dotted with areas of extreme deprivation and ill"}
{"text": "health.1 \n \nOn the wall outside Gregg’s is a plaque marking the house where Adam Smith wrote The Wealth of Nations. \nNobody takes much notice. But this is where, in 1776, the economic principles of capitalism were first laid out. I’m not sure Smith would like the look of his home town today, blighted by de-industrialization, low pay and chronic sickness. But he would have understood the cause. The source of all wealth, said \nSmith, is work. \n \n‘It was not by gold or by silver but by labour that all the wealth of the world was originally purchased,’ \nSmith wrote; ‘and its value, to those who possess it, and who want to exchange it for some new productions, is precisely equal to the quantity of labour which it can enable them to purchase or command.’2 This is the classic labour theory of value: it says the work needed to make something determines how much it’s worth. \n \nThere is a raw logic to this. If you watch a waterwheel long enough, it helps you understand physics. \nIf you witness workers sweating thirteen hours a day in a machine workshop, as Smith did, you will understand that it is the workers, not the machines, that produce the added value.3 \n \nStandard textbooks will tell you Smith thought the \n\n \n137"}
{"text": "137\n\nlabour-theory was valid only for primitive societies, and that when it came to capitalism, ‘value’ was the combined product of wages, capital and land. This is incorrect.4 Smith’s labour theory of value was inconsistent, but on a detailed reading of The Wealth of Nations the argument is clear: labour is the source of value but the market can only reflect this roughly, through what Smith calls ‘higgling and bargaining’. \nSo the law operates beneath the surface in a full capitalist economy. Profits and rents are deductions from the value produced by labour.5 \n \nDavid Ricardo, the most influential economist of the early nineteenth century, created a more developed model. Published in 1817, it established the labourtheory as firmly in the public mind as supply and demand is now. Ricardo, who had witnessed the great upsurge of the factory system, ridiculed the idea that machines were the source of increased wealth. \nMachines merely transfer their value to the product; only labour adds new value, he said. \n \nThe\n magic\n of\n machinery\n lay\n in\n increased\n productivity.6 If you can use less labour in making something, it should be cheaper and more profitable. \nIf you cut the amount of labour needed to produce hats, he wrote, ‘their price will ultimately fall to their new natural price, although demand should be doubled, trebled, or quadrupled’.7"}
{"text": "After \nRicardo, the labour-theory became the signature idea of industrial capitalism. It was used to justify profits, which rewarded the work of the mill owner; it was used to attack the landed aristocracy, who were living off rents instead of working; and it was used to resist workers’ demands for shorter hours and union rights, which would hike the price of labour to ‘artificial’ levels, ie. above the minimum needed to feed, clothe and house a working family. \n \nHowever, despite its ultra-capitalist rationale, the labour-theory proved subversive. It created an argument about who gets what, which the factory owners immediately started to lose. Amid the candlelight of the pubs where the early trade unions met, David Ricardo suddenly had a whole new set of followers. \n \nThe worker-intellectuals of the 1820s understood the revolutionary implication of the labour-theory: if the source of all wealth is work, then there’s a legitimate question\n about\n how\n that\n wealth\n should\n be\n distributed. Just as a rent-seeking aristocracy can be shown to be parasites on the productive economy, so too can capitalists be seen as parasites on the work of others. Their work is needed – but the factory system looks as if it is structured to deliver them excess rewards. \n \n‘There is nothing more than the knowledge, skill and \n\n \n138"}
{"text": "138\n\nlabour requisite [to set up a factory] on which the capitalist can found a claim to any share of the produce,’ wrote Thomas Hodgskin, a naval lieutenant turned socialist, in 1825.8 \n \nAs illegal trade unions spread the doctrine of \n‘Ricardian socialism’, the factory owners’ enthusiasm for the labour-theory waned. By the time the British middle classes won the vote, in 1832, their need to justify capitalism with any kind of theory had vanished. Wages, prices and profits were no longer things to be investigated by social science, they were just there, to be described and counted. Ricardo was out, but all that replaced him was theoretical confusion.9 \n \nIf, as a result, mid-nineteenth-century economics was reduced to ‘describing and counting’, there is a parallel with natural science. Charles Darwin formulated the theory of natural selection in 1844 and Alfred Russel Wallace three years later. Yet such were its implications – chiefly, rubbishing the \nCreation myth – that both men resorted to a routine of ‘collecting, naming and categorizing’ their specimens until 1858, when they both suddenly rushed to publication with an earth-shaking theory. \n \nIn economics, the earth-shaking theory arrives with \nMarx. It’s often claimed that Marx built on the theories of Smith and Ricardo. In fact he demolished"}
{"text": "them. He described his project as a critique of political economy: of Smith, Ricardo, the Ricardian socialists, the liberal moralists and the bean counters. He said – long before mainstream economists did so in the 1870s – that Ricardo’s version of the labour-theory was a mess. It would have to be rewritten from scratch. \n \nMarx recognized in the labour-theory, despite all its flaws, something that could explain both how capitalism worked and why it might one day cease to work. The version he produced is coherent and has stood the test of time. There are thousands of tenured academics – including some of the world’s most cited scholars – who teach that it is correct. The problem is, very few of them are allowed to teach economics. \n \nTHE LABOUR-THEORY BY NUMBERS \n \nWhen a buyer from Primark signs a contract for \n100,000 T-shirts with a factory in Bangladesh, that is a transaction. When a Bangladeshi worker arrives at the factory each morning, expecting the equivalent of $68 a month in return, that is also a transaction.10 \nWhen she spends a fifth of her daily wage to buy 1kg of rice, that too is a transaction.11 \n \nWhen we make transactions, we have in our minds a rough idea of what the thing we’re buying is worth. If \n\n \n139"}
{"text": "139\n\nthe labour-theory is right, we are unconsciously judging its value against the amount of other people’s work that thing, or service, contains. \n \nWhat follows is a brief, simple explanation of the labour theory of value. Long, complicated versions are available but for the purpose of understanding how postcapitalism might work, only the basics are needed. \n \nA commodity’s value is determined by the average amount of labour hours needed to produce it.12 It is not the actual number of hours worked that sets the value but the ‘socially necessary’ hours of work established across each industry or economy. So the basic unit of account here can be summed up as \n‘hours of socially necessary labour time’. If we know what an hour of basic labour costs – in Bangladesh the minimum wage pays about 28 US cents an hour – we can express it in money. Here I will just stick to hours. \n \nTwo things contribute to the value of a commodity: \n(a) the work done in the production process (which includes marketing, research, design, etc.) and (b) everything else (machinery, plant, raw materials, etc.). Both can be measured in terms of the amount of labour time they contain. \n \nThe labour-theory treats machines, energy and raw"}
{"text": "materials as ‘finished labour’ – transferring their value to the new product. So if the cotton for one garment took altogether thirty minutes average labour to grow, spin, weave and transport, it will transfer that value to the final shirt. But with machines and other big capital goods the process takes time; they transfer their value in small chunks. \nSo if a machine took a million hours’ worth of labour to make, and over its lifetime it makes one million objects, each object will carry a single hour of the machine’s value into its final value. \n \nMeanwhile, we treat the actual labour expended within the firm’s production process as new value, added by what Marx called ‘living labour’. \n \nThis underlying process – labour time determines the amount of new value – operates at a deep level, behind the backs of workers, managers, wholesale buyers and Primark shoppers. When we negotiate a price, it can be influenced by many other things – supply, demand, short-term usefulness, the lost opportunity if we don’t buy, the cost of spending instead of saving – everything Adam Smith summed up in the evocative word ‘higgling’. But at an aggregate level, the price of all the goods and services sold in a given economy is just a monetary expression of how much labour it took to produce them. \n \n\n \n140"}
{"text": "140\n\nThe problem is, we only know if we paid the right price after the event. The market acts like a giant calculating machine, rewarding those who guessed correctly what the socially necessary cost was, and penalizing those who used too much labour. \n \nSo prices always diverge from the underlying value of things, but they are ultimately determined by it. And value is determined by the amount of necessary labour it took to make the commodity. \n \nBut what determines the value of labour? Consistent with everything else, the answer is: other people’s labour – the average amount of labour it takes to present each worker at the factory gate, ready for work. This includes the work that went into producing the food they consume, the electricity they use, the clothes a worker wears and – as society develops – the average amount of education, training, healthcare and leisure consumption needed for the worker to do their job. \n \nOf course, the average cost of an hour’s labour changes from one country to another. These differences are one of the reasons firms move production offshore. Childcare at a subsidized workplace nursery in \nBangladesh costs the equivalent of 38 US cents a day, while in New York \nCity a nanny costs $15 an hour.13 In the past decade, global production chains have moved work from"}
{"text": "China to Bangladesh as workers in China achieved better pay rates, even though \nBangladeshi productivity is lower. Bangladeshi labour was so cheap for a time that it offset the inefficiencies.14 \n \nSo where does profit come from? In the labourtheory, profit is not theft – as in a rip-off. On average, a worker’s monthly salary will reflect the amount of labour by others needed to produce their food, their energy needs, their clothes, etc. But the employer comes away with something more. My boss can pay me the true value of the eight hours work I just did. \nBut that true value might be just four hours. \n \nThis mismatch between the inputs and outputs of human labour is the kernel of the theory, so let’s look at an example. \n \nNazma at the Bangladeshi shirt factory agrees to work for a wage that seems roughly enough to pay for a month’s food, rent, leisure, transport, energy and so on, plus a bit on top to put by as savings. She would like to earn more, but there’s a relatively narrow range of wages for factory work, so she has a very clear implicit grasp of the average hourly wage possible with her skills. \n \nBut her employer is not buying her work per se: he is buying her ability to work. \n \n\n \n141"}
{"text": "141\n\nIf we forget money and measure everything in ‘hours of necessary work’, we can see how profit is generated. If the cost of putting Nazma at the factory gate six days a week is thirty hours work by other people spread across the whole of society (to produce her food, clothing, energy, childcare, housing and so on), and she then works sixty hours a week, her work is providing double the amount of output for the inputs. All the upside goes to the employer. Out of an entirely fair transaction comes an unfair result. This is what Marx calls ‘surplus value’, and is the ultimate source of profit. \n \nAnother way of putting this is to say: labour is unique. Of all the things we buy and sell, labour alone has the ability to add value. Work is not just the measure of value but the motherlode from which profit is mined. \n \nOne clue as to the truth of this is that wherever they can get labour for free – as in the American prison system or Nazi death camps – capitalists immediately take advantage of it. Another clue lies in the fact that, wherever they need to pay labour below its average value, as during the rise of the Chinese export industry, managers resort to providing the inputs collectively: dorms, uniforms and canteens. \nThe labour of a dormitory workforce is much cheaper than the social average, which is based on the living costs of a family in a home – and of course dormitory"}
{"text": "workers can be disciplined more easily. \n \nBut why, if the real weekly value of my labour is thirty hours of other people’s work, would I ever work sixty hours? The answer is: the labour market is never free. It was created through coercion and is recreated every day by laws, regulations, prohibitions, fines and the fear of unemployment. \n \nAt the dawn of capitalism, average working days of fourteen hours or more were imposed – not just on adults but on children as young as eight. A rigid system of timekeeping was implemented: rationed toilet time, fines for lateness, product defects or talking, enforced start times; and immovable deadlines. Wherever we see the factory system created afresh – whether in Lancashire in the 1790s or Bangladesh in the last twenty years – we see these rules enforced. \n \nEven in advanced countries the labour market is built overtly on coercion. Just listen to any politician make a speech about welfare: cutting unemployment and disability benefits is designed to force people to take jobs at wages they can’t live on. In no other aspect of the market does the government coerce us to take part; nobody says ‘You must go ice skating or society will collapse.’ \n \nWork for a salary is the bedrock of the system. We \n\n \n142"}
{"text": "142\n\naccept it because, as our ancestors learned the hard way, if you don’t obey, you don’t eat. \n \nSo our work is precious. If you ever doubt this, study what happens in the fulfilment centre of an ecommerce retailer, or a call centre, or in the work schedule of a home-care worker. You will see work timed and targeted as if the minutes were gold dust. \nWhich, to the employer, they are. Of course at the high-skill, high-wage end of the labour market it is not time or discipline, but targets and quality control that are the instruments of coercion. \n \nThere is more to explore about the labour theory of value but let’s pause. We already know enough to start attacking it with the tools that are to hand in every economics department. \n \nSOME VALID OBJECTIONS … \n \nHere’s why I like the labour theory of value. It treats profit as if it were made somewhere central within capitalism: the workplace, not the marketplace. And it treats one of the most basic things we do every day \n– work – as if it were important to economics. But there is also a long list of valid objections to the labour-theory: \n \nQ: Why do we need a ‘theory’ at all? Why not just the facts \n– as in the GDP figures, company accounts, the stock"}
{"text": "markets, etc.? \n \nA: Because we want to explain change. In science we want to go beyond a neat row of butterflies pinned under glass; we need a theory of why each subspecies looks slightly different. We want to know why, during a million repetitions of their normal lifecycles, small variations can emerge and then, suddenly, massive change. \n \nTheories allow us to describe the reality we can’t see. \nAnd they allow us to predict. All forms of economics accept the need for theory. But the difficulty of finding one, and confronting its implications, led economics in the late nineteenth century to retreat from the scientific method. \n \nQ: Why can’t I ‘see’ value, surplus value and labour time? \nIf they don’t show up in the accounts of companies, and professional economists don’t acknowledge them, aren’t they just a mental construct? \n \nA: A more sophisticated way of putting it would be to say, as the Cambridge economist Joan Robinson did in the 1960s, that the labour-theory is ‘metaphysical’ – a mental construct whose existence could never be disproved. For good measure she said the same about \n‘utility’ – the key idea in mainstream economics – but accepted that metaphysics was better than nothing.15 \n \n\n \n143"}
{"text": "143\n\nYet the labour-theory is more than metaphysics. Of course it works at a certain level of abstraction: that is, parts of reality are filtered out. For example, it is a model of a pure capitalism, in which everybody works for wages; there are no slaves, peasants, mobsters or beggars. It describes a process that works ‘behind the backs’ of economic agents: nobody can calculate whether they are spending more or less than the necessary labour time – though making a decent guess at it has become crucial to productivity management. \n \nIn the labour-theory, the market is the transmission mechanism between this deep, unknowable process and the surface outcome. Only the market can mediate the individual choices into an aggregate effect; only the market can tell us what the socially necessary labour time is. In this sense, the labourtheory is the greatest theory of the market ever written. It ascribes to the market, and only the market, the mechanism of making concrete the reality beneath. \n \nSo, yes, it is abstract – but no more abstract than \nAdam Smith’s concept of the ‘hidden hand’ or \nEinstein’s general theory of relativity, proposed in \n1916 but not proved empirically until the 1960s. \n \nThe question remains: is it provable? Would it be possible to challenge the labour-theory in its own"}
{"text": "terms with evidence? Does it pass the test, laid down by philosopher Karl Popper, that if a single contrary fact were true, the theory would be false? \n \nThe answer is yes – once we understand the full theory. If you could say ‘capitalism is crisis-free’, the labour-theory\n would\n be\n false.\n If\n you\n could\n demonstrate that capitalism lasts for ever, it would also be false. Because, as we’re about to see, the labour-theory describes at the same time both a regular cyclical process and one that leads eventually to long-term breakdown. \n \nQ: Why do we need this level of abstraction? Why can’t the theory be constructed by collecting data and crunching it? \nWhy leave the concrete world to mainstream economics? \n \nA: In answer to the last of these, you shouldn’t. Marx recognized that to be rigorous the labour-theory should explain reality at the concrete level. He set about trying to build out the abstract model into a more concrete description of the real economy. This involved introducing a two-sector model of the economy (consumption and production) in the second volume of Capital, and a banking system in the third. Alongside this, he tried to show how the underlying values get transformed into prices at the concrete level. \n \nThere are inconsistencies in the way he worked out \n\n \n144"}
{"text": "144\n\nthis so-called ‘transformation problem’, which led to a 100-year-long debate over whether the theory is inconsistent. Since this is an attempt to apply the whole theory to a specific issue, not a textbook on \nMarxism, I will avoid that debate here, saying simply that the ‘transformation debate’ has been resolved \n(to my satisfaction) by a group of academics known as the ‘temporal single system’ school\r. \n \nThe point is that, even in its most consistent form, the labour-theory is not going to be a practical tool for measuring and predicting price movements. It is a mental tool for understanding what price movements are. It belongs to a class of ideas that Einstein described as ‘principle theories’: theories whose aim is to capture the essence of reality in a simple proposition, which may be removed from everyday experience. Einstein wrote that the aim of science is to capture the connection between all experiential data ‘in their totality’ – and to do this ‘by use of a minimum of primary concepts and relations’. He pointed out that the more clear and logically unified these primary concepts were, the more divorced they would be from data.16 \n \nEinstein believed the truth of a theory is, for certain, \n\n \n\r They show that the alleged logical inconsistencies in Marx’s calculations disappear once you understand this process takes place over time, not simultaneously as if in a single column of a spreadsheet."}
{"text": "borne out by whether it successfully predicts experience. But the relationship between the theory and the experience can only be grasped intuitively. \n \nFor reasons we discuss below mainstream economics evolved into a pseudo-science that can only allow for statements obtained through crunching the data. The result is a neat set of textbooks, which are internally coherent but which continually fail to predict and describe reality. \n \nQ: Isn’t this too ideological? Isn’t the labour-theory too tainted with hostility to capitalism to be of any use? \n \nA: Yes, this is a problem. As a result of the ideological battles in economics since the 1870s, there’s been a dialogue of the deaf. The outcomes, which we have to overcome today, were the inconsistency of mainstream economics and Marxism’s lack of concreteness. \n \nYou’ll often hear left-wing economists decry mainstream economics as ‘useless’ – but it is not. In fact, once you understand its limitations, most of mainstream price theory maps very well on to the surface end of the labour-theory. \n \nThe problem is, mainstream economics does not understand its own limitations. The more complete it became as an academic discipline describing an \n\n \n145"}
{"text": "145\n\nabstract, static and immutable reality, the less it understood change. To see why, we will now consider the main source of change in capitalism – the force that makes expensive things cheaper and which has now begun to make some things free: productivity. \n \nPRODUCTIVITY IN THE LABOUR-THEORY \n \nAccording to the labour-theory, there are two kinds of productivity gain possible. First, the workers become more skilled. So the work of a trained metal press operator has more value than the work of someone who just arrived off the dole queue; either because they make an ordinary thing faster and with fewer defects, or because of their ability to make an extraordinary thing that the less well-trained worker could not. \n \nBut the cost of training skilled workers is usually higher by a proportional amount: their labour is worth more because it took more labour to produce and maintain. For example, the average earnings of graduates across the OECD countries are more than double those of people with only a basic education, and 60 per cent higher than of those who completed only ‘upper secondary’ education.17 \n \nThe second kind of productivity gain is driven by new machinery, or a reorganization of the production process, or a new invention. This is the most common"}
{"text": "case and Marx deals with it as follows. \n \nOne hour of labour always adds one hour’s worth of value to the products made. So the impact of rising productivity is to reduce the amount of value embodied in each product. \n \nSuppose a factory produces 10,000 garments a day. \nLet’s say the workforce is 1,000 people with average ability working ten hours each. So 10,000 hours of \n‘living’ labour are going into the daily output. Let’s assume that on top of that there are 10,000 hours of \n‘finished’ labour going into each day’s output as well \n– in the form of wear and tear to machinery, energy used, fabrics and other raw materials, transport costs, etc. The total daily output of the factory, as measured in labour time, therefore consumes 20,000 hours of labour, half living and half finished. So each garment contains two hours of labour time. On the market, it should exchange for the money equivalent of two hours’ labour time. \n \nNow, suppose a process is introduced that doubles labour productivity. For each batch of 10,000 garments you’ve still got roughly the same amount of finished labour going in (10,000 hours in this example). But the living labour component is cut to \n5,000 hours. Now each garment contains ninety minutes’ labour time. \n \n\n \n146"}
{"text": "146\n\nHere’s how the market rewards you. If your factory is the first to make the change, the garments go into a market where socially necessary labour time to make them is still 20,000 hours. That’s the price you should get in the market. But you only needed 15,000 hours. \nSo the factory reaps the productivity gain in the form of increased profit. The factory boss can cut prices and increase market share or take the above-average profit represented by the difference between two hours and ninety minutes. Eventually the whole industry will copy the innovation and the new normal price per garment will be ninety minutes’ labour time\r.* \n \nThis brings us to the main point. To increase productivity, we increase the proportion of ‘machine value’ to the living human labour employed. We drive human beings out of the production process and in the short term – at the level of the firm or sector – profits rise. But since labour is the only source of extra value, once an innovation has been rolled out across the whole sector, and a new, lower social average set, there’s less labour and more machine; the part of the operation producing the added value has got smaller; and if unchecked that would place downward pressure on the profit rate of the sector. \n \n\n \n\r Labour, Jevons mused, is probably a mixture of pleasure and pain, but the fear of a bigger pain – hunger – drives us to work each day."}
{"text": "Innovation, which is driven by the need to minimize costs, maximize output and utilize resources, does bring rising material wealth. And it can lead to a rise in profits. But once it has been rolled out, it creates an inbuilt and perennial ‘tendency for the rate of profit to fall’ – if not offset by other factors. \n \nDespite the doom-laden aura of this Marxist phrase \n‘tendency of the profit rate to fall’, it is no real catastrophe for capitalism. As we saw in chapter 3, these offsetting factors are usually strong enough to balance out the effects of the falling labour content – above all, through the creation of new sectors which require higher-value inputs – either in the form of higher-value physical commodities or by the creation of service sectors. \n \nSo in the classic model of capitalism outlined by \nMarx, the pursuit of productivity drives material wealth higher but causes repeated short-term crises and then forces big mutations, whereby the system has to voluntarily raise the cost of labour. If it can’t make workers rich enough to buy all the goods, or it can’t find new consumers in new markets, this piling up of machine value versus labour value leads to a fall in the rate of profit. \n \nAnd that was how all crises looked in the era of scarcity: mass unemployment and idle plant caused by a collapse in profitability, and all explicable using \n\n \n147"}
{"text": "147\n\nthe labour theory of value. \n \nBut the labour-theory can also be used to explain something else, namely what happens when products and new processes can be made without any labour going into them at all. \n \nBefore we explore that, however, we have to deal with the alternative theory of price proposed by mainstream economics, known as ‘marginal utility’. \n \nTHE AVOIDANCE OF ‘FUTURE THINGS’ \n \nLike Marx, the founders of mainstream economics started by tearing holes in Ricardo. His explanation of profit was inconsistent, they said; nothing could be done to make it work. Their response was to move economics on to different terrain – that of observable movements in prices, supply and demand, rent, taxation and interest rates. \n \nWhat they produced was the theory of marginal utility: that there is no intrinsic value to anything, except what a buyer will pay for it at a given moment. Léon Walras, one of the founders of marginalism, insisted: ‘The selling prices of products are determined in the market … by reason of their utility and their quantity. There are no other conditions to consider for these are the necessary and sufficient conditions.’18"}
{"text": "This ‘usefulness theory’ of value had been deemed archaic since the days of Adam Smith. The crucial factor in its revival was the addition of the concept of marginality. ‘The amount of value is determined not by average but by final or marginal utility,’ wrote \nWilliam Smart, an English popularizer of the theory.19 \nMarginal simply means all the value is in the ‘extra bit’ you want to buy, not in the whole product. So the value of the last ecstasy tablet in the nightclub is higher than all the others. \n \nFor marginalists, the key psychological judgements we make when we buy things are reducible to the following question: ‘Do I need to buy this next thing – glass of beer, cigarette, condom, lipstick, minicab ride – more than I need to keep this last €10 note in my pocket?’ \n \nWilliam Stanley Jevons, the English pioneer of marginalism, demonstrated that in principle these fine judgements about utility – which he understood as choices between pleasure and pain – could be modelled using calculus. This sliding scale of momentary prices was the only thing needed to calibrate supply and demand. The only consistent meaning to value was ‘ratio of exchange’; he proposed scrapping the term ‘value’ altogether. \n \nOn the face of it, the marginalists were trying to free \n\n \n148"}
{"text": "148\n\neconomics from philosophy. You can’t defend capitalism on the grounds that it is ‘natural’, said \nWalras, the only justification should be that it is efficient and increases wealth. \n \nBut there is a crucial piece of ideology built into marginalism: the assertion that the market is \n‘rational’. Walras was revolted by the idea that economic laws work independently of human willpower. This amounted to treating economics like zoology and the human race as animals. ‘Alongside the many blind and ineluctable forces of the universe,’ he wrote, ‘there exists a force which is self conscious and independent, namely the will of man.’20 The new science of economics should assume the market is an expression of our collective rational will, Walras argued. But it should be mathematical, making a one-time leap out of its ethical and philosophical roots by using abstract models and considering all cases in idealized form. \n \nThe achievement of marginalism was to show that markets governed by free and perfect competition must achieve ‘equilibrium’. It was Walras who worked this into a demonstrable law: since all prices are the result of a choice by a rational individual (buy the lipstick or keep the €10 bill?), once the supply runs out the rational choice is to stop trying to buy it. \nConversely, if the supply of something increases, it becomes rational for people to start wanting it, and"}
{"text": "to decide what price they will pay for it. Supply creates its own demand, says the theory; a freely operating market will ‘clear’ until demand matches supply, with prices changing in response. \n \nLike Marx, Walras was working at a high level of abstraction. His model assumes that all agents have perfect information, that there is no uncertainty about the future and no extraneous factors influencing the market (such as monopolies, trade unions, import tariffs, etc.). These abstractions are not invalid, as long as we do not suggest that they represent reality. The question is: was marginal utility the right abstraction? \n \nAn early hint that it was not came in the marginalists’ attitude to crisis. They were so convinced of capitalism’s inner tendency towards equilibrium that they assumed crises must be produced by non-economic factors. Jevons, in all seriousness, suggested the \nLong \nDepression, beginning in 1873, was simply the latest in a series of regular fluctuations caused by ‘some great and widespread meteorological influence recurring at like periods’ – that is, by sun-spots.21 \n \nTextbook economics is today built on marginalism’s discoveries. But in the pursuit of maths over ‘political economy’, the marginalists created a discipline which ignored the production process; reduced the \n\n \n149"}
{"text": "149\n\npsychology of the deal to a two-dimensional balance between pleasure and pain; saw no special role for labour\r; discounted the possibility of economic laws acting at a deep, unobservable level, independent of the rational will of human beings; and reduced all economic agents to traders, abstracting away from class and other power relationships. \n \nIn its purest form, marginalism denied not only the possibility of exploitation, but of profit as a specific phenomenon. Profit was just the reward for the utility of something the capitalist was selling: their expertise or, in later forms of the theory, their abstinence – that is, the ‘pain’ they suffered during the act of accumulating their capital. Marginalism was, in short, highly ideological. It introduced a blindness to the problems of distribution and class that still blights professional economics, and a profound lack of interest in what goes on in a workplace. \n \nMarginalism emerged because managers and policymakers alike needed a form of economics that \n\n \n\r One aspect of Marx’s theory is counterintuitive. Surely increased productivity must increase the ‘quality’ of the labour? Almost all new machines and workplace reorganizations bring new qualities to our work. But insisting that the value of the labour remains unchanged by productivity gains is just a way of saying that it is machines, management technique, and knowledge that bring the productivity gain, not a change in the quality of labour itself. They become a ‘force multiplier’ for human labour, which remains the same basic thing."}
{"text": "was bigger than accountancy but smaller than a theory of history; it had to describe in detail the way the price system worked – and in a way that took no interest in class dynamics or social justice. \n \nCarl Menger, the Austrian economist, summed up the inner psychological motivation for marginalism in a famous attack on Smith and Ricardo. They were obsessed with ‘the welfare of man in the abstract, about remote things, about things which did not yet exist, about future things. In this effort [they] … overlooked the living, justified interests of the present.’ The aim of economics, according to Menger, should be to study the reality that capitalism produces spontaneously, and to defend it against the \n‘one-sidedly rationalistic mania for innovation’ which \n‘contrary to the intention of its representatives inexorably leads to socialism’.22 \n \nMarginalism’s obsession with the continuous present, its hostility to future things, made it a brilliant model for understanding forms of capitalism that do not change, mutate or die. \n \nUnfortunately these do not exist. \n \nWHY IT MATTERS … \n \nWhy, in the era of big data, Spotify and highfrequency trading, should we be raking over a debate \n\n \n150"}
{"text": "150\n\nfrom the mid-nineteenth century? \n \nFor one thing, because it explains the pig-headedness of present-day economics in the face of systemic risk. \nEconomics professor Steve Keen points out that present-day marginalism – by reducing everything to the doctrine of ‘efficient markets’ – actually contributed to the collapse. Mainstream economists made ‘an already troubled society worse: more unequal, more unstable and less ‘efficient’.23 \n \nBut there is a second reason, to do with how we describe the dynamics of info-capitalism. The rise of information goods challenges marginalism at its very foundations because its basic assumption was scarcity, and information is abundant. Walras, for example, was categoric: ‘There are no products that can be multiplied without limit. All things which form part of social wealth … exist only in limited quantities.’24 \n \nTell that to the makers of Game of Thrones: the pirated version of Episode 2 of its 2014 series was illegally downloaded by 1.5 million people in the first twentyfour hours.25 \n \nInformation goods exist in potentially unlimited quantities and, when that is the case, their true marginal production cost is zero. On top of this, the marginal cost of some physical info-tech (memory"}
{"text": "storage and wireless bandwidth) is also collapsing towards zero. Meanwhile, the information content of other physical goods is rising, exposing more commodities to the possibility that their production costs begin to plummet too. All this is eroding the very price mechanism that marginalism describes so perfectly. \n \nThe economy at present, consists both of scarce and abundant goods; our behaviour is a mixture of the old pleasure-vs-pain choices, made in our own selfinterest, alongside sharing and cooperation, which seem to the marginalists like sabotage. \n \nBut in a full information economy – where much of the utility was provided through information and physical goods were relatively abundant – the price mechanism as described by marginalism would fall apart. Because marginalism was a theory of prices and prices only, it cannot comprehend a world of zero-priced goods, shared economic space, nonmarket organizations and non-ownable products. \n \nBut the labour-theory can. The labour-theory actually predicts and calibrates its own demise. That is, it predicts a clash between the social forms driving productivity and productivity itself. \n \nThe labour-theory, as outlined by Marx, predicts that automation can reduce necessary labour to amounts \n\n \n151"}
{"text": "151\n\nso small that work would become optional. Useful stuff that can be made with tiny amounts of human labour is probably going to end up being free, shared and commonly owned, says the theory. And it is right. \n \nKARL MARX AND THE INFO-MACHINES \n \nLet’s restate what Marx called the ‘law of value’. The price of everything in the economy reflects the total amount of labour used to make it. Productivity gains derive from new processes, machines, reorganizations – and each of these comes at a cost, in terms of the amount of labour it took to create it. \nIn practice, capitalism escapes the tendency of innovation to shrink the labour content of the economy, and thus shrink the ultimate source of profit, because it creates new needs, new markets and new industries where labour costs are high, so there are more wages to drive consumption. \n \nInfo-tech is just the latest outcome of an innovation process lasting 250 years. But information injects a new dynamic. Because with info-tech you can have machines that cost nothing, last for ever and do not break down. \n \nIf somebody tried to sell the Bangladeshi factory boss a sewing machine that lasts for ever he would probably choke on his breakfast. However, he is quite"}
{"text": "happy to buy software. Software is a machine that, once built, will last for ever. Sure, it can be made obsolete by newer software, but the world is full of old software that – if the right hardware could be found to run it – could run for ever. \n \nOnce the design cost is incurred, the cost of producing software is reduced to the cost of the media it is stored on or flows through: the hard drive or the fibre network. That, plus upgrading it and maintaining it. \n \nAnd these costs are plummeting exponentially. The cost of printing one million transistors on to a piece of silicon has fallen from a dollar to 6 cents in ten years. Over roughly the same period, the cost of one gigabyte of storage has fallen from a dollar to 3 cents; and the cost of a one megabit broadband connection has fallen from $1,000 in the year 2000 to $23 today. \nDeloitte, who did these calculations, describes the falling price of basic info-tech as exponential: ‘The current\n pace\n of\n technological\n advance\n is\n unprecedented in history and shows no signs of stabilizing as other historical technological innovations, such as electricity, eventually did.’26 \n \nIt has become commonplace to think of information as ‘immaterial’. Norbert Wiener, one of the founders of information theory once claimed: ‘Information is information, not matter or energy. No materialism \n\n \n152"}
{"text": "152\n\nwhich does not admit this can survive at the present day.’27 \n \nBut this is a fallacy. In 1961, IBM physicist Rolf \nLandauer proved, logically, that information is physical.28 \nHe\n wrote:\n ‘Information\n is\n not\n a\n disembodied abstract entity; it is always tied to a physical representation. This ties the handling of information to all the possibilities and restrictions of our real physical world, its laws of physics and its storehouse of available parts.’29 \n \nSpecifically, he showed that information processing consumes energy and it should be possible to measure the amount of energy used in deleting one \n‘bit’ of information. In 2012 a team of scientists built a tiny physical model demonstrating ‘Landauer’s \nRule’.30 \n \nSo information is a product that costs energy to produce and exists as matter. Bits take up room in reality: they consume electricity, give off heat and have to be stored somewhere. Google’s famous Cloud is in fact acres of air-conditioned server farm space. \n \nBut Wiener was right to understand that the product of a computing process is qualitatively different from other physical products. \n \nThe real wonder of information is not that it is"}
{"text": "immaterial but that it eradicates the need for labour on an incalculable scale. It does all the things a machine does: it substitutes cheap labour for skilled labour; it eradicates labour altogether for some operations, and it makes new operations possible that no previous forms of labour could have achieved. The new information produced by a computer has a use value, or utility, massively in excess of its component parts. \n \nBut the amounts of labour value embodied in information products can be negligible. And once knowledge becomes truly social – as Marx imagined with the concept of the ‘general intellect’ – some of the value is contributed for free, as follows: \n \nInformation goods naturally leverage general scientific knowledge \n \nTheir users feed back, in realtime, data that allows them to be improved, for free \n \nAny improvement in knowledge somewhere can be implemented in every machine deployed everywhere, immediately. \n \nFor example, the internet protocol, invented in 1974 and published for free, is a ‘standard’, not a product. \nBut it is not the same as, say, the safety standard the garment factory is supposed to adhere to. It is more \n\n \n153"}
{"text": "153\n\nlike the electricity grid a factory draws power from: it is materially useful. And it is free. \n \nWhat happens if you insert some of this free machinery into the labour theory of value? Marx, it turns out, had actually thought this through. \n \nIn the Grundrisse, Marx says: if a machine costs 100 days’ worth of labour power to make, and wears out in 100 days, it’s not improving productivity. Much better to have a machine that costs 100 days but wears out over 1,000. The more durable the machine, the smaller the amount of its value chipped off into each product. Taking this to its logical extreme, what you ideally want is a machine that never wears out, or one that costs nothing to replace. Marx understood that, in economic terms, they are the same thing: ‘If capital could obtain the instrument of production at no cost, for 0, what would be the consequence? Surplus value [would be increased], without the slightest cost to capital.’ He lists two ways in which, even in the nineteenth century, capitalism was getting just such a free hit: from the reorganization of workflow, and through scientific advances. Marx then writes: ‘If machinery lasted for ever, if it did not itself consist of transitory material which must be reproduced … then it would most completely correspond to its concept.’31 \n \nWe should shudder in awe at this incredible insight,"}
{"text": "written by gaslight in 1858: that the ideal form of a machine is one made of material that does not wear out, and which costs nothing. Marx is not here speaking about the immaterial but of non-transitory material: that is, something that does not degrade. \n \nMachines where parts of the value are input for free by social knowledge and public science are not alien concepts for the labour-theory. They are central to it. \nBut Marx thought that if they existed in large numbers they would explode the system based on labour values – ‘blow it sky high’, as he says in the \nFragment on Machines. \n \nThe worked example Marx uses in the Grundrisse makes it clear: a machine that lasts for ever, or can be made with no labour, cannot add any labour hours to the value of the products it makes. If a machine lasts for ever, it transfers a near-zero amount of labour value to the product, from here to eternity, and the value of each product is thus reduced\r.* \n \nOf course, in reality, physical machines do not yet last for ever; but what we’ve seen in the past fifteen years are machines whose utility derives from the information used to run them, design them or make \n\n \n\r Marx writes: ‘Suppose a capitalist invests $1000, including $200 on machinery, and makes $50 a year. In four years the machine is paid for and thereafter, in value terms, it is as if the capital is only worth $800.’ \n\n \n154"}
{"text": "154\n\nthem. And only the labour-theory can properly comprehend what it means economically, if the world of physical objects becomes alive with information. \n \nWHEN MACHINES THINK \n \nIn 1981 I worked for a few months as a press operator in a small engineering factory next to the River \nMersey. The stamping press worked on a mixture of electricity and compressed air: when you pulled a lever, it hammered a machine tool down on to a metal disc, bending it into shape. My job was to put the disc on the die, pull the lever and get my fingers out of the way before the guard came down. It was unskilled work, about ten repetitions per minute, and there were always a huge number of defective discs. \nThere was no information feedback mechanism in the stamping press at all; and nothing was automated bar its single physical hammering motion. \n \nAbove me were two tool setters, semi-skilled men who fixed the tool in the machine and realigned it every few hours. In the next room were the skilled metalworkers who made the tools. They never spoke to us. However, what we all shared was this: without the skill of our fingers and a keen eye for defects, inherent danger and faulty processes, nothing in the factory worked."}
{"text": "Today, metal stamping is almost completely automated. The operation is first simulated on a computer, with thousands of datapoints on the metal modelled mathematically to understand the stress placed on the metal. Then a 3D design is fed directly into a computer, which controls the machine. The die and the machine tool are often much more intricate than the one I used in 1981; and now they are positioned by laser beams, allowing far greater accuracy. If something goes wrong, the computer controlling the machine knows about it. When the part comes out of the machine, it is picked up by a robot, analysed and placed precisely where it should go next. And when the tool needs changing, a robot arm does it. \n \nSuch machines can finish in an hour what we finished in a day, free of defects and with no fingertips accidentally left on the floor – because there are no workers. What makes this possible is numerous applications of IT: computerized analysis and 3D design in the preparation; realtime feedback and analytics during the process; and data retention to aid future refinements of the process. Researchers are now focusing on ways to automate the production of the tools themselves and even de-skill their design using computer models. \n \nSo the whole machine is alive with information and so is the product: automated factories require even \n\n \n155"}
{"text": "155\n\nsmall parts to be identifiable individually, through tags and numbers. The press can add these as well. \n \nWe have lived through a revolution in one of the most basic operations in industrial capitalism: metal bashing. But nobody has bothered to theorize it – the academic literature on the automated metal press belongs in the engineering department, not in economics.32 \n \nAnd that’s because, as we’ve already seen, nobody knows how to measure the value of information economically. You can see the impact of buying an automated press on the company’s bottom line; you can value the 3D designs and bespoke computer programs as assets, but as the SAS Institute research showed, you are basically guessing. \n \nThe labour-theory enables us to do something better than guess. It allows us to think of software as a machine; the information (3D designs, programs, monitoring reports) as finished labour in the same way the tools and metal dies are. And it allows us to trace the process by which the ‘zero marginal cost’ effect of pure information goods spills over into the world of physical products and the machines that make them. \n \nMy press shop in the early 1980s was staffed by maybe twenty-five workers. For a similar-sized"}
{"text": "operation today you would need fewer than five. The crucial difference is made by software, laser sensors and robotics. \n \nThe value of this industrial software is entirely reliant on the patent law that prevents it being used and replicated for free. Though it’s harder to pirate than, say, the DVD of a feature film, the principle remains the same: the reproduction cost of industrial software is zero; the value added is contained in the work done to attach it to specific machines and processes. \n \nThough a machine shop smells and sounds the same as it did thirty years ago, it is as different from the one I worked in as an iTunes track is from a vinyl record. \n \nFREE MACHINES INAMIXED ECONOMY \n \nWe’ve seen what happens if you inject zero marginal cost products into the price model: it breaks down. \nWe must now model what happens if you inject free machines into the cycle of capital investment. \n \nFor the sake of clarity I’m using an ultra-basic model here\n with\n all\n its\n attendant\n dangers\n of\n oversimplification. \n \nLet’s say there are four lines on a spreadsheet \n\n \n156"}
{"text": "156\n\nmodelling the inputs to an economy in terms of labour value. The units could be millions of hours of labour time. Let’s say the labour transferred to the final product in Period #1 looks like this: \n \nCapital: 200 \n \nEnergy: 200 \n \nRaw materials: 200 \n \nLabour: 200 \n \nThe capital line of the spreadsheet is always different in the labour-theory, because machines transfer their value into the product over several years, while in the other three lines the value is consumed in the current period. So that capital line might represent machinery etc. costing 1000, chipping off 200 units of value each year into the total output over a five-year lifespan. \n \nNow let’s do something drastic to the capital line: let’s assume it represents a single machine that lasts for ever. In the labour-theory that immediately slashes the labour transferred from the capital line to zero, for ever. No matter what the initial outlay was \n(in terms of hours spent to make the machine), if it lasts for ever it transfers almost no value – because even a billion divided by ‘for ever’ is zero."}
{"text": "The total labour hours transferred by all factors of production to the final output now fall to 600 hours \n(keen-eyed Marxists will spot I am not including profit in this model, but see below). \n \nNow we run the spreadsheet over time: in Period #2, the zero-effect in the capital line spills over and reduces the number of labour hours transferred to the final product – because the hours needed to reproduce labour are reduced. If you keep on running this model, without doing anything to counteract the downward pressure on labour inputs, pretty soon it is not just capital costs that are zero, but labour/raw material costs fall rapidly. Of course, in a real economy machines don’t last for ever. But insofar as they are pervaded by information, a part of the labour expended to make them ceases to circulate in the old way. The value vanishes. \n \nLet’s run this spreadsheet down to an end-state, over several time periods where capital and labour get shrunk towards zero marginal reproduction costs. \nNow the labour expended is mainly focused on providing energy and physical raw materials. If this happened in real life, because the law of value operates beneath the surface, it would be possible for the price system to carry on as normal, trying to calculate the marginal utility of things. As prices fell, corporations might react by trying to impose \n\n \n157"}
{"text": "157\n\nmonopoly pricing – to stop the value embodied in the machine and its product falling towards zero. But mainstream economics would be puzzled. It would seem like whole swathes of economic activity were being ‘stolen’ from the normal market framework. \n \nAnd even though we are far away from the pure information economy modelled crudely here, we can already feel these effects in reality: monopolies are arising to prevent software or information goods becoming free; accounting standards are becoming garbled as companies resort to valuation guesswork. \nThere are attempts to stimulate wage growth, while most of the inputs to labour can now be produced with less labour. \n \nIn its first major macro-economic study of the internet, in 2013, the OECD admitted: ‘While the internet’s impact on market transactions and value added has been undoubtedly far-reaching, its effect on non-market interactions … is even more profound. Non-market interactions on the internet are broadly characterised by the absence of a price and market-clearing mechanism.’ \nMarginalism supplies no metric, no model to understand how a price economy becomes a substantially non-price economy. As the OECD team put it: ‘Little attention has been paid to non-market interactions since few, if any, well-defined and well-grounded measurements have been commonly adopted.’33"}
{"text": "Let’s admit, then, that only marginalism enables us to build price models in a capitalist society where everything is scarce. In return, let us insist: only the labour-theory allows us to build models whereby zero-cost effects begin to cascade over from information into the sphere of machines and products, and from there into labour costs. \n \nOnce you introduce free machines and products into a model of capitalism that runs over time, even a crude one like this, it is as electrifying as introducing the figure zero into mathematics. \n \nThe four-line spreadsheet outlined above should really have an extra row for profit and instead of simply declining, each value should grow by perhaps \n3 per cent a year, representing GDP growth. But suppose you did add profit and growth? Once the zero marginal cost effect kicks in, there would have to be tremendous profits and growth to offset the eventual impact on labour costs. In other words, there would have to be new industrial revolutions every fifteen years, very rapid nominal growth and ever bigger monopoly firms. \n \nBut that can’t happen. \n \nCapitalism worked as long as capital could move, when technological innovation brought lower costs \n\n \n158"}
{"text": "158\n\nin one sector, to sectors with higher wages, higher profits and higher-cost inputs. Capitalism does not self-reproduce in this way when the outcome is zero costs. \n \nThis simplified model also allows us to see really clearly how economics in a zero production cost society quickly comes to centre on energy and raw materials: they become the sector where scarcity still rules. Later we’ll explore how modelling the disappearance of labour value like this could translate into the actual design of strategies for transition; and how issues around energy fit in. For now, however, let’s look at how capitalism might evolve to meet these economic challenges. \n \nWHAT WOULD INFO-CAPITALISM LOOK LIKE? \n \nThe rise of free information and free machines is new. But the cheapening of inputs through productivity is as old as capitalism itself. What stops capitalism from becoming a systemic race to the bottom is the creation of new markets, new needs, and raising the amount of socially necessary labour time used to meet these needs (fashion instead of rags, TVs instead of magazines); this in turn raises the amount of labour time embodied in each machine, product or service. \n \nIf this inbuilt reflex could work properly, faced with"}
{"text": "the information revolution, what we’d get is a fully fledged info-capitalism. But here’s how it would have to work. \n \nIt would have to stop the price of information goods falling, by using monopoly pricing: think Apple, \nMicrosoft and Nikon/Canon on steroids. It would have to maximize the capture of externalities by corporations. Every interaction – between producer and consumer, consumer and consumer, friend and friend – would need to be mined for value. (In labourtheory terms, our non-work activity has to be turned into work contributed to the corporation for free.) A thriving info-capitalism might seek to maintain artificially high prices for energy and physical raw materials, through hoarding and other monopolistic behaviour, so their cost fed through into higher average necessary labour time to reproduce labour. \nCrucially, it would have to create new markets beyond production, in the field of services. The 250- year history of capitalism has been about pushing market forces into sectors where they did not exist before. Info-capitalism would have to take this to its extremes, creating new forms of person-to-person micro-services, paid for using micro-payments, and mainly in the private sector. \n \nAnd finally, for info-capitalism to succeed it would have to find work for the millions of people whose jobs are automated. These could not be in the \n\n \n159"}
{"text": "159\n\nmajority low-paid jobs because the traditional escape mechanism needs labour costs to rise: human life has to become more complex, needing more labour inputs, not fewer, as in the four cyclical upswings described by long-cycle theory. \n \nIf all these things could happen, info-capitalism could take off. The elements of such a solution are there in modern economies: Apple is the classic price monopolist, Amazon’s business model the classic strategy for capturing externalities; commodity speculation the classic driver of energy and raw material costs above their value; while the rise of personal micro-services – dog minding, nail salons, personal concierges and the like – shows capitalism commercializing activities we used to provide through friendship or informality. \n \nBut there are clear structural obstacles to making this work. \n \nFirst, the normal escape route – innovation creates expensive new technologies that replace info-tech – is blocked. Information is not some random technology that just came along and can be left behind like the steam engine. It invests all future innovation with the zero-price dynamic: biotech, space travel, brain reconfiguration or nanotechnology, and things we cannot even imagine. \nThe only way you could remove the information"}
{"text": "effect from these coming technologies would be, as in \nFrank Herbert’s sci-fi novel Dune, to ban computers and replace them with expensive human experts in calculation. \n \nThe second obstacle is the scale of workforce redesign. In Marx’s time, there were 82,000 clerical workers in the USA, 0.6 per cent of the workforce. By \n1970, on the eve of the info-tech revolution, there were 14 million – almost one in five workers.34 Today, despite the automation and disappearance of all kinds of brainwork jobs – such as bank teller, shorthand typist, comptometer operator and the like \n– ‘office and admin support’ remains the biggest job category in America, with 16 per cent of the workforce.35 The second category is ‘sales’, with 11 per cent. \n \nIn 2013, a study by the Oxford Martin School suggested 47 per cent of all jobs in the US were susceptible to automation. Of these, it was admin and sales that stood the highest risk. They predicted two waves of computerization over the next twenty years: ‘In the first wave, we find that most workers in transportation and logistics occupations, together with the bulk of office and administrative support workers, and labour in production occupations, are likely to be substituted by computer capital.’36 \n \nIn the second wave, it is everything relying on finger \n\n \n160"}
{"text": "160\n\ndexterity, observation, feedback, or working in a cramped space that gets robotized. They concluded the jobs safest from automation were service jobs where a high understanding of human interaction was needed – for example, nursing – and jobs requiring creativity. \n \nThe study provoked an outcry along familiar underconsumptionist lines: robots will kill capitalism because they will create mass underemployment and consumption will collapse. That is a real danger. To overcome it, capitalism would have to greatly expand the human services sector. We would have to turn much of what we currently do for free, socially, into paid work. Alongside sex work we might have \n‘affection work’: you can see the beginnings of it now in the hired girlfriend, the commercial dog-walker, the house cleaner, the gardener, the caterer and the personal concierge. \nRich people are already surrounded by such post-modern servants, but to replace 47 per cent of all jobs this way would require the mass commercialization of ordinary human life. \n \nAnd here’s where you hit the third obstacle – what philosopher André Gorz called the ‘limits of economic rationality’.37 At a certain level, human life and interaction resist commercialization. \nAn economy in which large numbers of people perform micro-services for each other can exist, but as a form of capitalism it would be highly inefficient and"}
{"text": "intrinsically low-value. \n \nYou could pay wages for housework, turn all sexual relationships into paid work, mums with their toddlers in the park could charge each other a penny each time they took turns to push the swings. But it would be an economy in revolt against technological progress. \n \nEarly capitalism, when it forced people into factories, had to turn large parts of the non-market lifestyle into a serious crime: if you lost your job you were arrested as a vagrant; if you poached game, as your ancestors had always done, it became a hanging offence. The equivalent today would be not just to push commercialism into the deep pores of everyday life, but to make resisting it a crime. You would have to treat people kissing each other for free the way they treated poachers in the nineteenth century. It is impossible. \n \nTherefore the real danger inherent in robotization is something bigger than mass unemployment, it is the exhaustion of capitalism’s 250-year-old tendency to create new markets where old ones are worn out. \n \nAnd there’s yet another obstacle: property rights. To capture the externalities in an information-heavy economy, capital has to extend its ownership rights into new areas; it has to own our selfies, our playlists, \n\n \n161"}
{"text": "161\n\nnot just our published academic papers but the research we did to write them. Yet the technology itself gives us the means to resist this, and makes it long-term impossible. \n \nSo what we have in reality is an info-capitalism struggling to exist. \n \nWe should be going through a third industrial revolution but it has stalled. Those who blame its failure on weak policy, poor investment strategy and overweening finance are mistaking symptoms for the disease. Those who continually try to impose collaborative legal norms on top of market structures are missing the point. \n \nAn economy based on information, with its tendency to zero-cost products and weak property rights, cannot be a capitalist economy. \n \nThe usefulness of the labour-theory is that it accounts for this: it allows us to use the same metric for market and non-market production in a way that the OECD’s economists could not. Crucially it enables us to design the transition process so that we know what we are trying to achieve: a world of free machines, zero-priced basic goods and minimum necessary labour time. \n \nThe next question is: who is going to make it happen? \n\n \n \n\n \n162"}
{"text": "162\n\n7 Beautiful Troublemakers \n \nIn 1980, the French intellectual André Gorz announced that the working class was dead. It was permanently divided as a social group and culturally dispossessed, and its role as an agent of social progress was over. \n \nThe thought was spectacularly mistimed. Between then and now the global workforce has doubled in size. Offshoring, globalization and the entry of former communist countries into the world market have boosted the number of waged workers to above \n3 billion.1 In the process, what it means to be a worker has changed. For about 150 years, the word \n‘proletariat’ meant a predominantly white, male, manual labour force located in the developed world. \nOver the past thirty years it has become a multicoloured, majority-female workforce, centred in the global south. \n \nYet in one sense Gorz was right. In the same thirty years we’ve seen a slide in trade union membership, the decline of labour’s bargaining power in the developed world and a fall in wages as a share of GDP. \nThis is the ultimate cause of the problem lamented by \nThomas Piketty: the inability of workers to defend their share of the total product, and the rise in inequality.2"}
{"text": "Alongside material weakness, the labour movement has suffered an ideological collapse – and one felt just as keenly in the factories of Nairobi and Shenzhen as in the rust-belt cities of Europe and America. The left’s political defeat after 1989 was so complete that, as the philosopher Fredric Jameson wrote, it became easier to imagine the end of the world than to imagine the end of capitalism.3 Put more brutally, it had become impossible to imagine this working class \n– disorganized, in thrall to consumerism and individualism – overthrowing capitalism. The old sequence – mass strikes, barricades, soviets and working-class government – looks utopian in a world where the key ingredient, solidarity in the workplace, has gone AWOL. \n \nThe optimists among the left countered that the defeats were just cyclical. It was plausible: the history of the labour movement does show clear patterns of formation and decomposition that map closely to the \nKondratieff long cycles. \n \nBut they were wrong. This is a strategic change. \nThose who cling to the idea that the proletariat is the only force that can push society beyond capitalism are ignoring two key features of the modern world: that the route to postcapitalism is different; and that the agent of change has become, potentially, everyone on earth. \n \n\n \n163"}
{"text": "163\n\nThe new workforce – in the factories of Bangladesh and China – is being formed by a process just as harsh as the one workers in England went through 200 years ago. Who can forget the contract issued at \nApple’s Foxconn plants in China, in 2010, forcing workers to sign a pledge not to commit suicide due to workplace stress?4 \n \nHowever, this time around, the process of industrialization is failing to blow away the social and ideological cobwebs of pre-industrial life. Ethnic rivalries, the village network, religious fundamentalism and organized crime are the obstacles labour organizers in the global south encounter constantly – and fail to overcome. And alongside these old problems there is a new phenomenon: what I’ve called the ‘expanded footprint of the individual’ and indeed the ability of networked people to maintain multiple identities.5 \n \nAnd though this new workforce of the global south was originally designated as peripheral in relation to the core workforce of Western capitalism twenty-five years ago, today it too is divided into core and periphery. When the ILO surveyed the workforce of the global south by income strata, it found that every income layer (from $2 a day to five times as much) contained the same percentage of industrial workers, meaning the modern industrial sector includes both poor and precarious workers and also those with"}
{"text": "better status and higher incomes. The factory in \nNigeria is as stratified by skill and income as its sister factories in Cologne or Nashville. \n \nThe old labour movement thrived on cohesion. It flourished in local economies that were primarily industrial, and in communities with political traditions that could absorb and survive technological change. Neoliberalism has blown those communities apart in the developed nations and made them difficult to build in the world beyond. \n \nOn the subsoil of precarious work, extreme poverty, migrant labour and slum conditions it has been impossible for anything that matches the collectivity and consciousness of the Western labour movement at its height to grow in the global south. Only where a national elite has an organized support base in the unions does it wield the same influence it enjoyed in the twentieth century: \nArgentina under the \nKirchners, for example, or South Africa under the \nANC. Meanwhile, in the developed world, though a core of trade union activists clings to the old methods and culture, a rising class of young, precarious workers finds – as in Athens in December \n2008 – it is easier to squat buildings and riot than to join a union. \n \nAndré Gorz, who was wrong on many things, was right about the reason why. Work – the defining activity \n\n \n164"}
{"text": "164\n\nof capitalism – is losing its centrality both to exploitation and resistance. \n \nThe rapid increase in productivity brought about by computers and automation, Gorz argued, has turned the sphere beyond work into the primary battleground. All utopias based on work are finished, he said, above all Marxism. In their place, there would have to be new utopias – fought for without the comfort blanket of historical certainty, and without the help of a class designated as the unconscious agent of salvation. It was a bleak, and slightly crazy message to hear as you linked arms on the picket lines of the 1980s. But Gorz’s insight can now be grounded in something more constructive than disillusion. \n \nAs we have seen, information technology expels labour from production, destroys pricing mechanisms and promotes non-market forms of exchange. Ultimately, it will erode the link between labour and value altogether. \n \nIf so, then there is something about the current decline of organized labour that is not just cyclical or the product of defeat, but as historic as its rise 200 years ago. If capitalism must have a beginning, middle and end, so must the story of organized labour."}
{"text": "As in nature – and as in dialectical logic – the end is usually a moment of ‘sublation’, a concept that combines the simultaneous destruction of something and its survival as something else. Though it is not dead, the working class is living through a moment of sublation. It will survive in a form so different that it will probably feel like something else. As a historical subject, it is being replaced by a diverse, global population whose battlefield is all aspects of society – not just work – and whose lifestyle is not about solidarity but impermanence. \n \nThose who first spotted such networked individuals mistook them for nihilists who could never effect change. On the contrary, I have argued (in Why It’s \nKicking Off Everywhere, 2012) that the new wave of struggles beginning in 2011 is a signal that this group does fight, and does embody similar and technologically determined values, wherever it takes to the streets. \n \nIf so, it becomes necessary to say something that many on the left will find painful: Marxism got it wrong about the working class. The proletariat was the closest thing to an enlightened, collective historical subject that human society has ever produced. But 200 years of experience show it was preoccupied with ‘living despite capitalism’, not overthrowing it. \n \n\n \n165"}
{"text": "165\n\nThe workers were forced into revolutionary action by social and political crises, often provoked by war and intolerable repression. On the rare occasions when they achieved power, they couldn’t stop it from being usurped by elites operating under a false flag. The \nParis Commune of 1871, Barcelona in 1937, the \nRussian, \nChinese and \nCuban revolutions all demonstrate this. \n \nThe literature of the left is littered with excuses for this 200-year story of defeat: the state was too strong, the leadership too weak, the ‘labour aristocracy’ too influential, Stalinism murdered the revolutionaries and suppressed the truth. In the end, the excuses boil down to just two: bad conditions or bad leaders. \n \nThe labour movement created a breathing space for human values inside an inhuman system. It produced, out of the depths of squalor, makers of what we today call ‘beautiful trouble’: martyrs, autodidacts and secular saints. But far from being the unconscious bearers of socialism, the working class were conscious about what they wanted, and expressed it through their actions. They wanted a more survivable form of capitalism. \n \nThis was not the product of mental backwardness. It was an overt strategy based on something the \nMarxist tradition could never get its head around: the persistence of skill, autonomy and status in"}
{"text": "working-class life. \n \nOnce we have understood what really happened to work over the four long cycles of industrial capitalism, the significance of its transformation in the fifth cycle becomes clear. Info-tech makes the abolition of work possible. All that prevents it is the social structure we know as capitalism. \n \n1771–1848: THE FACTORY AS BATTLEFIELD \n \nThe first real factory was built at Cromford, England in 1771. You can still see the stone pedestal where the first machine was set up. To any humanist, this dank stone hall should be hallowed ground. It is the place where social justice ceased to be a dream and could, for the first time in human history, be fought for as a possibility. \n \nIn the 1770s, the room would have been full of women and children, working amid thick dust from the cotton, forbidden to speak, tending complex spinning frames operated by adult men known as \n‘spinners’. Everybody in the factory had been forced to learn the new culture of work: to follow the employer’s clock instead of the body clock; strict attention to the task; the non-negotiable nature of instructions and the need to risk serious injury for thirteen hours a day. Every other group in society had roots, cultures and traditions, but the factory \n\n \n166"}
{"text": "166\n\nworkforce had none – it was new and unique. For the first thirty years, this allowed the system to be operated in a way that ruthlessly destroyed human life. \n \nBut the workers fought back. They organized; they built a culture of self-education and, as soon as the upswing of the first long cycle faltered – in 1818–19 – they launched mass strikes that linked wage issues with issues of democracy, throwing Britain into a twenty-year political crisis, which would see repeated outbreaks of revolutionary violence. \n \nMarx and Engels, writing more than twenty years after the start of this movement, in the early 1840s, found in the working class a ready-made solution to a philosophical problem. The middle-class German left had become enthusiastic communists: they wanted a classless society, based on the absence of property, religion and total freedom from work. Suddenly, in the working class, Marx discovered a force that could make it happen. \n \nMarx argued that it was the extreme negativity of the workers’ lives that gave them their historic destiny. \nThe absence of property; the absence of craft, skill, religion and family life – and their complete alienation from respectable society – made the proletariat, in the Marxist schema, the bearer of a new social system. It would first achieve class"}
{"text": "consciousness, and then take power – to abolish property, end alienation from work and inaugurate communism. \n \nA better summary of the proletariat’s relationship to destiny would be: it’s complicated. \n \nWorkers certainly became conscious of their collective interests. But then, even amid the grossly negative situation of the 1810s, they created something positive: not a ‘socialist consciousness’ but a revolutionary republican movement, imbued with the principles of learning, humanity and self-help. \n \nIn 1818, the cotton spinners of Manchester struck en masse. Then, during 1819, all over northern England, workers set up night schools and clubs, debated politics, elected delegates to town-wide committees and formed women’s groups. Out of these meetings, in the summer of 1819, they launched a mass movement for democracy: unofficial public gatherings to elect unofficial members of parliament. \nWhen 100,000 workers congregated at St Peter’s Field in Manchester on 16 August 1819, in defiance of the law, they were mown down by a cavalry charge. \n \nThe Peterloo Massacre marked the true beginning of the industrial labour movement. It also prompted the first attempt to deal with social unrest through automation. \n\n \n167"}
{"text": "167\n\n \nIn theory, the majority of spinners had to be men because the spinning machine, known as a ‘mule’, needed a strong hand to pull and push an array of spindles back and forth, four times a minute. In practice, however, there were women strong enough to do this. The real purpose was social: it was easier to impose discipline in the factory through a layer of tough, better-paid working-class men rather than deal direct with women and children.6 \n \nOnce the skilled men had turned militant, by the early 1820s, however, the only solution was to automate them out of existence. In 1824, a ‘selfacting mule’ was patented, and soon thousands had been deployed. The employers announced that in future the machines would be run entirely by women and children, since ‘attendants have nothing to do but to watch its movements’.7 \n \nThe exact opposite happened. \n \nMale spinners staged repeated strikes after 1819 against the employment of women. They refused to train girls to do the jobs that gave access to higher skill, and insisted that their own sons be chosen. \nDuring the 1820s and 30s the minority of women who had kept hold of spinning jobs were driven from them; by the 1840s male domination was complete. \nAnd, as the historian Mary Friefeld has shown, the"}
{"text": "new machines did not abolish the need for high skill; they simply created a new technical skill to replace the old one: ‘One highly complex task had been substituted for another, while the quality control and mental oversight functions remained unchanged.’8 \n \nI’ve described this episode at length because it would be repeated many times over the next two centuries. \nThe real history of work cannot be written as \n‘economics plus technology’; it involves the interaction of technology with organizations created by workers, and it involves the creation of power relationships based on age, gender and ethnicity. \n \nMore specifically, this case study blows apart a cherished passage in Marx’s Capital – for Marx, writing in the 1850s, would use the self-acting mule as the main example of capitalism’s tendency to deskill work to suppress the workforce. ‘Machinery,’ he wrote, ‘is the most powerful weapon for suppressing strikes … We would mention above all the self-acting mule …’9 \n \nWe can trace the source of confusion to his collaborator, Frederick Engels. When Engels arrived in Manchester in 1842, the entire workforce of the city had been on general strike, and had been defeated. Aided by his working-class lover Mary \nBurns, the 22-year-old Engels toured factories, slums, and cotton exchanges to gather evidence for the first \n\n \n168"}
{"text": "168\n\nserious work of materialist sociology: The Condition of the Working Class in England. \n \nAs an anthropologist, Engels gets a lot right: the slum conditions, the near-total absence of religious belief and deference among the workers, their addiction to drink, opium and casual sex. What he gets wrong is the impact of the self-acting mule. He wrote: \n \nEvery improvement of machinery … transforms the work of full grown men into mere supervision which a feeble woman or a child can do quite as well and does for half or even one third the wages … grown men are constantly more and more supplanted, and not re-employed by the increase in manufacture.10 \n \nIn his defence, Engels was drawing on evidence from radical spinners who, under conditions of downturn and defeat after the 1842 strike, were being thrown out of work. However, the long-term impact of automation was ultimately to reinforce the role of skilled male spinners and to increase their numbers.11 Numerous studies, above all by University of Massachussetts professor William Lazonick, show how skill, male dominance and an intricate power structure among male workers survived the onset of mechanization.12 \n \nSo Marxism’s first contact with the organized working class led to a big misunderstanding, not just"}
{"text": "about skill but the kind of political consciousness it produces. \n \nMarx argued that the workers would abolish property because they lacked property; abolish class stratification because they could not benefit from it – and they would do it without the need to build up an alternative economy within the old system. \n \nYet the history of the English labour movement before 1848 simply does not bear this out. It is a story of positivity, the survival and evolution of skill; of hillside mass meetings, study circles, cooperative stores. Above all, it produced a vibrant working-class culture – of song, poetry, folklore, newspapers and bookshops. In short, there was a ‘one’ where Marxist philosophy said there should be a ‘zero’. \n \nWhat this means has to be confronted squarely by anyone who wants to defend materialist thinking about history: Marx was wrong about the working class. He was wrong to think automation would destroy skill; wrong to say the proletariat could not produce an enduring culture within capitalism. They had produced one in Lancashire before he had even graduated from university. \n \nMarx, as a follower of Hegel, always insisted that the subject matter of social science should be ‘the whole thing’: the thing in a process of becoming and dying; \n\n \n169"}
{"text": "169\n\nthe thing in its contradictions; the official thing but also the subtextual, hidden thing. He followed this method rigorously with regard to capitalism, but not when it came to analysing the working class. \n \nEngels’ anthropology of the English working class in \n1842 is detailed, complex and specific. The Marxist theory of the proletariat is not: it reduces an entire class to a philosophical category. And it was about to be totally disproved. \n \n1848–98: MEN VERSUS MACHINES \n \nBy the end of the nineteenth century, trade unions had become woven into the industrial fabric. For the most part, they were led by skilled workers with a bias towards moderation but fiercely defensive of their autonomy in the workplace. \n \nEngels’s book on the English working class was not published in Britain until 1892, by which time it was a museum piece. His preface to the first UK edition recognized this, and stands both as a brilliant insight into capitalism’s adaptive nature and as an act of selfdelusion about the sources of moderation among workers. \n \nIn Britain, after radical republicanism had fizzled out in \n1848, the stable form of working-class organization was trade unions organized by skilled"}
{"text": "workers. Wherever the factory system was rolled out \n– particularly in metalwork and engineering – the autonomous skilled worker became the norm. \nRadicalism and utopian socialism were sidelined. \n \nEngels rationalized this first through economics. \nAfter 1848, with new markets, new technologies and an expanded money supply, Engels recognized the takeoff of ‘a new industrial era’ – what Kondratieff would dub the second long cycle – which would run until the 1890s. And he identified something crucial to its technological paradigm: cooperation between labour and capital. \n \nThe system was now so profitable that the British bosses no longer needed to use the methods of Oliver \nTwist. The workday was limited to ten hours, child labour was reduced, diseases of poverty were suppressed by urban planning. Now, wrote Engels, employers were apt ‘to avoid unnecessary squabbles, to acquiesce in the existence and power of trade unions’.13 \n \nThe British workforce had expanded to include millions of unskilled, poor and precarious workers. \nBut Engels recognized a ‘permanent improvement’ for two specific groups: the factory workers and those in ‘the great trade unions’ – by which he meant skilled jobs dominated by adult men. \n \n\n \n170"}
{"text": "170\n\nEngels said workers had become moderate because they ‘shared in the benefits’ of Britain’s imperial power. Not just the skilled workers – whom he described as ‘an aristocracy of labour’ – but also the broad mass of people, who Engels believed also benefited from falling real prices as a result of \nBritain’s Empire. However, he thought Britain’s competitive advantage was temporary and that skilled privilege would also be temporary. \n \nMeanwhile, among the workers in the rest of the developed world, he could see only pre-1848 levels of rebellion and alienation. So Engels, in the late 1880s, begins a second attempt to rationalize the nonemergence of working-class communism: Britain had bought off its workers by exploiting its imperial power, but when the rest of the world caught up with \nBritain, moderation would disappear. \n \nIt was a near-total misreading of the situation. Skill, passivity and political moderation were pervasive all across the workforce of the developed world during the second half of the nineteenth century. We could draw on any number of case studies; some of the most detailed were written in Canada. \n \nGregory Kealey’s account of Toronto’s barrel makers shows how, in each workshop, the union set the price of labour. There was no wage bargaining. Coopers would meet, present a price list, and the bosses had"}
{"text": "to either accept it or start a lockout. Like skilled workers everywhere, though the working week was six days, they regularly took a ‘Blue Monday’ – that is an unofficial day off after getting drunk on Sunday night. \n \nThey had total autonomy over their own work. They owned their own tools – indeed the term for a strike was ‘taking their tools out of the shop’. They controlled access to apprenticeships tightly. They would restrict output during downturns to keep wages up. They achieved all this through secret meetings, Masonic handshakes, oaths, rituals and total solidarity. \n \nAnd the union was only the base-layer of a complex tapestry of institutions. ‘The culture of the nineteenth-century working man,’ writes Bryan \nPalmer in a study of workers in Hamilton, Ontario, \n embraced a rich associational life, institutionalised in the friendly society, the mechanics’ institute, sporting fraternities, fire companies [ie. volunteer fire brigades] and working men’s clubs. \nComplementing these formal relationships were less structured\n but\n equally\n tangible\n ties\n of\n neighbourhood, workplace, or kin, manifesting themselves in the intimacy of the shared pail of beer, or the belligerence of the charivari [Punch & Judy] party.14 \n\n \n171"}
{"text": "171\n\n \nIn the workplace, informal control – not just over wages but over the work itself – extended into even the newest industries.15 \n \nThese extraordinary levels of informal workers’ control were not residual, they were actually created by the new technological processes of the midcentury. The signature technologies of the second long wave – telegraphy, steam locomotives, printing, iron and heavy engineering – were heavily manual, which means that the strong hand and the experienced brain were vital. ‘The manager’s brain is under the workman’s cap,’ was a working-class slogan that reflected reality. To prevent skill constantly outpacing automation, the bosses would need ‘a thinking machine’, warned the leader of the \nToronto coopers’ union.16 But that would take another 100 years. \n \nEven during the downswing of the second long cycle, after 1873, as managers tried to impose low-skilled work and automation, they largely failed. As Kealey concludes of the skilled Toronto workforce in the \n1890s: ‘They had met the machine and triumphed.’17 \nBy the 1890s, the existence of a skilled, privileged and organized layer of workers was a general feature of capitalism – not the result of one nation’s competitive advantage."}
{"text": "The combined impact of skilled autonomy, ‘the rich associational life’ and rising social-democratic parties would force capitalism into a new adaptation. Having \n‘met the machine and won’, the organized worker would, in the first half of the twentieth century, meet the scientific manager, the bureaucrat and – eventually – the guard at the concentration camp. \n \n1898–1948: PICK UPAPIG AND WALK \n \nIn 1898, in the freight yard of Bethlehem Steel in \nPennsylvania, a manager called Frederick Winslow \nTaylor came up with a new solution to the centuryold problem of skilled worker autonomy. \n \n‘Pick up a pig and walk,’ Taylor told his labourers – a \n‘pig’ being a lump of iron weighing 92lbs. By studying not just the time it took them to move the iron, but the detailed motion of their bodies, Taylor showed how industrial tasks could be made modular. Jobs could be broken down into learnable steps, and then allocated to workers less skilled than those currently doing them. \n \nTaylor’s results were startling: productivity almost quadrupled. The incentive was a pay rise, from $1.15 to $1.85 a day.18 The ‘science’, from Taylor’s own scant description, seems to have involved putting a manager in strict control over the worker’s rest periods, and even over his speed of walking. Taylor \n\n \n172"}
{"text": "172\n\nwrote that the type of man suited to such work was \n‘so stupid and so phlegmatic that he more nearly resembles in his mental make-up the ox than any other type’. On the basis of such insights, scientific management was born. Now Taylor applied his methods to other workplaces. At a ball-bearing factory, he introduced process changes that allowed the workforce to be cut from 120 to thirty-five, with the same output and increased quality. He observed: \n‘This involved laying off many of the most intelligent, hardest working, and most trustworthy girls merely because they did not possess the quality of quick perception followed by quick action.’19 \n \nOutwardly, Taylorism was about time and motion. \nBut its real purpose was the selection and stratification of the workforce, creating a layer of better-educated workers to check, organize and train the lower layers, and then imposing rigid management control. This, Taylor boasted, ‘rendered labor troubles of any kind or a strike impossible’.20 \nThe whole project was designed as an assault on skilled autonomy. The aim was to move the brain work as far away as possible from the manual work. \n \nThough he had never heard of Taylor, in 1913 Henry \nFord launched the second big innovation needed to enable semi-skilled work: the production line. At \nFord, as at Bethlehem Steel, wages were hiked in return for absolute compliance. A ruthless anti-union"}
{"text": "hiring policy ensured management control. Threequarters of Ford’s early workforce were firstgeneration immigrants, and overwhelmingly young. \n \nTaylor, Ford and those who followed them effectively redesigned the working class. The skilled manual layer would survive – with machine-tool makers at its core. But there would now be a white-collar elite within the working class too. The white-collar workers owed their higher wages to the new system, where management were in control. Entering the white-collar layer could be done on merit, not just through family ties and seven-year apprenticeships, as had been the case with the engineers and the spinners – and in certain industries, white-collar work was more open to women. \n \nSemi-skilled workers brought a critical difference to the innovation process: they would generally adapt their skills to new machines free of the restrictions imposed by craft unions. There would still be unskilled general labourers, but the centre of gravity of the working class had moved upwards, towards manual semi-skilled workers. \n \nIf all this was designed to induce passivity, it failed. \nWhat nobody foresaw was that this reshaped working class would become educated, radicalized and political. \nTaylor’s \n‘dumb oxen’ would teach themselves to read – not just dime novels but \n\n \n173"}
{"text": "173\n\nphilosophy. \nThe white-collar secretaries and telephonists would become agitators and educators in mass socialist parties. \n \nThe raw facts of the labour upsurge of the 1900s are startling. An electoral breakthrough by the German \nSPD gave it 31 per cent of the vote in 1903. A clandestine labour movement in the tsarist empire formed itself into workers’ councils (soviets) and armed militias in 1905. French industry was paralysed by strikes in 1905–6, while union membership doubled in a decade. The USA saw the tripling of trade union density in ten years, even as the workforce itself grew by 50 per cent.21 \n \nWorking-class towns became centres of a sophisticated culture – of clubs, libraries, choirs and nurseries, the separate working-class lifestyle and, above all, of resistance inside the factory. \n \nFrom 1910 to 1913, unskilled workers staged a strike wave that rolled across the globe and became known as the Great Unrest. At the centre of it was the struggle for control. The Welsh miners’ union outlined a strategy that was being pursued everywhere: ‘Every industry thoroughly organized, in the first place, to fight, to gain control of, and then to administer, that industry … leaving to the men themselves to determine under what conditions and how, the work shall be done.’22"}
{"text": "It was as if, through their offensive against the old craft control of workplaces, Taylor and Ford had created a new and more sophisticated demand for democratic control among the workforce. \n \nWhat halted the Great Unrest was a combination of economic downturn, beginning in 1913, and high levels of repression. When war broke out in August \n1914, it seemed as if the whole thing had been a blip. \nBefore we consider what happened next, we should ask how the Marxists of that era understood this new configuration of the working class. In summary, they did not. \n \nLENIN AND THE ARISTOCRATS \n \nIn 1902, the exiled Russian revolutionary Vladimir \nLenin wrote a pamphlet that, although only mildly influential at the time, was to have huge significance for the far-left thinking of the twentieth century. In \nWhat Is to Be Done?, Lenin stated baldly that workers were incapable of understanding the role allocated to them in the Marxist project. Socialist consciousness \n‘would have to be brought to them from without’. \n‘The history of all countries shows that the working class, exclusively by its own effort, is able to develop only trade union consciousness,’ he wrote.23 The labour movement, he said, would have to be \n‘diverted’ from its spontaneous moderate pathways \n\n \n174"}
{"text": "174\n\nand towards the seizure of power. This stands in total contradiction to Marx’s understanding of the working class. For Marx, the working class was the self-contained agent of history; for Lenin it was more like a reagent – needing the catalyst of the intellectual-led vanguard party to set off the historical process. \n \nBut by 1914 Lenin had a new problem to address: why were the workers – so ferocious in their defence of wages and democracy during the Great Unrest – either enthused or paralysed by the patriotism that followed the outbreak of war? \n \nTo explain this, Lenin reached back to Engels’s \n‘labour aristocracy’ theory, which he turned inside out. Instead of abolishing the skilled elite in Britain, said Lenin, the dash for colonies by all industrial countries had made the labour aristocracy the permanent feature of modern capitalism. They were the source of patriotism and moderation polluting the labour movement. Fortunately, a larger pool of unskilled workers still remained to provide the raw material for revolution. The political split between reform and revolution, Lenin claimed, was the material result of this stratification of the working class. \n \nBy now, Lenin was a long way from both Marx and \nEngels. For Marx, the working class is capable of"}
{"text": "becoming communist spontaneously; for Lenin it is not. For Marx, skill is destined to disappear through automation; for Lenin, skilled privilege at home is the permanent result of colonialism abroad. \n \nIn Lenin, there is no discussion of the economic or technical basis of the skilled layer’s privileges: it is as if they are simply awarded higher wages by the capitalists as a matter of policy. In fact, as we’ve seen, at this point the actual policy of the capitalists was focused on destroying skilled privilege and autonomy. \n \nIn 1920, Lenin restated the labour aristocracy theory, calling them ‘the real agents of the bourgeoisie in the labour movement … the real carriers of reformism and chauvinism’.24 But this was an utterly bizarre thing to write in 1920. By then, the working class was four years into a wave of revolutionary struggles led by skilled workers. Between 1916 and 1921, the working class launched a frontal assault on management control. It would reach revolutionary proportions in Germany, Italy and Russia, and prerevolutionary levels in Britain, France and parts of the USA. In each case, the struggles were led by the so-called ‘labour aristocracy’. \n \nI am loath to bolster the anti-Lenin industry. The man himself proved an adept revolutionary, ignoring in practice many of the strictures of his own theory. \nHowever, the labour aristocracy theory of reformism \n\n \n175"}
{"text": "175\n\nis rubbish. The source of patriotism is, unfortunately, patriotism, owing to the fact that just as classes are material, so are nations. In his prison notebooks, the \nItalian communist Antonio Gramsci recognized that developed capitalist societies have layer upon layer of defence mechanisms. The state, he wrote, was ‘just a forward trench; behind it stood a succession of sturdy fortresses and emplacements’. And one of the strongest emplacements is capitalism’s ability to grant reforms.25 \n \nThe 1902 theory, however, does contain a grain of truth, though not one palatable to most Marxists. To understand it, we must watch an unprecedented global drama unfold. \n \nA TERRIBLE BEAUTY: 1916–39 \n \nBy 1916 the wheels had begun to come off the war machine. Dublin’s Easter Rising – led by an alliance of socialists and nationalists – failed completely. But it fired the starting pistol for five years of worldwide unrest. The poet Yeats sensed its global significance when he wrote of the ordinary men who’d led it: ‘All changed, changed utterly. A terrible beauty is born.’26 \n \nMay Day 1916 saw Berlin’s factory workforce on strike against the war, battling the police and led by a new kind of union activist: the shop steward – elected by the rank and file, independent of the pro-war"}
{"text": "trade union leaders and usually a left-wing socialist. \nIn Glasgow, another rank and file shop stewards’ group, the Clyde Workers Committee, were arrested en masse after leading strikes for workers’ control in the arms industry.27 \n \nIn February 1917 a strike wave in the arms factories of Petrograd, Russia, escalated to a nationwide revolution that forced the tsar to abdicate, bringing to power a provisional government of liberals and moderate socialists (Kondratieff was minister of agriculture). Russian workers created two new forms of organization: the factory committee and the soviet, the latter a geographically elected council of workers’ and soldiers’ delegates. And through the telegraph, the telephone and even military radio signals, the global unrest began to feed off itself. In \nMay 1917 the French army mutinied. Of 113 divisions, forty-nine suffered disruption and nine were rendered incapable of fighting. \n \nThese events were shaped by a new sociology of the workplace and a new kind of war. From Seattle to \nPetrograd, as male workers joined the army, employers recruited women and unskilled teenagers into shipyards and engineering factories to work alongside the remaining skilled men whose jobs exempted them from military service. \n \nWith the unions supporting the war effort, and \n\n \n176"}
{"text": "176\n\ntherefore opposed to strikes, shop stewards were a phenomenon that sprang up almost everywhere; they were drawn from the skilled layer but prepared to organize women and young men, across the old hierarchical boundaries, into ‘industrial unions’. \nWhen the revolutions broke out, the shop stewards formed the grassroots leadership. \n \nParallel to this, another radicalization was taking place in the trenches, led by young men who had learned the cruelty of industrial-scale warfare. They had seen notions of courage, nation and ‘manliness’ – notions absolutely central to the culture of work before 1914 – destroyed. \n \nNow a widespread collapse of workplace order happened. By June 1917, Petrograd had 367 factory committees representing 340,000 workers. At the \nBrenner engineering factory, for example, the committee resolved: ‘In view of the management’s refusal to go on with production, the workers’ committee has decided, in general assembly, to fulfill the orders and to carry on working.’28 No Bolshevik programme had ever called for workers’ control. \nLenin was wary of it, initially trying to explain it as ‘a workers’ veto on management’ and later, as we will see, outlawing it. \n \nThe next great power to collapse was Germany; the \nGerman working class, having tried but failed to"}
{"text": "prevent the war starting, triggered its end. In \nNovember 1918, left-wing activists in the Imperial \nGerman Navy organized a mutiny which, within twenty-four hours, forced the ships back into port and sent thousands of rebel sailors speeding across \nGermany on armed trucks. Among their primary objectives was a radio tower in Berlin, from which they wanted to communicate with the revolutionary sailors of Kronstadt, Russia. \n \nAcross Germany, factory committees and soviet-style councils were formed. Within forty-eight hours of the mutiny, they had forced an armistice, the abdication of the Kaiser and the inauguration of a republic. Only by joining the revolution at the last moment did the moderate leaders of the mainstream socialist party head off a Russian-style revolution. \n \nThen, in 1919, a mass strike in Italy led to a coordinated lockout of car workers in Turin, Milan and Bologna. They occupied the factories and – most significantly at Fiat in Turin – attempted to keep production going under their own control, with the help of allies among the technicians. \n \nThese events reveal a much more interesting sociology than the one Lenin imagined. In the first place, skilled workers were central. They fought for control in a new, explicit way. Workplace sociologist \nCarter Goodrich, observing the phenomenon in \n\n \n177"}
{"text": "177\n\nBritain, dubbed it ‘contagious control’: \n \nThe old, craft control almost necessarily implies small groups of skilled workers; the advocates of contagious control are for the most part either members of industrial unions or strong advocates of industrial unionism; the temper of the old crafts is monopolistic and conservative; that of the latter, propagandist and revolutionary.29 \n \nThe skilled layer had, in other words, consistently moved beyond ‘pure trade unionism’. But at the same time they remained wary of those advocating all-ornothing political revolution. Their objective was workplace control and the creation of a parallel society within capitalism. \n \nFor the next twenty years, these shop stewards would become the perennial floating voters of the far left – constantly searching for a third course between insurrection and reform. They understood (because they lived among them) that the majority of workers were not about to immediately embrace communism, that many Western societies had a political resilience unguessed at by Lenin, and that they, the militants, would need strategies to survive: to strengthen the autonomy of the working class, improve its culture and defend the gains already won. \n \nThe factional history of most communist parties in"}
{"text": "the inter-war years is of a recurrent clash between the Leninists, trying to force Moscow-inspired schemes, tactics and language on to these traditions, and the militant shop stewards trying to create an alternative society from within. \n \nAnd here’s the kernel of truth contained in What Is to \nBe Done?. Lenin was wrong to say workers can’t spontaneously move beyond pure, reform-oriented trade unionism. He was right to say revolutionary communism was not their spontaneous ideology. \nTheir spontaneous ideology was about control, social solidarity, self-education and the creation of a parallel world. \n \nBut capitalism could not grant that: the third long cycle\n was\n about\n to\n swing\n downwards,\n and\n spectacularly. After the Wall Street Crash of 1929, governments all over the world inflicted mass unemployment, welfare reductions and wage cuts on the working class. Where the stakes were highest, and the working class too strong, the ruling elites concluded it had to be smashed. \n \nThe stage was set for the decisive event of the 200- year history of organized labour: the destruction of the German workers’ movement by fascism. Nazism was German capitalism’s final solution to the power of organized labour: in 1933, unions were outlawed and socialist parties destroyed. Catastrophe followed \n\n \n178"}
{"text": "178\n\nin other countries. In 1934, the labour movement in \nAustria was crushed in a four-day civil war. Then in \nSpain, between 1936 and 1939, General Franco waged total war on organized labour and the radical peasantry, leaving 350,000 dead. In Greece, the \nMetaxas dictatorship of 1936 outlawed not just socialist parties and trade unions but even the folk music associated with working-class culture. The labour movement in Poland, Hungary and the Baltic states – including the massive Jewish labour movement – was first suppressed by right-wing governments and then wiped out during the \nHolocaust. \n \nOnly in three advanced economies did the labour organizations survive and grow in the 1930s: Britain and its Empire, France and the USA. In the latter two, the years 1936–7 saw a rash of factory occupations where the main issue was control. \n \nThe workers who fought fascism were the most classconscious, self-sacrificing and highly educated generation in the entire 200-year history of the proletariat. But the first half of the twentieth century was the ultimate test bed for the Marxist theory of the working class – and it was disproven. Workers wanted something bigger than power; they wanted control. And the fourth long cycle would, for a time, provide it."}
{"text": "THE MASSACRE OF ILLUSIONS \n \nIn 2012, I went to a cemetery in Valencia to visit the mass graves of Franco’s victims. In the years after \nFranco’s fall, their families had erected small individual headstones containing sepia photographs of those murdered. When I tried to take a photo on my iPhone, the camera app recognized their faces as human, bracketing them with a small green square. \n \nThey were largely middle-aged men and women: councillors, lawyers, shopkeepers. Most of the younger men and women had been killed or executed on the battlefield. The mass graves were for those left over, shot by the truckload between 1939 – when the civil war ended – and 1953 when they ran out of people to murder. \n \nGeorge Orwell, who fought alongside them, was haunted by the idealism in these faces. They were, he wrote, ‘the flower of the European working class, harried by the police of all countries … now, to the tune of several millions, rotting in forced-labour camps’.30 And that figure was not hyperbole. The \nSoviet gulag contained 1.4 million prisoners, about \n200,000 of whom were killed each year. At least 6 million \nJews were murdered in the \nNazi concentration camps, and an estimated 3.3 million \nRussian prisoners of war died in German camps between 1941 and 1945. The Spanish war itself \n\n \n179"}
{"text": "179\n\naccounted for maybe 350,000 dead.31 \n \nThe scale of death during the Second World War makes it difficult to comprehend. So its impact on the politics and the sociology of the working class has been the subject of a horrified silence. But let us puncture it. The majority of the Jews killed in East \nEurope were from politicized working-class communities. Many were adherents either of proSoviet, left Zionist parties or the anti-Zionist Bund. \nThe Holocaust wiped out an entire political tradition in the global labour movement in the space of three years. \n \nIn Spain, the unions, co-ops and militias of the left were destroyed by mass murder – and their traditions suppressed until the 1970s. Meanwhile, in \nRussia the working-class political underground was exterminated by the gulag and mass executions. \n \nWhat Orwell called ‘the flower of the European working class’ was crushed. Even if it had only been a question of numbers, this deliberate slaughter of politicized workers – added to the tens of millions of people killed by military action – would have been a turning point in the story of organized labour. But there was a massacre of illusions going on as well. As the Second World War approached, the extreme left – the Trotskyists and anarchists – tried to maintain the old, internationalist line: no support for wars"}
{"text": "between imperialist powers, keep the class struggle going at home. But by May 1940 the war was a bigger fact than the class struggle. \n \nAs the Allied powers collapsed, with significant proNazi wings emerging among the ruling class in the \nNetherlands, France and Britain, it was clear to any working-class family with a radio that the very survival of their culture would rely on the military defeat of Germany. Working-class politics would become dependent on an Allied military victory. \nAfter the war, those who survived the slaughter, conscious of how close organized labour had come to total obliteration, now sought a strategic accommodation. \n \n1948–89: WORK BECOMES ‘ABSURD’ \n \nThe Second World War was punctuated by workers’ uprisings – but of a different type from those of 1917–\n21. Beginning with the Dutch general strike in 1941, and reaching a climax with the strikes that brought down Mussolini in 1943 and 44, these were antifascist actions, not primarily anti-capitalist. Where workers’ uprisings threatened the Allied plans – as they did in both Warsaw and Turin in 1944 – generals simply halted the military advance until the \nWehrmacht had done its job. After that, the communist parties stepped in to limit all action to the restoration of democracy only. \n\n \n180"}
{"text": "180\n\n \nThere was no repeat of 1917–21. But fears of such a repeat would force a hike in workers’ living standards and a tilt in the balance of wealth distribution towards the working class. \n \nIn the first phase, the rapid post-war expulsion of women from the industrial workforce – as depicted in the documentary film The Life and Times of Rosie the \nRiveter (1980) – allowed male wages to rise, causing a narrowing of wage differentials between workers and the middle class. The sociologist C. Wright Mills noted that, by 1948, while the income of American white-collar workers had doubled in ten years, that of manual workers had increased threefold.32 \n \nAdditionally, the Allies actually imposed welfare states, trade union rights and democratic constitutions on Italy, Germany and Japan, as a punishment for their elites and as an obstacle to their re-emergence as fascist powers. \n \nDemobilization saw the creation of a universityeducated layer of working-class kids utilizing subsidized education. Policies pursued to promote full employment, together with the state-run labour exchanges, training boards and job demarcation rules further increased labour’s bargaining power. As a result, once growth took off in the 1950s, the wage share of GDP in most countries rose significantly"}
{"text": "above pre-war levels, while the tax take from the upper and middle classes also rose, to fund health and welfare programmes. \n \nThe trade-off? Workers abandoned the ideologies of resistance that had sustained them in the third long wave. Communism, social-democracy and trade unionism became – whatever the rhetoric said – ideologies of coexistence with capitalism. In many industries trade union leaders effectively became an arm of management. \n \nThis is where the living memory of today’s developed-world workers begins: with welfare, health, free education, public housing projects and with collective rights at work enshrined in law. \nDuring its upswing, the fourth long cycle would deliver material improvements previous generations could only dream of. \n \nBut for survivors of the pre-war period it was like waking up in a nightmare. In 1955, the US sociologist \nDaniel Bell argued that ‘the proletariat is being replaced by a salariat, with a consequent change in the psychology of the workers’. Noting the massive rise in white-collar workers compared to blue-collar workers, Bell – at this point a leftist – warned: ‘these salaried groups do not speak the language of labour. \nNor can they be appealed to in the old class conscious terms.’33 The social theorist Herbert Marcuse \n\n \n181"}
{"text": "181\n\nconcluded in 1961 that new technology, consumer goods and sexual liberation had decisively weakened the proletariat’s alienation from capitalism: ‘The new technological work-world thus enforces a weakening of the negative position of the working class: the latter no longer appears to be the living contradiction to the established society.’34 \n \nIn Italy, pioneering research by the shop-floor activist Romano Alquati discovered that new levels of workplace automation had left workers alienated from the factory as any kind of arena for political self-expression. \nFor the generation that had overthrown Mussolini, the factories had been an iconic battlefield. But among the young, the word \n‘absurd’ was the most common term used to describe the production process. They complained about a \n‘sense of ridiculousness surrounding their lives’.35 \n \nThe most tangible effect of this new sociology of work was the global decline in class-based voting patterns, famously illustrated in the Alford Index.36 \nHistorian Eric Hobsbawm, surveying the process later, declared that ‘the forward march of labour’ was halted in the early 1950s. He cited the decline of a \n‘common style of proletarian life’, the unprecedented rise in the number of women working and the replacement of large workplaces by an extended supply chain of smaller ones. Crucially, Hobsbawm noted that the new technologies of the 1950s and 60s"}
{"text": "had not only expanded the white-collar layer but had also decoupled high wages from manual skill. By taking on two jobs, working heavy overtime or outperforming in the piece-work system, a semiskilled worker could earn nearly as much as an experienced electrician or engineer.37 \n \nThe combined impact of these changes was that, from the war until the late 1960s, workers’ struggles were, as Alquati complained, ‘always functional to the system. Always atomised, always blind.’38 Gorz wrote doomily that the post-war workplace ‘will never produce that working class culture, which together with a humanism of labour constituted the great utopia of the socialist and trade union movements up until the 1920s’.39 \n \nIt is startling how many of the ‘working class decline’ theorists had personal experience of the movement at its pre-war peak. Marcuse had been elected to a soldiers’ soviet in Berlin in 1919; Hobsbawm joined the German communist party via its schoolchildren’s branch in 1932; Bell joined the Young Socialists in the \nNew York slums in the same year; Gorz had witnessed the workers’ uprising in Vienna. Their disillusion was the product of long-term empirical knowledge. \n \nLooking back we can see the changes they were responding to more clearly. \n \n\n \n182"}
{"text": "182\n\nFirst, the working class expanded. Large numbers of the salariat were in fairly menial office jobs, getting lower pay than manual workers and subject to pointless discipline and routine. \nWhite-collar workers were definitely still workers. The level of their alienation was captured well by the popular novels of the 1950s: Billy Liar is an undertaker’s clerk; \nJoe Lampton in Room at the Top is an accountant at the local council. \n \nNext, stratification altered the consciousness of this expanded working class. White-collar workers, even unionized or alienated ones, do not think or act like manual workers. And the young manual workers, themselves increasingly alienated from work and the culture surrounding it, also formulated a different kind of rebellious consciousness – as captured perfectly in another popular novel of the 1950s, \nSaturday Night and Sunday Morning. \n \nAccess to consumer goods did not subdue militancy. \nIt was a material change, but wholly containable within working-class culture. \nBut automation triggered a long-term psychological change. If work seemed ‘absurd, ridiculous and boring’ to the Fiat workers Alquati interviewed in the early 1960s, there was a deeper reason. The automation levels of the time were crude, but advanced enough to illustrate what the future of work would be like. Though the actuality of a factory run by computer was decades"}
{"text": "away, and robotization even further, workers understood that these things were no longer science fiction but distinct possibilities. There would come a time when manual work was no longer necessary. \n \nSubtly, the sense of what it meant to be ‘a worker’ changed. What united the young workers in the \n1950s, Gorz believed, was their alienation from work: \n‘In short, for the mass of workers it is no longer the power of the workers that constitutes the guiding utopia, but the possibility of ceasing to function as workers; the emphasis is less on liberation within work and more on liberation from work.’40 \n \nStrikes would happen among the expanded service proletariat once the crisis began in the late 1960s, but they almost never reached the levels of total shutdown possible in factories, ports and mines. \nWhen they did, these strikes escalated into confrontations with the state, which the majority of service workers were not prepared to see through to resolution. \n \nThe decline theorists were ill-fated. Daniel Bell became a neo-con. Marcuse, Mills and Gorz argued for a ‘New Left’ based on the struggles of oppressed groups, not the workers. That’s what we’ve ended up with – but only after two decades in which this new working class defied the decline theorists, staging an uprising that brought parts of the developed world \n\n \n183"}
{"text": "183\n\nclose to chaos. \n \nWe, the militants of the mid-1970s and 80s, derided those who had declared the old forms of workingclass struggle dead, but it was they who had glimpsed the future. \n \n1967–76: THE HOT DECADE \n \nThe years 1967–76 saw Western capitalism in crisis and wildcat strike action on an unprecedented scale. \nIn spite of their cars, televisions, mortgages and expensive clothes, the workers took to the streets. \nSocial-democratic parties veered to the left and revolutionary groups gained footholds in the factories, where they recruited thousands of members. \n \nAmong those in power, there were serious fears of a workers’ revolution; certainly in France and Italy – and, in their deepest nightmares, also Britain and the black cities of the USA. We know how it ended – with defeat and atomization – but to answer the question \n‘why?’ I want to start with my own experience. \n \nIn 1980, the British TUC published a book of archive photographs.41 When I took it home and showed it to my grandmother, one photograph had her mesmerized and physically shaken. It showed a naked girl in a tin bathtub, sometime before 1914."}
{"text": "‘You don’t have to tell me about that,’ she said. ‘I lived three months through the ’26 strike and I got married in the ’21 strike.’ She had never before volunteered knowledge of these two big miners’ strikes, nor had she ever spoken about them to my father. The tin bath triggered the memory of poverty; the poverty triggered the memory of 1926, when a nine-day general strike turned into a three-month miners’ strike during which, as she now revealed, she had starved. \n \nThe entire pre-1939 period was a sealed box for her: extreme hardship, humiliation, violence, stillbirths, debt and two giant strikes that she had tried to forget. There was more to this than suppressed trauma. I became certain, as we leafed together through the photographs of hunger marches, barricades and occupied coal mines, that these images were more startling to her than they were to me. \n \nBorn in 1899, she had lived through two world wars, a Depression and the heyday of Hobsbawm’s \n‘common proletarian life’. But beyond her own memories, she had no general knowledge of the events, nor understanding of their significance. Yet she was possessed with a compulsive ideology of rebellion. Class consciousness, for my grandmother, was formed out of experience alone: through talking, listening and seeing. Discussions at the pub, slogans \n\n \n184"}
{"text": "184\n\nchalked on the walls, actions taken. So separate were working-class towns from the world in which newspapers were written, or radio bulletins made, that bourgeois ideology barely touched them. \n \nLogic and detail were important for practical things: how to prune roses, house-train a puppy, assemble a mortar shell (which she taught me at the age of five using one stolen from her wartime factory work). But class consciousness was sub-logical and implicit. It was conveyed through sayings, songs, sighs, body language and constant acts of micro-solidarity. It was a solidarity preserved over generations through industrial and geographic stability. \n \nShe knew her family history from the names in the back of her Bible, going back to 1770. They were all silk weavers or cotton weavers including her own unmarried mother. None of them had lived further than five miles from the place she was born. In her own life she moved house just three times, always within the same square mile. \n \nSo when sociologists ask how important the ‘common proletarian way of life’ and its physical geography were to class consciousness before 1945, my answer would be: decisive. \n \nThough it felt to the young workers of the 1960s that they lived within a stable, 200-year-old culture, its"}
{"text": "foundations were shifting so rapidly that when they tried to pull the traditional levers of solidarity and struggle, in the 1970s and 80s they didn’t work. \n \nThe central change – as Richard Hoggart documented brilliantly in his 1957 study The Uses of Literacy – was the injection of formal knowledge into working class life: information, logic and the ability to question everything. Mental complexity was no longer the preserve of the Fabian schoolteacher or the communist agitator with his newspaper full of \nMoscow-speak. It was available to all.42 \n \nFor my father’s generation, knowledge arrived into the post-war working-class community not just through the expanded education system and the public library but through the television, the tabloid newspaper, the movie, the paperback book and the lyrics of popular songs, which sometime during the late 1950s began to take on the quality of workingclass poetry. \n \nAnd it was knowledge about a world that was suddenly complex. \nSocial mobility increased. \nGeographical mobility increased. Sex – a taboo in the public discourse of the pre-war working class – was everywhere. And now, on the eve of the crisis, the biggest technological innovation of all was rolled out: the contraceptive pill, first prescribed in 1960 but mainly legalized for use by single women during the \n\n \n185"}
{"text": "185\n\nlate 1960s and early 70s, producing what economists \nAkerlof, Yellen and Katz called a ‘reproductive technology shock’.43 Women surged into higher education: for example, 10 per cent of US law students in 1970 were female – this rose to 30 per cent ten years later. And with control over the timing of childbirth, the stage was set for a decisive increase in female participation in the workforce.44 \n \nIn sum, what emerged was a new kind of worker. The generation that would wage class war in the 1970s began with higher incomes, higher levels of personal freedom, fragmenting social ties and much better access to information. Contrary to the decline theorists’ beliefs, none of this would stand in the way of them fighting. But here is why, ultimately, they lost. \n \nThe post-industrial, free-market model which destroyed their economic power and the traditional narrative based around work had collapsed. A new capitalist strategy had emerged. There was also the emergence of a new kind of rebel consciousness, which was no longer negative, spontaneous or uninformed, but based on formal knowledge and more reliant on elite-controlled channels of mass communication. On top of this, we have to factor in the dead weight of both Stalinism and socialdemocracy, which worked virtually full-time during the 1970s upsurge to channel the class struggle into"}
{"text": "compromise and parliamentary politics. Finally, workers were held back by the knowledge that the revolutions of the 1920s and 30s had failed, and that fascism was beaten only with the help of democratic capitalism. \n \nEach of the advanced economies went through extreme class warfare from the late 1960s to the mid-\n70s. We will take Italy as a case study as it is one of the best documented and most heavily discussed, and because it gave birth to some of the earliest conclusions about how we move on from defeat. \n \nITALY: A NEW KIND OF CONTROL \n \nBy 1967 Italy’s economic miracle had pulled 17 million workers from the poor agrarian south to the industrial cities of the north. A shortage of public housing left many of the new migrant workers sleeping six or eight to a room, in shoddy tenements, with public facilities overburdened. But the factories had modern design, world-class technology and there was an élan attached to working there. \n \nReal wages had risen 15 per cent in the decade to \n1960.45 The major industrial brands invested heavily in canteens, sports and social clubs, welfare funds and designer overalls. At an industry level, the unions and management jointly agreed wage rates, output\n and\n conditions.\n But\n at\n plant\n level,\n \n\n \n186"}
{"text": "186\n\n‘management absolutism is the rule’, one study reported.46 \n \nThis combination of rising incomes at work and shabby conditions outside was the first impact of the boom. A second was the surge in student numbers. By \n1968 there were 450,000 students – double the number of a decade before. Most came from workingclass backgrounds and had no money. They found the universities full of useless textbooks and archaic rules. The historian Paul Ginsborg wrote: ‘The decision to allow open access to such a grossly inadequate university system amounted simply to planting a time bomb in it.’47 A better analogy might have been ‘a detonator’. Student occupations broke out in late 1967, flaring into street violence over the next year. Alongside them began a wave of workers’ strike actions which was to culminate in the ‘Hot \nAutumn’ of 1969. \n \nAt Pirelli Bicocca in Milan, workers on strike formed a ‘unitary base committee’ – completely independent of the union. As the idea of the base committee spread, so did new kinds of industrial action: sequential one-hour strikes across different departments, sit-down strikes, go-slows specifically designed to reduce productivity and strikes spread by marching from one department to another in a socalled ‘snake’. A worker at Fiat described one: ‘We set off; just the seven of us. And by the time we got to the"}
{"text": "head offices where all the staff hung out, there were about seven thousand of us! … Next time we’ll start with seven thousand and end up with seventy thousand, and that’ll be the end of Fiat.’48 \n \nThe Italian Communist Party rushed to create local bargaining committees but in many plants workers rejected them, drowning out the communists with the chant ‘We are all delegates.’ \n \nAt a bar outside the Fiat Mirafiori plant in Turin, students initiated a ‘worker-student assembly’. On 3 \nJuly 1969 they marched from the factory into a running battle with the police, over the issue of rent increases, chanting a slogan that could have summed up the new mood: ‘What do we want? Everything!’ \n \nThe leftist group Lotta Continua summarized what the strikers themselves thought they were going through: ‘They are slowly beginning to free themselves. \nThey are destroying constituted authority in the factory.’49 \n \nIf these developments had been limited to a few hotheaded suburbs in a perennially chaotic country, they would be of curiosity value and no more. But the \nItalian upsurge was symptomatic of a change taking place all across the developed world; 1969 was to be just the start of a period of contagious economic struggle, which continually spilled over into political \n\n \n187"}
{"text": "187\n\nconflict and which would trigger a total rethink of the West’s economic model. \n \nIt’s important to understand the sequence of events, because in popular literature the breakdown of \nKeynesianism often gets rolled into a single moment. \nIn 1971, the long post-war upsurge ran out of steam. \nBut the breakdown of fixed exchange rates, paradoxically, gave each country the ability to ‘solve’ wage and productivity pressures by allowing inflation to take off. Then, with the oil price hike of \n1973, which triggered double-digit inflation, the old relationship between wages, prices and productivity simply fell apart. \n \nAcross the OECD, redistribution payments – family income supplements, welfare benefits and the like – which had averaged 7.5 per cent of GDP during the boom years, reached 13.5 per cent by the mid-1970s. \nPublic spending – which had averaged 28 per cent of \nGDP in the 1950s – now hit 41 per cent.50 The share of total wealth going to industrial profits collapsed by \n24 per cent.51 \n \nTo contain worker militancy, governments hiked the social wage to record levels and brought workers’ representatives into government. In Italy this was in the context of the 1976 ‘historic compromise’ that ended the period of unrest, tying the Communist \nParty and its trade unions to a conservative-led"}
{"text": "government. The same basic process can be seen in the Spanish Moncloa Pact of 1978, the ‘social contract’ of the Wilson–Callaghan governments \n(1974–9), and numerous attempts by the American unions to secure a strategic deal with the Carter administration. \n \nBy the late 1970s, all the actors in the old Keynesian system – the organized worker, the paternalist manager, the welfare politician and the state-owned corporation boss – were locked together in a bid to save the failing economic system. \n \nThe standardized production process of the post-war era – and the strict scientific management controls it had relied on – ended up creating a workforce it could not control. The mere fact that work-to-rule actions became the most effective form of sabotage tells the real story. It was the workers who really ran the production process. Any proposal to solve macroeconomic problems without their consent was pointless. \n \nIn response, a new breed of conservative politicians decided the entire system would have to be dismantled. The second oil shock, after the Iranian revolution in 1979, gave them the opportunity. It triggered a new, deep recession and this time the workers faced corporations and politicians determined to try something new: mass \n\n \n188"}
{"text": "188\n\nunemployment, industrial closures, wage cuts and cuts in public spending. \n \nThey also faced the emergence of something they’d insufficiently prepared for in the years of radicalism: a part of the workforce prepared to side with conservative politicians. White southern workers put \nReagan into power; many skilled British workers, tired of the chaos, swung to the Conservatives in 1979 to give Thatcher ten years in office. Outright working-class conservatism had never gone away: what it always wants is order and prosperity, and by \n1979 it could no longer see these things being delivered by the Keynesian model. \n \nBy the mid-1980s, the working class of the developed world had moved in the space of fifteen years from passivity to strikes and semi-revolutionary struggles to strategic defeat. \n \nWestern capitalism, which had coexisted with organized labour and been shaped by it for nearly two centuries, could no longer live with a workingclass culture of solidarity and resistance. Through offshoring, de-industrialization, anti-union laws and a relentless ideological warfare, it would be destroyed. \n \nDIGITAL REBELS, ANALOGUE SLAVES"}
{"text": "After more than thirty years of retreat and atomization, the working class survives, but massively transformed. \n \nIn the developed world, the core-periphery model first envisaged in Japan has become the norm, replacing ‘unskilled vs skilled’ as the most important division within the working class. The core workforce has been able to cling on to stable, permanent employment, with non-wage benefits attached to the job. The periphery must relate either as temporary agency workers, or via a network of contracting firms. But the core is shrunken: seven years into the post-2008 crisis, a permanent contract on a decent wage is an unattainable privilege for many people. \nBeing part of the ‘precariat’ is all too real for up to a quarter of the population. \n \nFor both groups flexibility has become the key attribute. Among skilled workers, much value is placed on the ability to reinvent yourself, to align yourself with short-term corporate objectives, to be good at forgetting old skills and learning new ones, to be a networker and above all to live the dream of the firm you work for. These qualities, which would have attracted the word ‘scab’ in a Toronto print shop in 1890, are since the 1990s obligatory – if you want to stay in the core. \n \nFor the peripheral workforce, flexibility relies first \n\n \n189"}
{"text": "189\n\non the general and abstract character of your work. \nSince much of the work is automated, you need to be able to learn an automated process quickly and follow a formula. While this may often involve boring and dirty manual work – say, personal home care delivered to a strict check-list in fifteen-minute slots for the minimum wage – at its extreme it involves submitting your personal and emotional behaviour to work discipline. At Pret A Manger, staff are required to smile and be cheerful, and are encouraged ‘to touch each other’. The official list of forbidden activities include working ‘just for the money’ or to \n‘overcomplicate things’. One reported: ‘After a day’s trial, your fellow workers vote on how well you fit the profile; if your performance lacks sparkle, you’re sent home with a few quid.’52 \n \nThe workforce of all developed countries is now heavily service-oriented. Only in the export giants – \nGermany, South Korea and Japan – does the industrial workforce come close to 20 per cent of the whole; for the rest of the economically advanced countries it is between 10 per cent and 20 per cent.53 \n \nIn the developing world too, only around 20 per cent of the workforce is industrial.54 While the global workforce numbers around 3 billion, and across Asia and Latin America it is common for people to work in big production units, any idea that globalization has simply transported the Fordist/Taylorist model to"}
{"text": "the global south is illusory. \n \nThe global wage share of GDP is on a downward trend. In the USA it peaked at 53 per cent in 1970 and has now fallen to 44 per cent. Though the effect is lessened in countries with an export-oriented model, the social impact has been to push the workforce into financialized behaviour. And as we saw in Part I, the proportion of profits generated by the consumption and borrowing of the working class has risen in proportion to that generated through work.55 \n \nCostas Lapavitsas, a professor of economics at \nLondon University’s SOAS (School of Oriental and \nAfrican Studies), calls this ‘financial expropriation’, and its impact on the self-image of the working class has been profound.56 For many workers, their primary physical and ideological relationship to capital is through consumption and borrowing rather than work. \n \nThis shines a new light on the long-observed tendency of post-1989 capitalism to blur the boundaries between work and leisure. In some sectors, and not all of them high-value, there is increasingly a trade-off between meeting a project target and leeway for personal activity at work (ecommerce, social media, dating); the deal is that the employee has to be answering emails at home, working while travelling, prepared to work long, \n\n \n190"}
{"text": "190\n\nunofficial hours to meet targets. \n \nIn highly information-centred work, especially with smart mobile devices, work and leisure time are substantially blurred. This has over a relatively short period loosened the bond between wages and working time. For the high-value worker you are paid, effectively, to exist, to contribute your ideas to your firm and to meet targets. \n \nIn parallel, the geography of working-class life has been transformed. Long commutes from suburbs whose culture bears no specific relationship to work are the new normal. Commuting originally required people to actively re-create a physical community through non-labour organizations: the gym, the nursery, the bowling alley, etc. With the rise of infotech, a portion of this community-building activity has moved online, fostering even more physical isolation. As a result, the old solidarity – where workplace ties were reinforced by a socially cohesive community – exists far more sporadically than at any other time in capitalism’s history. \n \nTo the younger, precarious workforce it is instead urban proximity that matters; they tend to cluster into city centres, accepting massively reduced living space as a trade-off for physical closeness to the network of contacts needed to find partners, sporadic work and entertainment. Their struggles – in places"}
{"text": "like Exharchea in Athens, or the London student uprising in 2010 – tend to focus on physical space. \n \nAs they tried to understand these qualitative transformations in working life, sociologists focused first on space. Barry Wellman chronicled the move from group-based communities to physical networks and then digital networks, terming the outcome \n‘networked individualism’57 and linking it explicitly to greater job flexibility. LSE professor Richard \nSennett meanwhile began to study the new characteristics of a hi-tech workforce.58 If work rewards detachment and superficial compliance, values adaptability over skill and networking over loyalty, Sennett found, this creates a new kind of worker: s/he is focused on the short term, in life as in work, and lacks commitment to hierarchies and structures, both at work and in activism. \n \nSennett and Wellman both noticed the tendency of people adapted to this networked lifestyle to adopt multiple personalities, both in reality and online. \nSennett writes: ‘The conditions of time in the new capitalism have created a conflict between character and experience, the experience of disjointed time threatening the ability of people to form their characters into sustained narratives.’59 \n \nThe worker of the Keynesian era had a single character: at work, in the local bar, in the social club, \n\n \n191"}
{"text": "191\n\non the football terraces, they were the same essential person. The networked individual creates a more complex reality: s/he lives parallel lives at work, in numerous fragmentary subcultures and online. \n \nIt is one thing to document these changes; the challenge is to understand their impact on humanity’s capacity to fight exploitation and oppression. Michael Hardt and Antonio Negri summed it up well in their 2012 book Declaration: \n \nThe center of gravity of capitalist production no longer resides in the factory but has drifted outside its walls. Society has become a factory … With this shift the primary engagement between capitalist and worker also changes … Exploitation today is based primarily not on (equal or unequal) exchange but on debt.60 \n \nIf, in the 1970s, Negri and the Italian left were premature in declaring the workplace ‘over’ as a forum for class struggle and ‘the whole of society’ the new venue, they are today correct. \n \nWhat is the future for the working class, if infocapitalism continues along these lines? \n \nIn the first place, the current global division of labour can only be seen as transitional. The workforce of the global south will achieve higher"}
{"text": "living standards and at some point capital will react by introducing greater automation and pursuing higher productivity in the emerging markets. This will place the workers of China and Brazil on the same overall trajectory as the rich-world workforce, which is to become service-dominated, split into a skilled core and a precariat, with both layers seeing work partially de-linked from wages. In addition, as the Oxford Martin School suggests, it is the lowskilled service jobs that stand the highest risk of total automation over the next two decades. The global working class is not destined to remain for ever divided into factory drones in China and games designers in the USA. \n \nHowever, the struggle in the workplace is no longer the only, or most important, drama. \n \nIn many industrial and commercial cities around the world, the networked individual is no longer a sociological curiosity, s/he is the archetype. All the qualities the sociologists of the 1990s observed in the tech workforce \n– mercuriality, spontaneous networking, multiple selves, weak ties, detachment, apparent subservience concealing violent resentment \n– have become the defining qualities of being a young, economically active human being. \n \nAnd – despite the oppressive conditions at work – you can find them even in China, whose factory \n\n \n192"}
{"text": "192\n\nworkforce was supposed to be the alter ego of the feckless Western consumer. From the mid-2000s, internet cafés with hundreds of screens opened up in the workers’ districts of the export-oriented cities. \nSociologists who interviewed the young migrant workers back then found them using the web for two things: to build connections with other workers from their home towns and to let off steam by playing games. To young people who had only ever slept on a farm or in a factory dorm, the internet café was transformative. ‘Our foreman is a tough guy. But when I meet him in the internet café I am not afraid of him,’ one female worker told researchers in 2012. \n‘He has no right to control me here. He is an internet user. So am I.’61 \n \nThat now feels like prehistory. Smartphones have put the internet café in every Chinese worker’s overall pocket. Mobile internet connections outran desktop connections in China in 2012, and are now available to 600 million people. And the mobile internet means social networks. In 2014, 30,000 shoe workers at Yue \nYuen factory in Shenzhen staged the first big strike to use group messaging and micro-blogging as organizational tools. The village networks, which in analogue form were used to recruit and divide jobs informally across a single factory, were now being used to check wage rates and conditions and spread information across whole industries."}
{"text": "Terrifyingly for the Chinese authorities, the factory workers in Shenzhen were using the very same technology as the liberal, networked students who in \n2014 staged the democracy protest known as Occupy \nCentral in Hong Kong. \n \nIf you accept that the main faultline in the modern world is between networks and hierarchies, then \nChina is sitting right on top of it. And China’s workers – who for now look like digital rebels but analogue slaves – are at the heart of the phenomenon of networked rebellion. These networked movements are evidence that a new historical subject exists. It is not just the working class in a different guise; it is networked humanity. \n \nAnd this is the antidote to the pessimism of Gorz’s generation. With the death of the ‘real’ working class, \nGorz concluded, the prime mover in anti-capitalism had disappeared. If you wanted postcapitalism, you must pursue it as a utopia: a good idea, which might or might not come off, and with no major force in society to embody its values. \n \nIn the past twenty years, capitalism has mustered a new social force that will be its gravedigger, just as it assembled the factory proletariat in the nineteenth century. It is the networked individuals who have camped in the city squares, blockaded the fracking sites, performed punk rock on the roofs of Russian \n\n \n193"}
{"text": "193\n\ncathedrals, raised defiant cans of beer in the face of \nIslamism on the grass of Gezi Park, pulled a million people on to the streets of Rio and São Paulo and now organized mass strikes across southern China. \n \nThey are the working class ‘sublated’ – improved upon and replaced. They may be as clueless as to strategy as the workers of the early nineteenth century were, but they are no longer in thrall to the system. They are enormously dissatisfied with it. \nThey are a group whose diverse interests converge on the need to make postcapitalism happen, to force the info-tech revolution to create a new kind of economy, where as much as possible is produced free, for collaborative common use, reversing the tide of inequality. Neoliberalism can offer them only a world of stagnant growth and state-level bankruptcy: austerity until death, but with an upgraded version of the iPhone every few years. And the freedom they cherish is perennially hemmed in by the neoliberal state – from the NSA’s mass surveillance techniques to those of the Chinese internet police. Above their heads, politics in many countries has become infested by a kleptocratic mafia, whose strategy is to deliver growth at the price of suppressing freedom and expanding inequality. \n \nThis new generation of networked people understand they are living through a third industrial revolution, \n\nbut they are coming to realize why it has stalled: with the credit system broken, capitalism cannot sustain the scale of automation that is possible, and the destruction of jobs implied by the new technologies. \nThe economy is already producing and reproducing a networked lifestyle and consciousness, at odds with the hierarchies of capitalism. The appetite for radical economic change is clear. The next question is: what do we have to do to achieve it? \n \n\n \n194"}
{"text": "194\n\n Part III \n \nAn all-round increase in wealth threatened the destruction – indeed in some sense was the destruction – of a hierarchical society. \n \nEmmanuel Goldstein, in George Orwell, Nineteen EightyFour1 \n \n \n8 On Transitions \n \nIt can be a shock to find out capitalism has not always existed. Economists present ‘the market’ as the natural state of humanity. TV documentaries recreate in fantastic detail the Egyptian pyramids or \nBeijing under the emperors, but gloss over the totally different economic systems that built them. ‘They were just like us,’ dads confidently tell their kids as they wander around the Herculaneum exhibition in the British Museum – until confronted by the statue of Pan raping a goat, or the wall painting of a couple having a threesome with their slave. \n \nWhen you realize that capitalism, once, did not exist \n– either as an economy or a value system – a more shocking thought arises: it might not last for ever. If so, we have to get our heads around the concept of transitions, asking: what constitutes an economic system and how does one give way to another?"}
{"text": "In the preceding chapters I’ve shown how the rise of information technology disrupted the basic institutions of capitalism: price, ownership and wages. I’ve argued that neoliberalism was a false dawn; that the post-2008 crisis is the product of flaws within the economic model which prevent the exploitation of new technologies, and the takeoff of a fifth long wave. \n \nAll this makes postcapitalism possible, but we have no model for the transition. Stalinism left us with a blueprint for disaster; the Occupy movement came up with some piecemeal good ideas; the so-called P2P \n(peer-to-peer) movement has evolved collaborative models on a small scale; while environmentalists have developed pathways for the transition to a zerocarbon economy, but tend to see these as separate from the survival of capitalism. \n \nSo when it comes to planning the transition from one kind of economy to another, all we have is the experience of two very different events: the rise of capitalism and the collapse of the Soviet Union. In this chapter I will focus on what we can learn from them, and in the final part of the book I will try to apply these lessons to the design of a ‘project plan’ for moving the economy beyond capitalism. \n \nTwenty-five years of neoliberalism have forced our thinking about change to become small. But if we are \n\n \n195"}
{"text": "195\n\nbold enough to imagine we can rescue the planet, we should also imagine rescuing ourselves from an economic system that doesn’t work. In fact, the imagination stage is critical. \n \nA BOLSHEVIK ON MARS \n \nIn Alexander Bogdanov’s vintage sci-fi novel, Red Star \n(1909), the hero – an organizer in the Russian \nBolshevik party – gets taken to Mars on a spaceship. \nHe finds the Martian factories modern and impressive but the most stunning thing is what he sees in the control room: a realtime display provides an hourly snapshot of labour shortages in every factory on the planet, together with a summary of sectors where there is a labour surplus. The aim is for workers to move voluntarily to where they are needed. Since there is no shortage of goods, demand is not measured. There is no money either: ‘Everyone takes whatever he needs, in whatever quantities he wants,’ explains the Martian guide. The workers, controlling but never touching giant pieces of machinery, also fascinate our earthling: ‘They seem to be inquisitive, learned observers who had no real part in what was going on around them … To an outsider the threads connecting the delicate brains of the men with the indestructible organs of the machines were subtle and invisible.’1 \n \nIn Red Star, Bogdanov not only imagined how a"}
{"text": "postcapitalist economy could work, he imagined what kind of person would be needed to make it possible \n– information workers, their brains connected by something ‘subtle and invisible’. But by portraying the communist future, he was defying the conventions of his time: all wings of socialism were opposed to discussing castles in the air. But this was no mere whimsy. \n \nBogdanov, a medical doctor, was one of the twentytwo founder members of Bolshevism. He had been imprisoned, exiled, led the party in the Petrograd soviet, edited its newspaper, managed its funds and organized the raising of them – through bank robberies. It is Bogdanov we see playing chess with \nLenin in the famous photograph at the party’s training school on Capri in 1908.2 But within a year of that photo, Bogdanov would be expelled from Lenin’s party. He had formed an opposition to Lenin, based on disagreements that prefigured the tragedy that was about to unfold. \n \nThe 1905 revolution, said Bogdanov, showed that workers were not ready to run society. Because he thought postcapitalist society would have to be a knowledge society, any attempt to create it through blind revolutionary action could only bring to power a technocratic elite, he warned. To prevent this, \nBogdanov said, ‘a new proletarian culture must be disseminated among the masses, a proletarian \n\n \n196"}
{"text": "196\n\nscience developed, a proletarian philosophy worked out’.3 \n \nAll this was anathema to Lenin. Marxism had become a doctrine of imminent breakdown and revolution, where the workers would make the revolution happen despite the ideas and prejudices in their heads. Bogdanov also had the temerity to suggest that Marxism should adapt to new ways of thinking in science. He predicted that mental labour would replace manual labour; that all labour would become technological. \nOnce this happened, our understanding of the world would have to go beyond the dialectial methods of thinking Marx had inherited from philosophy. Science would replace philosophy, Bogdanov predicted; and we would come to see reality as connected ‘networks of experience’. \nSeparate sciences would become part of a ‘universal organisational science’ – the study of systems. \n \nFor becoming, effectively, the first systems theorist, and for his prescient warning about what might happen in Russia, Bogdanov was expelled – at a fractious meeting in Lenin’s Paris apartment in 1909. \nWithin months, his novel Red Star was published, and widely circulated among Russian workers. In the light of what actually happened under Stalinism, its treatment of the postcapitalist economy is farsighted."}
{"text": "In the novel, Martian communism is based on abundance: there is more than enough of everything. \nProduction takes place on the basis of realtime and transparent computation of demand. Consumption is free. It works because there is a mass psychology of cooperation among workers, based on their high education and the fact that their work is primarily mental. They shape-shift between male and female genders, remain calm and selfless in the face of stress and danger, and live an enriched emotional and cultural life. \n \nBogdanov’s outline of the back-story is also provocative:\n Mars\n was\n industrialized\n under\n capitalism; a struggle for control of industry began, followed by a revolution – largely peaceful because it was conducted by workers rather than peasants. \nThere had then been a 100-year-long transition period during which the need for work was progressively eroded, by shortening the compulsory working day from six hours to zero. \n \nTo anybody with a knowledge of orthodox Marxism, it is easy to read between the lines of Red Star. \nBogdanov was using the novel to outline a complete alternative to the ideas that would dominate the far left in the twentieth century. \nHe advocates technological maturity as the precondition for revolution, the peaceful overthrow of the capitalists by means of compromise and compensation, a focus \n\n \n197"}
{"text": "197\n\non technology as a means to reduce labour to a minimum and a relentless insistence that it is humanity itself that has to be transformed, not just the economy. Furthermore, a major theme of Red Star is that postcapitalist society has to be sustainable for the planet. The Martians voluntarily commit suicide if they perceive there are too many of them for their planet to support. And as their natural resources fail, they begin an agonized debate about whether to colonize Earth. \n \nIf you are thinking: ‘What might Russia have become if Lenin had fallen under a tram on his way to the meeting where they expelled Bogdanov?’, you are not the first to do so. There is a whole literature of ‘what if?’ focused on Bogdanov – and rightly so. Though he could not imagine a computer, he had imagined the kind of communism that society based on mental labour, sustainability and networked thought might produce. \n \nAfter 1909, Bogdanov retired from activism and spent ten years writing a pioneering book on systems theory. In the early years of the Soviet Union he formed a mass workers’ cultural organization – the \nProletkult – which was shut down after it became allied with an opposition group advocating workers’ control.4 He returned to medicine and died in 1928 after subjecting himself to an experimental blood transfusion.5"}
{"text": "When they began to construct socialism by diktat in the 1930s, Soviet planners were fond of citing Red Star as their inspiration.6 But by then the facts and the utopia had diverged. \n \nTHE RUSSIAN NIGHTMARE \n \nThe Russian Revolution went wrong in stages. Under conditions of civil war, from 1918 to 1921, banks and major industries were nationalized, production was directed by commissars (with trade unions subject to military discipline), factory committees were banned and crops simply requisitioned from the peasants. As a result, output declined to 20 per cent of its pre-war level, famine spread through the countryside and the rouble collapsed; some companies resorted to barter and wages had to be paid in kind. \n \nIn March 1921, the USSR was forced to switch to a form of market socialism known as the ‘New \nEconomic Policy’. Letting the peasants keep and sell their crops revived the economy, but created two dangers that the beleaguered revolutionaries in \nRussia had trouble understanding. First, it channelled money towards the better-off peasants, known in slang as ‘kulaks’, and gave the agricultural sector a de facto economic veto over the speed of industrial development – summarized in the slogan ‘Socialism at a snail’s pace’. Second, it solidified a privileged \n\n \n198"}
{"text": "198\n\nbureaucracy running factories, distribution organizations, the army, the secret police and government offices. \n \nAgainst the rich peasants and the bureaucrats, the \nRussian working class pressed for more democracy, for rapid industrialization through central planning and for a crackdown on speculators. Soon this threeway struggle in society was reflected within the \nCommunist Party itself. \n \nA factional dispute broke out, between a left opposition led by Trotsky, arguing for more democracy and more planning; a pro-market wing led\n by\n Bukharin,\n who\n wanted\n to\n delay\n industrialization, telling the peasants \n‘enrich yourselves’; and in the centre Stalin himself, defending the interests of the bureaucracy. \n \nIn November 1927, at a parade celebrating the anniversary of the revolution, around 20,000 supporters of the left-wing faction carried banners calling for the party to suppress the kulaks, speculators and bureaucrats. When several Moscow factories marched out to join them, the police attacked and street fighting followed. \n \nStalin expelled Trotsky and the leaders of the left and sent them into forced exile. Then, in one of those Uturns that Orwell would later parody in Nineteen"}
{"text": "Eighty-Four, Stalin implemented the left’s programme \n– but in a much more extreme form, with maximum violence and brutality. In 1928 it was Bukharin’s turn to be purged, together with the market-oriented right of the party. The kulaks, were ‘liquidated’ in a programme of forced collectivization of their farms. \nEstimates vary, but a combination of famine and mass shootings in the countryside killed about 8 million people over three years.7 \n \nThe scale of Stalin’s ambition in the first Five Year \nPlan (1928–32) was captured in his statement: ‘We are fifty or a hundred years behind the advanced countries. We must make good this distance in ten years. Either we do it, or they crush us.’8 \n \nThe official figures show a massive growth in output during the first Five Year Plan: the doubling of coal, steel and oil production; colossal infrastructure projects completed ahead of time. But, unlike in the sci-fi world of Red Star, planners faced two absolute impediments. The economy was still dominated by agriculture, and the technical base of the industrial sector was weak and had been undermined by ten years of chaos. Far from planning in a situation of abundance, Stalin imposed planning on a society with high levels of scarcity and a semi-feudal farming system. To make any kind of progress, he needed a brutal process of reallocation: from the countryside to industry, and from consumption to the sectors \n\n \n199"}
{"text": "199\n\nproducing heavy machinery. The industrial targets were met, but at the cost of mass starvation, mass executions, slave labour conditions in many workplaces and, in the end, a further economic crisis.9 \n \nThe USSR did not catch up with the West in ten years. \nBut by 1977 its GDP per head was 57 per cent of the \nUSA’s – which put it on a par with Italy. From 1928 until the early 1980s, the average growth in the \nUSSR, according to a CIA-commissioned survey, was \n4.2 per cent. ‘This clearly qualifies as a sustained growth record,’ concluded analysts at the RAND \nCorporation.10 \n \nBut Soviet growth was never driven by productivity. \nThe RAND study found only a quarter of the USSR’s growth was driven by better technology, with the rest by rising inputs – of machinery, raw materials and energy. After 1970, there was no growth at all in productivity: if you needed double the number of nails produced, you built a new nail factory alongside the old one – productivity was off the agenda. \n \nEconomists call this ‘extensive growth’ – as opposed to the intensive growth that raises real wealth. In the medium term, a system based on extensive growth cannot survive. It is likely that, with flatlining productivity, the Soviet system would have collapsed at some point from its internal problems, even if it"}
{"text": "had not been confronted with pressure from the \nWest in the 1980s. \n \nOne lesson – spelled out in advance by anarchists, agrarian socialists such as Kondratieff and dissident \nMarxists like Bogdanov – was: ‘do not take power in a backward country’. A second lesson is: understand that planning is guesswork. As the economist Holland \nHunter showed by data-mining the Soviet numbers, the targets of the first Five Year Plan were never achievable without a 24 per cent slump in consumption.11 Soviet planners were flying blind: guessing at a target, erring on the upside to maintain pressure on their subordinates to deliver, and – when they failed – wasting huge amounts of effort trying to remedy the situation or cover it up. They refused to recognize that even transitional economies have objective laws: dynamics that work behind the backs of the economic players and confound their willpower. ‘It is impossible to study the Soviet economy taking causality as one’s axis,’ announced the party’s economics textbook in the mid-1920s.12 In the fantasy world of Stalinism, even cause and effect were irrelevant. \n \nBecause Soviet growth outstripped that of the West for a time, Keynesian economics remained in awe of the planned economy. It was the prophets of neoliberalism – Mises and Hayek – who had from the very beginning predicted its chaotic demise. If we \n\n \n200"}
{"text": "200\n\nwant to design a project of transition towards postcapitalism today, we have to take the criticisms of Hayek and Mises seriously. They were, at their sharpest, not just critics of Soviet reality; they insisted that – even in a developed country – all forms of planning must fail. \n \nTHE CALCULATION DEBATE \n \nIt’s strange but true: the possibility of socialism was once a central tenet of mainstream economics. \nBecause the marginalists thought the market was the perfect expression of human rationality, they had no problem – as long as it was only a thought experiment – with the idea that an all-knowing state could achieve the same results as a perfect market. \n‘Both systems are not different in form and they lead to the same point,’ wrote the Italian economist \nVilfredo Pareto in a celebrated textbook, ‘the result is extremely remarkable.’13 \n \nIn 1908, his colleague Enrico Barone wrote a detailed account of how a socialist state could calculate the exact same outcomes that the market achieves blindly. Barone showed how it would be possible to discover, using linear equations, the most efficient forms of production, consumption and exchange. ‘It would be a tremendous – a gigantic – work … but it is not an impossibility,’ he wrote.14"}
{"text": "This was an article of faith for marginalists: in theory, a perfect plan – made by a state with perfect knowledge and the ability to calculate in realtime – was as good as a perfect market. \n \nBut there was a catch. In the first place, just like the market, the state can’t calculate what’s needed in advance. So each year’s plan is in effect an experiment – and not on a small scale but on a very large one. The market could correct itself in realtime; the plan would take longer. A collectivist regime would be just as anarchic as the market, but on a bigger scale, according to Barone. And in practice the state can never have perfect knowledge, nor can it do the calculations fast enough, so the whole debate remained, literally, academic. \n \nIt was the upheaval of 1917–21 that made the issue of \n‘socialist calculation’ a concrete question for economics. In 1919, Germany and Austria had begun their ill-fated ‘socialization’ drives, the early Soviet war economy was being hailed as a form of communism – and in the short-lived soviet republic of Bavaria they had seriously discussed trying to abolish money immediately. Planned economies were no longer a thought experiment, they were an imminent possibility, and being pursued with some fanaticism. \n \nThis was the context of Ludwig von Mises’s book \n\n \n201"}
{"text": "201\n\nEconomic Calculation in the Socialist Commonwealth \n(1920). The market, Mises said, acts as a calculating machine: people make choices, they buy and sell things at a given price, and the market works out whether their choices were correct. Over time, this ensures the most rational allocation of scarce resources. Once you remove private property and begin planning, the calculating machine breaks down: ‘Without economic calculation there can be no economy. Hence, in a socialist state wherein the pursuit of economic calculation is impossible, there can be – in our sense of the term – no economy whatsoever.’15 \n \nAs to the far left’s determination to abolish money, \nMises explained that it did not matter. If you go on using money while overriding the market mechanism through planning, you reduce money’s ability to convey price signals. But if you abolish money, you abolish the measuring stick for supply and demand: distribution becomes inspired guesswork. ‘Thus,’ said \nMises, \n‘in the socialist commonwealth every economic change becomes an undertaking whose success can be neither appraised in advance nor later retrospectively determined. There is only groping in the dark.’16 \n \nMises targeted three critical weaknesses of planning in reality: a state can’t calculate as fast as a market can; a state can’t reward innovation; and when it"}
{"text": "comes to distributing capital between major sectors then, without a finance system, this becomes unwieldy and haphazard. Mises predicted that as a result planning would lead to chaos, specifically to the overproduction of shoddy goods that nobody wanted. It would work for a while because the \n‘memory’ of the appropriate prices would be imprinted on to the system, but once that memory faded, it would collapse in chaos. Because his predictions were proved right, by both the life and death of the Soviet economy, his book has become a hallowed text of the free-market right. But it was not hugely influential at the time. \n \nOnly in the 1930s, amid the Depression, fascism and the USSR’s second Five Year Plan, did the debate on socialist calculation take off. The USSR was inefficient for all the usual reasons cited, said Mises’s pupil Friedrich Hayek: no consumer choice, clunky allocation of resources, no reward for innovation. But on Mises’s main point – the inability of the state to calculate as well as the market – Hayek retreated. A socialist state could mirror the market effectively, as \nBarone had said, provided that it had the right information. The problem was that it could never do the calculations fast enough. \n \nHayek’s collaborator, LSE professor Harold Robbins, complained that, to calculate the plan properly, \n‘would necessitate the drawing up of millions of \n\n \n202"}
{"text": "202\n\nequations on the basis of millions of statistical data based on many more millions of individual computations. By the time the equations were solved, the information on which they were based would have become obsolete and they would need to be calculated anew.’17 \n \nThis sparked a brisk exchange. The left-wing Polish economist Oskar Lange pointed out Hayek and \nRobbins had effectively made a big concession to the left.18 \n \nLange was part of a school of moderate socialists who rejected Marxism and believed socialism could be implemented using the principles of marginal utility theory. He showed that if you retain a consumer market, and leave people free to choose where they work, but plan the production of all goods, then the process of trial and error in a socialist economy is conceptually no different from the one that operates through prices. Instead of being signalled through price movements, the unmet needs of the economy are signalled through shortages and surplus goods. \nThe central supply board simply reorders production quotas in response. \n \nMost independent observers thought Lange had proved his point. After the war, even the CIA’s expert on Soviet economics concluded: ‘Of course socialism can work … On this Lange certainly is convincing.’19"}
{"text": "However, we need to revisit the calculation debate for a reason that should be obvious: technology is today eroding the price mechanism without the parallel rise of a planned economy. \nAnd supercomputers plus big data are putting within reach the kind of realtime calculations Robbins thought were impossible. Robbins asked for a million, million, million. That is a petabyte, which just happens to be the unit we use to measure the performance of a supercomputer: petabytes of instructions per second. This has revived the idea among some leftists that ‘planning could work’ – if only you could solve the problem of calculation through technology. In fact, however, there is no calculation problem in a postcapitalist economy – for a reason that was suggested by Mises in 1920. \n \nIn the ‘calculation debate’ of the 1930s, both sides rejected the labour theory of value. Lange the socialist and Hayek the ultra-capitalist both believed that marginal utility was the only explanation of what creates value. So for both sides, the idea of a transition – in which a system based on scarcity gives way to one based on abundance – is unexplored territory. If capitalism and state socialism are just two different ways of allocating goods rationally until you reach equilibrium, the transition between them is merely a technical challenge, not a revolution. \n \n\n \n203"}
{"text": "203\n\nBut as Mises had already pointed out, if the labour theory of value is correct, there is no calculation problem at all. The problems of allocating goods, deciding priorities and rewarding people who innovate can all be captured within a system based on labour values, because everything can be measured against the same yardstick. Socialism was possible, Mises admitted, but only if there was a \n‘recognizable unit of value, which would permit of economic calculation in an economy where neither money nor exchange were present. And only labor can conceivably be considered as such.’20 \n \nYet Mises dismissed the labour-theory for the standard reasons accepted in Vienna in the 1920s: it can’t be used to measure different skill levels, and it can’t be used to apply a market value to natural resources. Both these objections are easily overcome; they are in fact misunderstandings of Marx’s theory. \nMarx clearly explained how high-skilled work can be measured as a multiple of low-skilled work – and that the labour value embodied in raw materials was simply the work it took to extract and transport them. \n \nAnd Mises’s work on calculation contains a second valuable insight: it is not trading between enterprises that is the true mediator of supply and demand in a market economy, it is the finance system – which puts a price on capital. This was a perceptive insight,"}
{"text": "which has relevance today: if we want a postcapitalist economy, not only do we need something better than the market for distributing goods, we also need something better than the finance system for allocating capital. \n \nTRANSITIONS HAVE THEIR OWN DYNAMICS \n \nIt was only the Russian left opposition – above all its leading economist Evgeny Preobrazhensky – which understood the centrality of the labour-theory to the transition. For them the goal of the transition was quite simply a rising supply of free, abundant things and the erosion of ‘necessary labour’ as the yardstick of exchange. As in Red Star, the early Soviet planners aimed to produce as much as possible so that work would be de-linked from wages and the ability to consume. In Marxist terms, this was understood as \n‘abolishing the law of value’. \n \nBut the Russian left could only achieve this by promoting heavy industry and state control. By the early 1920s, there was a shortage of everything: to make consumer goods you needed heavy industry and electrification; to feed people you needed to industrialize agriculture. \nSo they urged the concentration of resources in the sectors that would become iconic in Soviet propaganda – power stations, steel works, big machinery. However, they showed great awareness that equilibrium was unlikely to be \n\n \n204"}
{"text": "204\n\nachieved, and that planning was likely to be anarchic. \n \nIn economic terms, the most important thing the \nRussian Trotskyists left us was probably the idea that a transition phase generates its own dynamics; it is never just the fading of one system and the rise of another. \n \nTrotsky argued that in the first phase of the Sovietstyle transition, both a private business and a consumer sector had to be maintained. It was hubris to suggest the plan could, at this stage, allocate better than the market in consumer goods. Plus, the rouble had to remain exchangeable on the world market. Furthermore, all plans were effectively hypotheses. ‘The plan,’ said Trotsky, ‘is checked and, to a considerable degree, realized through the market.’21 \n \nTo make even the crudest adjustment requires realtime information feedback. But in a heavily bureaucratic society, where to dissent was to invite a one-way ticket to the gulag, such feedback was strangled. Hence Trotsky’s emphasis on reviving workplace democracy. You needed a rolling plan: a combination of plan and market, with money used as both a medium of exchange and store of value. And you needed workers’ democracy. \n \nMoney, said \nPreobrazhensky, would function"}
{"text": "normally in those sectors you could not plan, while in the planned sector of the economy, money would start to function as a technical accounting device. \nAnd while the aim is for the plan to swamp the market, the market could be expected to constantly \n‘pollute’ the plan. \n \nIn a memorable passage, whose relevance to the twenty-first century will be clear, Trotsky wrote: \n \nIf a universal mind existed … that could register simultaneously all the processes of nature and society, that could measure the dynamics of their motion, that could forecast the results of their interreactions – such a mind, of course, could a priori draw up a faultless and exhaustive economic plan, beginning with the number of acres of wheat down to the last button for a vest.22 \n \nThe absence of such a ‘universal mind’, he said, requires instead the promotion of workers’ democracy – which had been abolished. Only if human beings, with freedom of speech, became the sensors and feedback mechanisms for the planning system could this crude calculating machine work. \n \nPreobrazhensky, Trotsky and their collaborators were the last Marxists with any political power who conceived the transition in terms of labour value. \nPreobrazhensky was executed in 1936 and Trotsky \n\n \n205"}
{"text": "205\n\nassassinated in 1940. But their ideas contain powerful implications for the world we face today. \n \nUnder neoliberalism, the market sector is immensely more complex than in the 1920s and 30s. The USA in \n1933 was vastly different from Russia in 1933 – but they were much closer to each other than the \nAmerica of today is to the America of thirty years ago. Today’s consumer sector is not only much bigger, it is much more atomized. Production and consumption overlap – and the economy already includes information goods whose marginal production cost is zero. We also have Negri’s ‘social factory’ to contend with: a highly financialized and granular consumer society, in which what we buy has become a question of identity. \n \nSo lesson one is: the market sector is much more complex and therefore more difficult to replicate or improve on through planning. \n \nNext, we have to consider the state sector. The modern state as a service provider is massive compared to any capitalist state in the 1930s. \nWhether it spends its tax dollars on services from private companies or those provided by the state itself, the state pushes the true private economy – private companies producing for privately employed individuals – into a smaller space. In addition, the peer-to-peer economy is large, though not measured"}
{"text": "in terms of profit and GDP. So lesson two is: any attempt to move beyond the market is going to start from a different place than it would have in the \n1930s. \n \nBut we can learn from both the calculation debate and from the Russian left’s planning experts, if we know how to read them properly. Before that, however, we have to understand that, even with the best supercomputer and the biggest data farm, planning is not the primary route beyond capitalism. \n \nATTACK OF THE CYBER-STALINISTS \n \nOver the past twenty years, Paul Cockshott and Allin \nCottrell – a computer scientist and an economics professor – have worked tirelessly on a problem we thought we didn’t have: how to plan an economy. \nThough not well known, their work is rigorous and performs an invaluable service; it is a textbook outline of what we should not do. \n \nCockshott and Cottrell argue that improvements in computer power, together with the application of advanced maths and information theory removes, in principle, the Hayek/Robbins objection: that the planner can never have better realtime information than a market. What’s more, unlike the left in the calculation debate, they say the computer model we would need for planned production should use the \n\n \n206"}
{"text": "206\n\nlabour theory of value, and not try to simulate the results of supply and demand. \n \nThis is a crucial departure from the work of Lange. \nCockshott and Cottrell understand that the labourtheory gives you a measuring stick against which both market interactions and non-market ones can be compared, and a way of calibrating the transition. \nThey see the planning process as similar to a modular computer program. It would collate the demands of consumers and producers; work out the cost and resources needed to meet them; formulate targets; calculate in advance the resource implications; check the feasibility of the plan; and then instruct producers and suppliers of services to hit the targets.23 \n \nBut unlike the Russian left of the 1920s, Cockshott and Cottrell don’t see the plan as provisional, or something for the state sector alone to execute; it has to be drawn up and tested in detail, down to enterprise level and individual products. \n \nOnce you remove the market, they argue, there are no other signals for the boss of a factory, or care home, or coffee bar to rely on. They have to know exactly what they’re supposed to be producing. \nTheirs, in other words, is the methodology for a completely prescriptive plan, as imagined (and ridiculed) by Trotsky in the 1930s."}
{"text": "Historically, of course, sophisticated planning at this level is something the Soviet Union never achieved: by the 1980s there were 24 million different products in the USSR but the entire planning apparatus could track the price and quantity of only 200,000 of them, and the actual central plan just 2,000. As a result, factories met the targets for the small number of goods they were supposed to make, and fulfilled all other requests chaotically or not at all.24 \n \nIn Cockshott and Cottrell’s model, money exists in the form of ‘labour tokens’ which are paid to everybody according to the amount of labour they do, minus a flat tax to pay for state services. This allows for consumer choice. Where supply and demand for a product get out of kilter, the central planners adjust the price to achieve a short-term rebalancing. Then, over a longer period, they compare the prices commanded by a sector, or production unit, to the actual amount of labour it is doing. In the next round of the plan, they boost production in the areas where prices are higher than the labour used and cut them where lower. Planning is ‘iterative’; it is adjusted constantly. But it is not mere trial and error: Cockshott and Cottrell believe the inputs and outputs can be calculated in advance, and they propose a detailed algorithm to do so. \n \nThe computing challenge is, first, to calculate what \n\n \n207"}
{"text": "207\n\nthe value of an hour’s labour should be. That is – how much work is going into each product, as listed on a giant spreadsheet. The researchers argue this is doable with a supercomputer, but only if it uses dataprocessing techniques that prioritize the most relevant information. \n \nFor Cockshott and Cottrell, working out the value of an hour’s labour is the hard part. The plan itself – the allocation of resources – is an easier calculation to do, because you do not run the program blind. You ask it feasible questions such as: how much of a product is going to be sold this year; how much of the various inputs do we normally use; what’s the seasonal variation, what’s the expected demand, how much should we order within the boundaries of past experience? \nThey conclude: \n‘With modern computers, one could envisage computing an updated list of labor values daily and preparing a new perspective plan weekly – somewhat faster than a market economy is able to react.’25 \n \nIn an ambitious application of these principles, \nCockshott and Cottrell proposed an outline for a planned economy in the European Union. They explained not just how you would calculate the plan, but also how you would have to restructure the economy to implement it. And it is here that the assumptions behind their methodology become clear: for all their dislike of what went wrong in the 1930s,"}
{"text": "this is still a form of cyber-Stalinism. \n \nIn their model, the de-marketization of Europe would be driven not primarily by nationalization, but by reforming the monetary system so that money began to reflect labour value.26 Banknotes would be overprinted with a ‘labour time figure’, allowing people to see the mismatch between what they were being paid for their labour and what they were being charged for products. Over time, the authors expect people to choose products closer to their true value; consumer choice becomes a mechanism for squeezing profit out of the system. A law banning exploitation would allow workers to claim against excess profit-making; the final aim being to eradicate profit altogether. Banking would effectively cease to be a means of building up capital, which would be done by the state, using direct taxation. The finance industry would be wiped out. \n \nThe huge service Cockshott and Cottrell perform here is not the one they intend. They show that to fully plan an early-twenty-first-century developed economy, it would have to be stripped of its complexity, see finance removed completely, and have radical behavioural change enforced at the level of consumption, workplace democracy and investment. \n \nWhere the dynamism and innovation would come \n\n \n208"}
{"text": "from is not addressed. Nor how the vastly enlarged cultural sector would come in. In fact, the researchers make a strong case that, because of its decreased complexity, a planned economy would need fewer calculations than a market one. \n \nBut that’s the problem. In order for the plan to work, society in this project has to go back to being \n‘plannable’. Workers interface with every aspect of \nCockshott and Cottrell’s plan via ‘their’ workplace – so what happens to the precarious worker with three jobs; or the single mum doing sex work on a web cam? They can’t exist. Likewise, the financial complexity that has come to characterize modern life has to disappear – and not gradually. There can be no credit cards in this world; no payday loans; probably a much-reduced e-commerce sector. And of course there are no network structures in this model and no peer-produced free stuff. \n \nThough the researchers decry the dogmatic idiocy of \nSoviet planning, their world view remains that of a hierarchical society, of physical products, of a simple system where the pace of change is slow. The model they’ve produced is the best demonstration yet of why any attempt to use state planning and market suppression as a route to postcapitalism is closed. \n \nFortunately, another route has opened up. To follow it we must exploit a granular, spontaneous microprocess, not a plan. Our solution must map comfortably on to a world of networks, info-goods, complexity and exponential change. \n \nOf course, on the route to postcapitalism, we will have need of planning. Large parts of the capitalist world are effectively planned already – from urban design and construction projects through to the integrated supply chains of a large supermarket. It is the advance in processing power, the use of big data and the digital tracking of individual objects and components – using barcodes or RFID tags – that make this possible. That part of our project which requires planning would be well equipped because of this."}
{"text": "But the nature of modern society alters the problem. \nIn a complex, globalized society, where the worker is also the consumer of financial services and microservices from other workers, the plan cannot outdo the market unless there is a retreat from complexity and a return to hierarchy. A computerized plan, even if it measured everything against labour values, might tell the shoe industry to produce shoes, but it could not tell Beyoncé to produce a surprise album marketed only via social media, as she did in 2013. \nNor would the plan be concerned with the most interesting thing in our modern economy: free stuff. \nSuch a plan would see time spent curating a \nWikipedia page, or updating Linux, exactly the same"}
{"text": "209\n\nway as the market sees it: wasteful and incalculable. \n \nIf the rise of the networked economy is beginning to dissolve the law of value, planning has to be the adjunct of something more comprehensive. \n \nAndré Gorz once wrote that the source of capitalism’s superiority to Soviet socialism was its ‘instability, its diversity … its complex multiform character, comparable to that of an ecosystem, which continually triggers new conflicts between partially autonomous forces that can neither be controlled nor placed once and for all in the service of a stable order’.27 \n \nWhat we’re trying to build should be even more complex, more autonomous and more unstable. \n \nBut change from one economic system to another takes time. If the postcapitalism thesis is right, what we’re about to live through will be a lot more like the transition from feudalism to capitalism than the one the Soviet planners envisaged. It will be long; there will be confusion; and in the process the very concept of an ‘economic system’ will have to be redefined. \n \nAnd that’s why, whenever I want to stop myself being too Marxist about the future, I think about \nShakespeare."}
{"text": "BIG CHANGE: SHAKESPEARE VS MARX \n \nIf you could watch Shakespeare’s history plays backto-back, starting with King John and ending with \nHenry VIII, it would at first sight seem like a Netflix drama series without a central plot: murders, wars and mayhem – all set within an apparently meaningless squabble between kings and dukes. But once you understand what a ‘mode of production’ is, the meaning becomes clear. What you are watching is the collapse of feudalism and the emergence of early capitalism. \n \nThe mode of production is one of the most powerful ideas to come out of Marxist economics. It influenced a wide range of historical thinkers, and has come to shape our view of the past. Its starting point is the question: what is the prevailing economic system based on? \n \nFeudalism was a system based on obligation: peasants were obliged to hand part of their produce to the landowner and do military service for him; he in turn was obliged to provide the king with taxes, and supply an army on demand. In the England of \nShakespeare’s history plays, however, the mainspring of that system had broken down. By the time Richard III was slaughtering his rivals in real life, the power network based on obligation had been polluted by money: rents paid in money, military \n\n \n210"}
{"text": "210\n\nservice paid for with money, wars fought with the aid of a cross-border banking network stretching to \nFlorence and Amsterdam. Shakespeare’s kings and dukes killed each other because money had made all power based on obligation susceptible to being overthrown. \n \nShakespeare managed to get to the essence of it long before the words ‘feudalism’ and ‘capitalism’ were even invented. The signal difference between his history plays and the comedies and tragedies is that the latter depict the contemporary society his audience lived in. In the comedies and tragedies we are suddenly in a world of bankers, merchants, companies, mercenary soldiers and republics. The typical setting for these plays is a prosperous trading city, not a castle. The typical hero is a person whose greatness is essentially bourgeois and self-made, either through courage \n(Othello), humanist philosophy (Prospero) or knowledge of the law \n(Portia in The Merchant of Venice). \n \nBut Shakespeare had no clue about where this was going to lead. He saw what this new kind of economy was doing to the human character: empowering us with knowledge, yet leaving us susceptible to greed, passion, self-doubt and power-craziness on a new scale. But it would be another 150 years until merchant capitalism, based on trade, conquest and slavery, paved the way for industrial capitalism."}
{"text": "If you interrogate Shakespeare through his texts, and ask him: ‘what is between the past and the time you’re living in?’, the implicit answer is ‘ideas and behaviour’. Human beings value each other more; love is more important than family duty; human values like truth, scientific rigour and justice are worth dying for – far more so than hierarchy and honour. \n \nShakespeare is a great witness to the moment when one mode of production begins to falter and another begins to rise. But we also need Marx. In a materialist view of history, the difference between feudalism and early capitalism is not just ideas and behaviours. \nChanges in the social and economic system are critical. And at root, the change is driven by new technologies. \n \nFor Marx, a mode of production describes a set of economic relationships, laws and social traditions that form the underlying ‘normal’ of a society. In feudalism, the concept of lordly power and obligation pervaded everything. In capitalism, the equivalent force is the market, private property and wages. To understand a mode of production, another revealing question is: ‘what reproduces itself spontaneously?’ \nIn feudalism, it is the concept of fealty and obligation; in capitalism, it is the market. \n \n\n \n211"}
{"text": "211\n\nAnd here’s where the mode of production concept gets challenging: the changes are so huge that we are never comparing like with like. So when it comes to the economic system that replaces capitalism, we should not expect it to be based on something as purely economic as the market, nor on something as clearly coercive as feudal power. \n \nFor Marx, the modes of production concept led to a strict historical sequence: there are various precapitalist forms of society, where the rich get rich through legally authorized violence; then there is capitalism, where the rich get rich through technical innovation and the market; finally there is communism, where the whole of humanity gets richer because there is abundance instead of scarcity. \nThat sequence is open to criticism from two angles. \nFirst, it can read like a quasi-mythology: human destiny looks pre-programmed to happen in three logical stages. Second, when used by historians looking backwards, it can lead to the application of simple labels to complex societies, or to imputing economic motives that simply didn’t exist. \n \nBut if we avoid the myth of inevitability and assert simply, ‘there must come a time when there is relative abundance, compared to the scarcity that has driven all previous economic models’, then Marx was only saying the same thing as Keynes said in the early 1930s: one day there will be enough goods to go \n\naround and the economic problem will be solved. ‘For the first time since his creation,’ Keynes wrote, ‘man will be faced with his real, his permanent problem – how to use his freedom from pressing economic cares \n… to live wisely and agreeably and well.’28"}
{"text": "In fact, this three-phase view of world history is supported by data we now possess (and that Marx and Keynes didn’t) on population and GDP. Until around the year 1800, only Western Europe experienced a tangible rise in GDP per person, mainly after the conquest of the Americas; then, with the \nIndustrial Revolution, per person growth took off spectacularly in Europe and America until around \n1950, when its rate of acceleration increased again. \nToday, as the graph above shows, GDP per person rates are rising all across the world. The stage where all the lines go close to vertical is the one Keynes and \nMarx allowed themselves to imagine – and so should we.29 \n \n\n \n212\n\nDRIVERS OF TRANSITION \n \nWhat caused feudalism to collapse and capitalism to rise? Naturally that’s the subject of a gigantic historical debate. But if we think the transition to postcapitalism is going to be of a similar magnitude, then there are lessons to learn about the interplay between internal and external factors; the role of technology versus the importance of ideas; and why transitions are so hard to understand when you’re in the middle of them. \n \nArmed with new knowledge, from geneticists and epidemiologists as well as social historians, we can list four probable causes for the end of feudalism. \n \nUp to about 1300, feudal agriculture had been dynamic, raising GDP per head in Western Europe faster than anywhere else. But famines, beginning in the 1300s, signalled a decline in the efficiency of the feudal systems of land use: productivity could not keep up with population growth. Then, in 1345, the \nEnglish king Edward III defaulted on his country’s debts, wiping out the Florentine bankers who had lent him the money. Though containable, this was just one symptom of a general malaise, and a warning that crisis in one part of feudal Europe might spread to all parts. \n \nIn 1347 the Yersinia pestis bacillus hit Europe. By 1353,"}
{"text": "the Black Death had killed at least a quarter of \nEurope’s population.30 For those who lived through it, the experience was spiritually transformative – like witnessing the end of the world. Its economic impact was stark: the supply of labour collapsed. Suddenly farm workers, who had been the lowest of the low, could command higher wages. \n \nOnce the plague was over a surge of economic struggles broke out – peasant revolts in France and \nEngland, worker rebellions in the key manufacturing towns of Ghent and Florence. Historians call this the \n‘general crisis of feudalism’. Though the revolts failed, the economic balance was now tipped in favour of the urban worker and the peasant. \n‘Agricultural rents collapsed after the Black Death and wages in the towns soared to two and even three times the levels they had held,’ according to historian \nDavid Herlihy.31 \n \nWith wool prices high, many landowners switched from crops to sheep pasture – and unlike wheat, wool was for trading, not consuming. The old tradition of peasants being forced to do military service was replaced increasingly by cash-based mercenary warfare. And with workers scarce, labour-saving devices began to be invented. \n \nBasically, the rat that brought the Black Death into \nCadiz in 1347 triggered an external shock that helped \n\n \n213"}
{"text": "213\n\nto collapse an internally weakened system. \n \nThe second driver of change was the growth of banking. Banking had already become the sure-fire way to amass a fortune in the undocumented space between the official classes of feudalism: nobles, knights, gentry, clerks, etc. The Medicis created a transnational super-company in the fifteenth century, and the Fugger family of Augsburg overtook them once their influence declined. \n \nBanking does not just systematically inject credit into feudal society, it injects an alternative network of power and secrecy. The Fugger and Medici families wielded unofficial leverage over kings through business – even as their activities were seen as borderline un-Christian. Everyone involved connived in the creation of a subtextual form of capitalism within the officially feudal economy. \n \nThe third big driver of capitalism’s takeoff was the conquest and pillage of the Americas, beginning in \n1503. This created a flow of money to non-aristocrats way in excess of anything generated internally by the market growing, organically, within late feudalism. \nIn a single load, the conquistadores stole 1.3 million ounces of gold from Peru. The huge amount of wealth imported into early modern Europe boosted market forces, craft manufacturing and banking. And it strengthened the power of monarchic states over the"}
{"text": "old independent towns and the now impoverished dukes in their castles. \n \nFinally, there was the printing press. Gutenberg put the first one to use in 1450. In the following fifty years 8 million books were printed – more than all the scribes of Christendom had managed to produce since Roman times. Elizabeth Eisenstein, the great social historian of printing, points out the revolutionary nature of the print-shop itself: it brought together scholars, priests, authors and metalworkers into a business environment that no other social situation within feudalism could have created. \nPrinted books established checkable knowledge and authorship. They fuelled the rise of \nProtestantism, the scientific revolution and humanism. If the medieval cathedral was full of meaning – an encyclopaedia in stone – printing destroyed the need for it. Printing transformed the way human beings think.32 The philosopher Francis \nBacon wrote in 1620 that printing, gunpowder and the compass ‘have changed the whole face and state of things throughout the world’.33 \n \nIf we accept the four-factor account given above, the dissolution of feudalism is not primarily a technology story. It is a complex interplay between failing economics and outside shocks. \nThese new technologies would have been useless without a new way of thinking and the external disruptions that \n\n \n214"}
{"text": "214\n\nallowed new behaviours to flourish. \n \nWhen we look at the possibility of transition beyond capitalism, we have to expect a similar complex interplay between technology, social struggle, ideas and external shocks. But our minds reel from the scale of it; just as they do when shown the size of our galaxy in the universe. We have a fatal tendency to push the dynamics of transition into simple categories and simple chains of cause and effect. \n \nThe classic Marxist explanation of what destroyed feudalism was ‘its contradictions’: the class struggle between peasant and nobility.34 For later materialist historians, however, the emphasis was on the failure and stagnation of the old system, giving rise to a \n‘general crisis’. Perry Anderson, the New Left historian, drew an important general conclusion from this: that the key symptom of a mode of production transition is not the vigorous eruption of the new economic model. ‘On the contrary, the forces of production typically tend to stall and recede within the existent relations of production.’35 \n \nWhat are the other general lessons we might draw? \n \nFirst, that different modes of production are structured around different things: feudalism was an economic system structured by customs and laws about obligation. Capitalism was structured by"}
{"text": "something purely economic: the market. We can predict from this that postcapitalism – whose precondition is abundance – will not simply be a modified form of a complex market society. But we can only begin to grasp at positive visions of what it will be like. \n \nI don’t mean this as a cop-out: the general economic parameters of a postcapitalist society by, for example, the year 2075 will be clear from the next chapter. But if such a society is structured around human liberation, not economics, unpredictable things will begin to shape it. Maybe, for instance, the most obvious thing to the Shakespeare of 2075 will be the total upheaval in gender relationships, or sexuality, or health. Maybe there will not even be any playwrights: maybe the very fabric of the media we use to tell stories will change – just as it did for \nShakespeare’s generation when the first public theatres were built. \n \nMarxism, with its insistence on the proletariat as the driver of change, tended to ignore the question: how will humans have to change in order for postcapitalism to emerge? Yet if we study the transition from feudalism to capitalism it’s one of the most obvious issues. \n \nThink of the difference between, say, Horatio in \nShakespeare’s Hamlet and a character like Daniel \n\n \n215"}
{"text": "215\n\nDoyce in Dickens’s Little Dorrit. Both are secondary characters for the hero to use as a sounding board, both carry around with them a characteristic obsession of their age: Horatio is obsessed with humanist philosophy, Doyce is obsessed with patenting his invention. There can be no character like Doyce in Shakespeare; at best he would get a bit part as a working-class comic figure. Yet, by the time \nDickens described Daniel Doyce, all his readers would have known somebody like him. Just as Shakespeare could not have imagined Doyce, so we too cannot imagine the kind of human beings society will produce once economics is no longer central to life. \n \nLet’s restate what we know about the way the last transition happened and spell out the parallels. \n \nThe feudal model of agriculture collided first with environmental limits and then with a massive external shock – the Black Death. After that, there was a demographic shock: too few workers for the land, which raised their wages and made the old feudal obligation system impossible to enforce. The labour shortage also made technological innovation necessary. The new technologies that underpinned the rise of merchant capitalism were the ones that stimulated commerce (printing and accountancy), the creation of tradable wealth (mining, the compass and fast ships) and productivity (mathematics and the scientific method)."}
{"text": "Present throughout the whole process is something that looks incidental to the old system – money and credit – but which is destined to become the basis of the new system. Many laws and customs are actually shaped around ignoring money; in high feudalism credit is seen as sinful. So when money and credit burst through the boundaries and create a market system, it feels like a revolution. Then, the new system gains further energy from the discovery of a virtually unlimited source of free wealth in the \nAmericas. \n \nA combination of all these factors took a set of people who had been persecuted or marginalized under feudalism – humanists, scientists, craftsmen, lawyers, radical preachers and bohemian playwrights like \nShakespeare – and put them at the head of a social transformation. At key moments, though tentatively at first, the state switched from hindering the change to promoting it. \n \nThere won’t be exact parallels in the transition to postcapitalism but the rough parallels are there. \n \nThe thing that is corroding capitalism, barely rationalized by mainstream economics, is information. The equivalent of the printing press and the scientific method is information technology and its spillover into all other forms of technology, from \n\n \n216"}
{"text": "216\n\ngenetics to healthcare to agriculture to the movies. \n \nThe modern equivalent of the long stagnation of late feudalism is the stalled fifth Kondratieff cycle, where instead of rapidly automating work out of existence, we are reduced to creating bullshit jobs on low pay, and many economies are stagnating. \n \nThe equivalent of the new source of free wealth? It’s not exactly wealth: it’s the externalities – the free stuff and wellbeing generated by networked interaction. It is the rise of non-market production, of un-ownable information, of peer networks and unmanaged enterprises. The internet, says French economist Yann Moulier-Boutang, is ‘both the ship and the ocean’ for the modern-day conquest of a new world. In fact, it is the ship, the compass, the ocean and the gold. \n \nThe modern-day external shocks are clear: energy depletion, climate change, ageing populations and migration. They are altering the dynamics of capitalism and making it unworkable in the long term. They have not yet had the same impact as the \nBlack Death – but any financial collapse could easily wreak havoc on the highly fragile urban societies we’ve created. As Katrina demonstrated in New \nOrleans in 2005, it does not take the bubonic plague to destroy social order and functional infrastructure in a modern city."}
{"text": "Once you understand the transition in this way, the need is not for a supercomputed Five Year Plan, but for a gradual, iterative and modular project. Its aim should be to expand those technologies, business models and behaviours that dissolve market forces, eradicate the need for work and progress the world economy towards abundance. That is not to say we can’t take urgent action to mitigate risk, or address burning injustices. But it does mean that we have to understand the difference between strategic goals and short-term actions. \n \nOur strategy should be to shape the outcome of the process that has begun spontaneously so that it becomes irreversible and delivers socially just outcomes as quickly as possible. This will involve a mixture of planning, state provision, markets and peer production. But space must also be left for the modern equivalents of Gutenberg and Columbus. And for the modern Shakespeare. \n \nMost twentieth-century leftists believed that they did not have the luxury of a managed transition. It was an article of faith for them that nothing of the coming system could exist within the old one – though, as I’ve shown, the workers always held the desire to create an alternative life despite capitalism. \nAs a result, once the possibility of a Soviet-style transition disappeared, the modern left became \n\n \n217"}
{"text": "217\n\npreoccupied simply with opposing things: the privatization of healthcare, the reduction of union rights, fracking – the list goes on. \n \nToday we have to relearn to do positive things: to build alternatives within the system; to use governmental power in a radical and disruptive way; and to focus all our actions towards the transition path – not the piecemeal defence of random elements of the old system. \n \nThe socialists of the early twentieth century were absolutely convinced that nothing preliminary was possible within the old system. ‘The socialist system,’ \nPreobrazhensky once insisted categorically, ‘cannot be built up molecularly within the world of capitalism.’36 \n \nThe most courageous thing an adaptive left could do is to abandon that conviction. It is entirely possible to build the elements of the new system molecularly within the old. In the cooperatives, the credit unions, the peer-networks, the unmanaged enterprises and the parallel, subcultural economies, those elements already exist. We have to stop seeing them as quaint experiments; we have to promote them with regulation just as vigorous as that which capitalism used to drive the peasants off the land or destroy handicraft work in the eighteenth century. \n \n\nFinally, we have to learn what’s urgent, and what’s important, and that sometimes they do not coincide. \n \nIf it were not for the external shocks facing us in the next fifty years, we could afford to take things slowly: the state, in a benign transition, would act as the main facilitator of change through regulation. But the enormity of the external shocks means some of the actions we take will have to be immediate, centralized and drastic. \n \n \n\n \n218"}
{"text": "218\n\n9 The Rational Case for Panic \n \nWherever I go, I ask questions about economics – and get answers about climate. In 2011 in the Philippines, \nI met landless farmers living in rural slums. What had happened? ‘The typhoons,’ came the answer. ‘With more typhoons the rice doesn’t grow as well. There are not enough days of sunshine between planting and harvesting.’ \n \nIn Ningxia Province, China, walled off from the Gobi desert by barren mountains, I met sheep farmers who’d become reliant on chemical pellets as the grassland died around them. When, back in 2008, scientists trudged the mountains to find out what had happened to the 144 springs and mountain streams marked on the map, they reported: ‘With climate change and deterioriation of the environment, the southern mountainous areas have no springs and no mountain streams.’1 \n \nIn New Orleans, in 2005, I watched the social order of an already fragile modern city, in the richest country in the world, disintegrate. The proximate cause was a hurricane; the underlying problem was the failure of the city’s infrastructure to deal with a change in weather patterns, and the inability of the povertystricken social and racial structure of the city to survive the blow."}
{"text": "There’s a pointless argument between economists and ecologists over which crisis is more important – the ecosphere or the economy? The materialist answer is that their fates are interlinked. We know the natural world only by interacting with it and transforming it: nature produced us that way. Even if, as some supporters of ‘deep ecology’ argue, the earth would be better off without us, it is to us that the task of saving it falls. \n \nIn the world of suits and climate summits, a complacent calm rules. The focus is on scenarios for \n‘what will happen’, the climate catastrophe that awaits if we allow global temperatures to rise by more than two degrees Celsius above pre-industrial levels. But in the edge-places of the world the catastrophe is happening already. If we listened to those whose lives are being destroyed by floods, deforestation and encroaching deserts, we would better understand what is coming: the total disruption of the world. \n \nThe IPCC’s fifth report, published in 2013, states unequivocally that the planet is warming. ‘Since the \n1950s,’ say the world’s most respected climate scientists, ‘many of the observed changes are unprecedented over decades to millennia. The atmosphere and ocean have warmed, the amounts of snow and ice have diminished, [the] sea level has risen, and the concentrations of greenhouse gases \n\n \n219"}
{"text": "219\n\nhave increased.’2 The IPCC is confident that this is primarily caused by human beings using carbon to fuel economic growth – so much so that in this report it upgraded from ‘likely’ to ‘very likely’ the probability of hotter temperatures, more frequent hot days and more frequent heatwaves being caused by humans. Scientists do not use such terms lightly; they are the equivalent of a qualitative increase in their degree of certainty. \n \nBecause our ecosystem is so complex, we can’t trace every disruption of the climate to a human cause with 100 per cent certainty. But we can, says the \nIPCC, be fairly certain that extreme weather – hurricanes, floods, typhoons, droughts – will increase in the second half of the century. \n \nIn its 2014 update, the IPCC warned unequivocally: failure to stop the rise in carbon emissions would increase the likelihood of ‘severe, pervasive and irreversible impacts for people and ecosystems’. This, remember, is from a report by scientists. They do not sign off on words like ‘severe, pervasive and irreversible’ before weighing them carefully. \n \nIf you’re a mainstream economist, what’s coming will feel like an ‘exogenous shock’, an extra source of chaos within an already chaotic situation. For peasants in the Philippines, African-Americans in \nLouisiana and the people of Ningxia Province, the"}
{"text": "shock is already happening. \n \nClimate policymakers and NGOs have produced numerous scenarios for what we need to do to stop it. \nBut while they model the earth as a complex system, they tend to model the economy as a simple machine, with inputs/outputs, an energy requirement and a rational controlling hand – the market. When they speak of ‘transition’, they mean the phased evolution of energy policy towards burning less carbon, using a modified market mechanism. \n \nBut the economy itself is complex; just like the weather during the hurricane season, it is prone to reactions that accelerate uncontrollably and to complex feedback loops. Like the climate, the economy moves through a mixture of long- and short-term cycles. But, as I have shown, these cycles lead to mutations and ultimately to breakdown over timescales of fifty to 500 years. \n \nIn this book, I’ve avoided ‘building in’ the climate crisis until now. I wanted to show how the clash between info-tech and market structures is, on its own, driving us towards an important turning point. \nEven if the ecosphere was in a steady state, our technology would still be pushing us beyond capitalism. \n \nBut industrial capitalism has, in the space of 200 \n\n \n220"}
{"text": "220\n\nyears, made the climate 0.8 degrees Celsius hotter, and is certain to push it two degrees higher than the pre-industrial average by 2050. Any project to move beyond capitalism has to shape its priorities around the urgent challenge of climate change. Either we react in time and confront it in a relatively orderly way, or we don’t – and disaster follows. \n \nIt has become common to laugh at the absurdities of the climate-change deniers, but there is a rationality to their response. They know that climate science destroys their authority, their power and their economic world. In a way, they have grasped that if climate change is real, capitalism is finished. \n \nThe real absurdists are not the climate-change deniers, but the politicians and economists who believe that the existing market mechanisms can stop climate change, that the market must set the limits of climate action and that the market can be structured to deliver the biggest re-engineering project humanity has ever tried. \n \nIn January 2014, John Ashton, a career diplomat and formerly the \nBritish government’s special representative on climate change, delivered the blunt truth to the 1 per cent: ‘The market left to itself will not reconfigure the energy system and transform the economy within a generation.’3"}
{"text": "According to the International Energy Agency, even if all the announced emissions-reduction plans, all the carbon taxes and all the renewables targets are achieved – that is, if consumers don’t revolt against higher taxes, and the world does not de-globalize – then CO2 emissions will still rise by 20 per cent by \n2035. Instead of limiting the warming of the earth to only a two-degree increase, the temperature will rise \n3.6 degrees.4 \n \nFaced with a clear warning that a 4.5-billion-year-old planet is being destabilized, those in power decided that a 25-year-old economic doctrine held the solution. They resolved to incentivize lower carbon use by rationing it, taxing it and subsidizing the alternatives. Since the market is the ultimate expression of human rationality, they believed it would spur the correct allocation of resources to meet the target of the two-degree cap. It was pure ideology and it has been proved plain wrong. \n \nTo remain under the two-degree threshold, we – as a global population – must burn no more than 886 billion tonnes of carbon between the years 2000 and \n2049 (according to the International Energy Agency). \nBut the global oil and gas companies have declared the existence of 2.8 trillion tonnes of carbon reserves, and their shares are valued as if those reserves are burnable. As the Carbon Tracker Initiative warned investors: ‘they need to understand that 60–80% of \n\n \n221"}
{"text": "coal, oil and gas reserves of listed firms are unburnable’5 – that is, if we burn them, the atmosphere will warm to a catastrophic degree. \n \nYet rising energy prices are a market signal. They tell energy firms that it’s a good idea to invest in new and more expensive ways of finding carbon. In 2011, they invested \n$674 billion on exploration and development of fossil fuels: tar sands, fracking and deep-sea oil deposits. Then, as global tensions increased, Saudi Arabia decided to collapse the price of oil, with the aim of destroying America’s new hydrocarbon industries, and in the process bankrupting Putin’s Russia. \n \nThis, too, acted as a market signal to American drivers: buy more cars and do more miles. Clearly, somewhere, the market as a signalling mechanism has gone wrong. \n \nLook at it as an investment problem: either the global oil and gas companies are really worth much less than their share prices indicate, or nobody believes we’re going to cut our carbon use. The stock market valuations of the top 200 carbon burners totals $4 trillion; much of that could be lost if we persuade ourselves to stop burning carbon. This is not just scaremongering by excitable climate NGOs. In 2014 the governor of the Bank of England, Mark Carney, warned the world’s insurance giants that if the twodegree target is significantly breached it would \n‘threaten the viability of your business model’.6 \n \nThe lesson is: a market-led strategy on climate change is utopian thinking. \n \nWhat are the obstacles to a non-market-led strategy? \nFirst, the lobbying power of the carbon burners. \nBetween 2003 and 2010, climate-denial lobby groups received $558 million from donors in the USA. \nExxonMobil and the ultra-conservative \nKoch \nIndustries were major donors until 2007, when there was a tangible shift to funds channelled through anonymous\n third\n parties,\n under\n pressure\n of\n journalistic scrutiny.7 The outcome? The world spends an estimated $544 billion on subsidizing the fossil fuel industry.8"}
{"text": "journalistic scrutiny.7 The outcome? The world spends an estimated $544 billion on subsidizing the fossil fuel industry.8 \n \nBut that’s just the most obvious part of climate lunacy. After the failure to agree a global path to the two-degree target at the 2009 Copenhagen Summit, energy companies realigned their efforts in order to pressure national governments for specific outcomes, always with the aim to slow the introduction of carbon targets, or to exempt specific firms. \n \nYet strong, positive action can work. In Germany, the sudden shutdown in 2011 of the nuclear programme after Fukushima, combined with heavy investment in renewable energy, has done to the power utilities"}
{"text": "222\n\nwhat any hard application of carbon targets would do to market forces. It has shattered them. \n \nIn the German system, wind, solar and other renewable generators get the first opportunity to supply energy. If there’s sun, and a healthy breeze, as there was on 16 June 2013, they can generate half of all demand. On that day, the gas and coal producers – who cannot easily adjust the output of their power stations, only switch them on and off – were forced to pay the German electricity grid €100 per megawatt to take unwanted electricity off their hands. The price of carbon energy had gone negative. As The Economist magazine put it: ‘For established utilities … this is a disaster … you cannot run a normal business, in which customers pay for services according to how much they consume, if prices go negative.’9 \n \nIn many countries, energy policy is paralysed – not just by the lobbying power of oil and gas, but also by the difficulty of forcing behaviour change using market forces – eg. higher prices – rather than by undertaking a rational redesign of the whole system. \n \nFor the advocates of green capitalism, it is easier to imagine the end of the world than to imagine a nonmarket, low-carbon economy. \n \nSo we need to imagine better."}
{"text": "HOW TO AVERT CLIMATE DISASTER \n \nClimate science tells us that, in order to keep the temperature rise to around two degrees, we need to halve the amount of CO2 we burn by 2050. The IEA spelled out the importance of the timing: ‘If emissions do not peak by around 2020 and decline steadily thereafter, achieving the needed 50% reduction by 2050 will become much more costly. In fact, the opportunity may be lost completely.’10 The later emissions peak, the harder it is to halve them. \n \nIn response, various campaigns and research units have designed scenarios to show technically how this \n50 per cent reduction might be achieved. Though they all differ as to the mix of alternative energy types and the way they model energy efficiency, they have one thing in common: nearly all of these scenarios conclude that it will be cheaper in the long term to go low carbon, than not. \n \nThe IEA’s Blue Map Scenario, which halves CO2 emissions by 2050, sees the world spending $46 trillion more on energy investments than it would if nothing changed. But because the scenario involves burning less fuel, even by the most conservative estimate it still saves $8 trillion. \n \nGreenpeace, whose Energy Revolution Scenario is taken as a reference point in the wider industry \n\n \n223"}
{"text": "223\n\ndebate, wants to achieve the target with no new nuclear power plants and less emphasis on carbon capture and storage, so that by 2050 85 per cent of all energy is produced from wind, wave, solar and biomass technologies. Even here, however, with much higher upfront investment costs and a bigger social change, the world saves money in the end.11 In all the scenarios where carbon burning is halved, there is a spin-off benefit because the transition creates new jobs. Building and maintaining machines to generate electricity from wave, wind and solar power is a more technologically advanced solution than burning gas or coal. \n \nSaving the planet, then, is technologically feasible and economically rational, even when measured in cash terms. What stands in the way is the market. \n \nThis is not to say we have achieved nothing. If you discount China – which distorted the global figures by building hundreds of coal-fired power plants in the 2000s – the amount of generating capacity coming online from renewables outstripped that from fossil fuels in 2009. This is a clear signal that state intervention into the market – through financial incentives for renewables and targets for reduced carbon emissions – can work. \n \nThe problem is, first, that the market-led transition is too slow and too vulnerable to pressure from"}
{"text": "consumers (who naturally want cheap energy) and from fossil-fuel producers. Secondly, as political pressure on governments rises, energy turns into geopolitics. Germany’s move against nuclear energy came at the cost of giving Russia the power to hold the German economy to ransom during the Ukraine crisis. America’s turn to fracking – in addition to its environmental impacts – altered the global balance of power so significantly that Saudi retaliation has in the space of a year collapsed the price of oil by more than half. \n \nSeen against the rising geopolitical tensions, the prospects for a deal at the COP (Conference of \nParties) in Paris, in December 2015, do not look positive. More and more, the climate talks conducted in these conferences come to resemble the peace treaties that paved the way to the Second World War. \n \nMeanwhile even radicals in the environmental movement are confused about markets. Greenpeace, for example, compares China with Europe as follows: \nChina’s determination to fuel economic growth with coal boosted emissions, while privatization in Europe and the USA drove their switch to gas, which is less harmful than coal. This they see as proof that a market achieves better carbon outcomes than centralized control.12 \n \nHowever, to meet the critical emissions targets we \n\n \n224"}
{"text": "224\n\nare going to have to use some centralized control. \nGovernments – at state and regional level – will need to take control, and probably ownership, of all big carbon producers. As the energy distribution grid becomes ‘smart’, using technology to predict and balance supply with demand, it makes sense for the grid to be a public resource. \n \nIf a state-influenced price mechanism can’t achieve the right mix of investment in renewables, nuclear energy and residual carbon burners, then it will have to be done using state ownership, direct control and targets. This is the ultimate conclusion we have to draw from John Ashton’s comments quoted above: if the market is not working then, given the urgency, state allocation must be tried. \n \nTechnically, if you use planning rather than market incentives, it will be easier to create a mix of ‘base load’ power generated by nuclear and cleaner carbon, with the rest coming from renewables: according to scenarios from Greenpeace to the IEA and other variants, that is what is needed to achieve the twodegree target. \n \nThe attempt to create a non-market economy and a low-carbon system are clearly interdependent. But while there are many routes to a postcapitalist economy, the potential variants of what we can do to address the climate emergency are limited."}
{"text": "There is, in short, a rational case for panic about climate change – and it is compounded when you consider the interrelatedness of climate and the other great uncontrolled variant: population. \n \nA DEMOGRAPHIC TIMEBOMB \n \nBeing old was a privilege denied to most of our ancestors. If you take an urban history tour – whether in Manchester, Chicago or Shanghai – it’s worth remembering, as you peer into the old industrial dwellings, that the life expectancy of those who lived there was forty years or less.13 Go to a steel or mining town, from West Virginia to northern \nChina, and you will see forests of gravestones marking the deaths of working-class men in their fifties – not in the distant past but in the post-1945 era. In the early years of capitalism, it was unsanitary urban life that killed you. In the twentieth century, it was chronic industrial diseases, stress, bad food and pollution. \n \nNow though, we have a new problem: demographic ageing. There are no activists to drop banners from buildings to protest against ageing, there are no ministries for ageing, no prestigious scientific panel or global negotiations. Yet it is potentially as big an external shock as climate change – and its impact will be much more immediately economic. \n\n \n225"}
{"text": "225\n\n \nThe UN’s projections are not disputed. The world’s population, currently above 7 billion, will rise to 9.6 billion by 2050, with almost all growth occurring in the global south. By 2050, there will be more people in developing countries than there are people on earth right now. So the future story of humanity is mainly going to be told in cities like Manila, Lagos and Cairo. \n \nGlobally, the proportion of older people to those of working age will increase. In 1950, 5 per cent of the world’s population was over sixty-five; by the midtwenty-first century it will be 17 per cent. But it’s in the rich world where the problems of ageing will turn into a shock. \n \nHere, the crucial problem is the age-dependency ratio: the number of retired people compared to the number of those of working age. In Europe and Japan, there are currently three workers for every one retired person. By 2050 the ratio will be one-for-one. \nAnd though most developing countries will continue to have mainly young populations, China bucks the trend due to its one-child policy. By 2050 China will be the ‘oldest’ of the big economies in the world, with a projected median age of fifty-three.14 \n \nThe growing age imbalance is irreversible. It’s not just caused by people living longer due to better"}
{"text": "healthcare and higher incomes; the main driver of the imbalance is falling birth rates, as women gain control of their bodies through contraception, and as education, advances in human rights and urbanization give them greater independence. \n \nThe UBS economist George Magnus says rapidly ageing societies ‘present us with an existential threat to the social and economic models we built after \nWorld War Two’.15 \nIn the developed world, demographic change will create stress in three critical areas of economic life: financial markets, public spending and migration. \n \nDuring the post-war boom, private, corporate and state-mandated pension schemes grew massively. \nThough they sometimes included only a minority of the workforce, these schemes – in which savings deducted from wages were matched by company contributions and invested in the stock market – became the mainstay of the financial system. Before globalization, such schemes typically invested in their own country’s debt and in the shares of major companies on their national stock exchange, with a small portion allocated tactically to meet projected needs. With tax breaks on the profits, and mandatory membership in some countries, it was the ultimate form\n of\n what\n Marx\n had\n called\n ‘capitalist\n communism’. \n \n\n \n226"}
{"text": "226\n\nBut in the age of fiat money things changed. The repeated use of interest rate cuts when growth slowed made investing in shares a one-way bet, continually hiking the value of the stock market. The result was that, even as the demographic problem loomed, fund managers calculated that the financial system would still meet its commitments. Some even declared the projections were so positive that it was safe for the employer to take a ‘contribution holiday’ \n– leaving only the workforce to put money in. \n \nThe first country into the boom-bust vortex was \nJapan. The Nikkei 250 index of major companies trebled in value between 1985 and 1990. Then a crash began, and over the next ten years its value halved. \n \nIn the West, with above-average GDP growth in the late 1990s, stock markets surged again. The FTSE rose from 3000 in 1995 to peak at 6930 in December 1999. \nAmerica’s S&P 500 trebled in the same period; \nGermany’s DAX index quadrupled. If you call up these indices’ long-term charts since 2000, you will see a picture of three spiky mountains with steep sides. In the space of fifteen years, share prices have twice gone through boom and bust, with the current recovery – even though fuelled by trillions of confected dollars – pushing them barely above where they peaked in 2000. \n \nThe dotcom crash was the wakeup call. Where they"}
{"text": "could, companies scrambled to reduce their pension liabilities: transferring future pensioners to lower benefits, closing schemes to new workers – and sometimes going bust under the strain. In the search for higher returns on their investments, pension funds now diversified, pushing money into hedge funds, property, private equity and commodities. The aim in all cases was to make up the shortfall. We know the outcome. From the spectacular hedge fund implosions that started the credit freeze of August \n2007 to the commodity price rises that triggered the \nArab Spring, these big institutional investors collectively became – sometimes unwittingly – crucial drivers of instability. \n \nIn the aftermath of the crash, the typical big pension fund invests 15 per cent of its money in alternatives to shares (ie. property or commodities) and lends more than 55 per cent of its money to governments in the form of bonds, which under quantitative easing pay zero or negative interest. \n \nOverall, about $50 trillion is held in pension funds, insurance funds and public pension reserves across the OECD countries, well above their combined annual GDP. For all the reasons surveyed in chapter 1 \n– namely, a busted economic model on life support – the most recent survey describes the risk to that money as \n‘high’ and pension liabilities as \n‘increased’.16 \n\n \n227"}
{"text": "227\n\n \nThe problem is not the current position of this $50 trillion. The problem is that an ageing population means a smaller potential workforce, lower growth and lower output per head. Though the picture varies from one country to the next – with some smaller developed countries such as Norway extremely well provided for – the global situation is bleak: either the retired elderly must live on much less, or the financial system must deliver spectacular returns. \nBut to deliver spectacular returns it must become more global and take more risks. If more pension provision could be moved into the public sphere, paid for with taxation, the impact of this dilemma would be softened. \nInstead, the opposite is happening. \n \nThe second area in which we are certain to face the stress of ageing populations is government debt. An ageing population boosts demand for spending on health, public pensions and long-term care. In 2010, \nStandard \n& \nPoor’s calculated that unless governments across the world reined in public pension provision, their debts, by 2050, would sink the world. \n \nSince then, governments have indeed slashed their pension liabilities: eligibility has been tightened, retirement ages raised and the link to inflation eroded in many countries. When, after this carnage"}
{"text": "of obligations, S&P recalculated the potential damage, it found the median net debt of developed countries was projected to be 220 per cent of GDP by \n2050, with the big developing countries running average debts of 130 per cent. Japan still tops the league in 2050, at 500 per cent (compared to 250 per cent now) and America will be looking at a debt pile three times the current $17 trillion. \n \nIn this projection, demographic ageing is set to make state finances unsustainable all across the developed world. S&P’s analysts predict that by 2050, even with pension cuts, 60 per cent of all countries in the world will have credit ratings below investment grade: it will be suicidal for anybody who does not want to risk losing their money to lend to them. \n \nAre you panicking rationally yet? The scariest bit is coming up. \n \nMore than 50 per cent of all private pension money is currently invested in government debt. Furthermore, typically two-fifths of it is in foreign debt. No matter how safe a company pension fund looks now, if 60 per cent of all countries’ bonds become junk – so that to lend to them becomes a crazy proposition – the private pension system will not survive. \n \nMeanwhile, the social impact of the measures taken to date, says S&P, ‘has already put the relationship \n\n \n228"}
{"text": "228\n\nbetween the state and the electorate under strain and severely tested social cohesion’.17 All over the world, states have ripped up the last part of the implicit deal they made with their citizens during the post-war boom: that either the market or the state would provide a decent living for those in their old age. The impact of this broken promise will be felt over decades, not years. When governments claim they’ve stabilized their finances by raising the retirement age, or de-linking pensions to inflation, it is like congratulating yourself on buying a diet plan. \nThe pain comes in the implementation. \n \nThe end result, as IMF economists put it, is ‘unlikely to be socially and politically sustainable’.18 \n \nWe have not yet considered the impact of migration. \nIn 2013 I travelled to Morocco and Greece to hear the stories of migrants trying to move, illegally, to \nEurope. From Morocco, they were attempting to scale a three-metre-high razor wire fence into the Spanish enclave of Melilla; in Greece, they were enduring months of homelessness as they stalked the ferry ports in search of a ride to northern Europe. The insecurity of their daily lives made them prey to extortion, assault, sexual violence and extreme poverty. At the moment of attempted crossing they often risked death. \n \nI asked them why, in the face of these hostile transit"}
{"text": "routes and the racism they would find in Europe, they were prepared to persist in trying to cross for months or years on end. They were incredulous: it was a stupid question. Compared to the lives they had left behind in the countries they came from, living on a concrete floor in a Tangier slum, or sleeping five to a room in a clandestine bunk-house in Marseilles was unequivocally better. \n \nWhat I saw that summer, though, was nothing compared to what is coming. By 2050, there will be \n1.2 billion more people of working age in the world than today – most of them living in the kind of circumstances those migrants were fleeing. \n \nIn Oujda, Morocco, I met two bricklayers from Niger in their early twenties, squatting on open ground, living on handouts from a mosque. Niger is a country so underdeveloped that you do not often meet its inhabitants on the roadsides of the world. When I talked to them, and looked at the UN’s projections for their country, the scale of what’s coming became clear. \n \nBy 2050, the population of Niger will have grown from its current 18 million to 69 million. Chad, the country they’d come through, will see its population treble, to 33 million. Afghanistan, whose troubles have sent its citizens into the people-trafficking systems that criss-cross Greece, Turkey and Libya, \n\n \n229"}
{"text": "229\n\nwill rise from 30 to 56 million. \n \nA stunning half of all the projected population growth between now and 2050 will take place in just eight countries, six of which are in sub-Saharan \nAfrica (Nigeria, Tanzania, Congo, Ethiopia, Uganda, \nNiger, plus India and the USA).19 To find jobs, people from the population-boom countries will migrate to the cities; the land, as we’ve seen, is already under stress from climate change. In the cities, many will join the world’s slum-dwelling population, which already stands at a billion – and increasing numbers will attempt illegal migration to the rich world.20 \n \nThe World Bank economist Branko Milanovic, surveying the huge and growing inequality in developing countries, calls this a ‘non-Marxian world’ in which location, not class, is responsible for two-thirds of all inequality.’21 His conclusion: ‘either poor countries will become richer or poor people will migrate to rich countries’. \n \nBut for poor countries to become richer, they must break out of the so-called ‘middle-income trap’ – where countries typically develop to a certain point and then stall; both because they have to compete with the old imperial powers and because their corrupt elites strangle the emergence of functional modern institutions. Only thirteen countries out of \n100 labelled ‘middle-income’ in 1960 had become"}
{"text": "high-income by 2012. These were mainly the Asian \nTigers, led by South Korea, which ignored the development regime imposed by the global system and relentlessly built up their own industry and infrastructure with nationalist economic policies. \n \nAs George Magnus of UBS writes, the obstacles are more than economic: ‘It gets progressively more difficult to raise income per head once you are a middle income country, and … doing so is not about drawing lines from spreadsheets, but about the economic benefits generated by continuously evolving, inclusive institutions.’22 But the countries where population growth is biggest are the countries with the most corrupt and inefficient institutions. \n \nIf climate change, demographic ageing and a jobsdrought in the developing world were not interacting with a stagnant, fragile economic model, the problems might be solved separately. But they are. \nAnd the result is likely to place the whole global system under strain, and puts democracy itself in danger. \n \nA GLOBAL ELITE IN DENIAL \n \n‘Ours is essentially a tragic age so we refuse to view it tragically. The cataclysm has happened, we are among the ruins … We’ve got to live, no matter how many skies have fallen.’23 D. H. Lawrence was \n\n \n230"}
{"text": "230\n\ndescribing the English aristocracy after 1918, its ideology shattered, retreating into a world of stately homes and archaic manners. But the description could apply equally well to the modern elite after the catastrophe of \n2008: a financial aristocracy determined to go on living as if the threats outlined above are not real. \n \nIn the late twentieth century, a generation of entrepreneurs, politicians, energy barons and bankers grew up in what felt like a friction-free world. Over the previous century or so, their predecessors had to watch a finely crafted order disintegrate, together with its illusions. From \nImperial France in 1871 right through to the fall of \nVietnam and the collapse of communism, the first lesson of statecraft for those born before 1980 was: bad stuff happens; events can overwhelm you. \n \nBy the year 2000 it felt different. It might not have been the ‘end of history’, but to the generation that built the neoliberal order it seemed as though history had at the very least become controllable. Every financial crisis could be met with monetary expansion, every terror threat obliterated with a drone\n strike.\n The\n labour\n movement\n as\n an\n independent variable in politics had been suppressed. \n \nThe psychological byproduct in the minds of the"}
{"text": "policy elite was the idea that there are no impossible situations; there are always choices, even if some of them turn out to be tough ones. There is always a solution, and it is usually the market. \n \nBut these external shocks should be the alarm call. \nClimate change does not present us with a choice of market or non-market routes to meeting carbon targets. It mandates either the orderly replacement of market economics or its disorderly collapse in abrupt phases. Ageing populations run the risk of tanking the world’s financial markets, and some countries will have to wage a social war on their own citizens just to stay solvent. If that happens it will make what happened in Greece after 2010 look like just a few bad summers. \n \nIn the poorest countries, the combined impact of population growth, institutional corruption, skewed development and climate effects will create, for certain, tens of millions of landless poor people whose most logical choice will be to migrate. \n \nYou can see the defensive reflexes already in the developed West: the razor wire and the push-backs at the Spanish African enclave of Melilla; the violation of law by the Australian navy as it deals with migrant boats from Indonesia; America’s breakneck charge into fracking in order to become energy selfsufficient; Russia and Canada’s rival preparations to \n\n \n231"}
{"text": "231\n\ndeploy military forces in the Arctic; China’s determination to monopolize the Rare Earth metals vital to modern electronics. The common themes of these responses are withdrawal from multilateral collaboration and attempted self-sufficiency. \n \nWe have come to see the danger to globalization as economic nationalism, where the population of one or more advanced economy cannot take austerity and forces its political class – as in the 1930s – to pursue a \n‘beggar thy neighbour’ solution to the crisis. But the external shocks create a dimension of instability beyond pure economic rivalry. The pursuit of energy self-sufficiency is creating regionalized global energy markets. Russia’s diplomatic standoff with the West over Ukraine and its continued threat to deprive \nEurope of gas will, even if it does not blow up, lead \nEurope to seek its own self-sufficiency. \n \nMeanwhile, the balkanization of the global energy market is mirrored by a similar process on the internet. \n \nAlready nearly one in five human beings has to put up with having their information filtered through the farcical controls erected by the Chinese communists. A politician is arrested for corruption? \nNaturally his name disappears from search engines. \nIf that name happens to rhyme with the word for instant noodles (as was the case with Zhou Yongkang"}
{"text": "in 2014), the word for noodles disappears too, and so does the most popular noodle brand.24 \n \nNow the internet stands in danger of further fragmentation, as states react to the revelations of mass cyber-surveillance by the American National \nSecurity Agency. In addition, 2014 saw several governments, including Turkey and Russia, try to suppress dissent by forcing internet companies to register as entities under their domestic legal systems, opening them up to formal and informal political censorship. \n \nSo the first phase of the breakup of the global system is manifest through the breakup of information and the breakup of energy. But state-level fragmentation is on the agenda too. \n \nI covered first-hand the Scottish independence referendum of 2014. Contrary to media myths, this was not a nationalist surge but a left-inclined plebeian movement. Handed the opportunity to break away from a neoliberal state committed to austerity for the next decade, the Scottish people came very close to doing so and breaking up the world’s oldest capitalist economy in the proces. As the Spanish political system enters crisis, the momentum for Catalan independence may gather (it is stemmed currently by the sudden rise of Podemos). \nAnd we are just one political accident away from the \n\n \n232"}
{"text": "232\n\ncollapse of the EU project itself. When a far-left party won the election in Greece, all the EU’s institutions attacked it as white blood cells attack a virus. At the time of writing, the Greek crisis is in full swing – but it will look like small fry if, as is entirely possible, the far right comes to power in France. \n \nIn Beijing, Washington and Brussels, the next five years are likely to see the old rulers try one last time to make the old system work. But the longer we go on without calling an end to neoliberalism, the more its contingent crises will begin to collide and merge with the strategic ones I’ve outlined here. \n \nOn its own, the rise of info-capitalism would have offered a range of outcomes. You could – just – imagine a stagnant Western economy kept alive with high debt, bailed-out banks and printed money, were it not for the demographic crisis. You could – without climate change – imagine a postcapitalist transition path led by the gradual, spontaneous rise of nonmarket exchange and peer-production alongside a system faltering under its internal contradictions. \nMore Wikipedias, more Linux, more generic drugs and public science, the gradual adoption of Open \nSource forms of work – and maybe a legislative curb on the info-monopolies. This is the airport book scenario for postcapitalism: a good idea, implemented in a crisis-free environment, at a pace determined by ourselves."}
{"text": "But the external shocks call for action that is centralized, strategic and fast. Only the state, and states acting together, can organize such action. The starkness of the climate target and the clarity of the technical ways of responding to it mean it will require more planning and more state ownership than anybody expects or even wants. The possibility of a world in which 60 per cent of states are bankrupted by the cost of their ageing populations means we need structural solutions, not financial ones. \n \nBut the illusions bred during the past twenty-five years feed our paralysis. Confronted by emissions targets, we offset them, paying for trees to be planted in someone else’s desert rather than changing our own behaviour. Confronted with evidence that the world is ageing, we spend $36 billion a year on cosmetic surgery.25 If you placed the levels of risk evidenced in this chapter before any CEO, any software genius, any stress team in an engineering workshop, any quantitative analyst in a bank, they would say: act now! Mitigate the risk urgently. \n \nIf you used the method engineers use – root cause analysis – to ask why three systemic disruptions are happening at once \n(financial, climatic and demographic), you would quickly trace them to their cause: an economic system in disequilibrium with its \n\n \n233"}
{"text": "233\n\nenvironment and insufficient to satisfy the needs of a rapidly changing humanity. \n \nYet to say ‘act now’ on climate, the warped finance system or the impossible arithmetic of public debt is deemed revolutionary. It punctures the reverie of the \nDavos elite, poisons the atmosphere in \nMediterranean yachting ports and disturbs the silence in the political mausoleum that is the Chinese communist HQ. Worse still, it destroys the illusion held by millions of people that ‘everything is going to be OK’. And for activists it means something they are rightly scared of: engagement with the mainstream, involvement with political strategy, an enduring structural project more concrete than ‘another world is possible’. \n \nFaced with this situation, we need ‘revolutionary reformism’. Even to say the words out loud is to realize how deeply they challenge both sides of political reality. Say it to a social democrat in a suit and watch them wince; say it in an Occupy camp and watch the activists wince – for exactly opposite reasons. \n \nPanic would be rational faced with these challenges but the social, technological and economic changes underway mean we can meet them, if we can understand postcapitalism as both a long-term process and an urgent project. \n\n \nSo we need to inject into the environment and social justice movements things that have for twenty-five years seemed the sole property of the right: willpower, confidence and design. \n \n \n\n \n234"}
{"text": "234\n\n10 Project Zero \n \nIf you believe there is a better system than capitalism then the past twenty-five years have felt like being – as Alexander Bogdanov put it in Red Star – ‘a Martian stranded on Earth’. You have a clear view of what society should be like, but no means of getting there. \n \nIn Bodganov’s novel, the Martians decide to obliterate humanity because we have proved incapable of achieving the postcapitalist society they already possess. That was Bogdanov’s metaphor of despair after the failure of the 1905 revolution. \n \nThe possibilities outlined in this book should provide an antidote to such despair. To understand why, let’s update Bogdanov’s metaphor: suppose the Martians really did arrive in orbit, ready to blast us to smithereens. What kind of economy would they see? \n \nJust such a thought experiment was played out by \nNobel laureate Herbert Simon in 1991, in a famous research paper entitled ‘Organisations and Markets’. \nSimon proposed that the arriving Martians would see three kinds of things in our economy: organizations, which would look like big green blobs; markets, which appear like thin red lines between the green blobs; and a set of blue lines within the organizations showing their internal hierarchy. No matter where they looked, said Simon, the Martians would see a"}
{"text": "system whose dominant colour was green. The message they sent home would say: this is a society primarily made up of organizations, not markets.1 \n \nIt was a highly political point to make, in the year the triumph of the market was declared. Simon’s lifelong concern was to understand how organizations work. \nHis paper has been used to demonstrate that, for all the rhetoric about free markets, the capitalist system is primarily made up of organizations that plan and allocate goods internally, in ways not directly driven by market forces. \n \nBut carried out with greater realism, Simon’s model demonstrates something else: it shows how neoliberalism has opened up the possibility of postcapitalism. Let’s add some detail: \n \nThe turnover of each green blob (the organization) determines its size; the money involved in each transaction determines the thickness of the red lines between them. \n \nThe blue lines, which show the internal hierarchy of a firm, have to end in dots as well – the workers: baristas, computer programmers, aircraft engineers, shirt factory employees. Simon didn’t feel the need to model workers separately, but we do. Let’s make them blue dots. \n \n\n \n235"}
{"text": "235\n\nTo be realistic, each blue dot is also at the centre of a web of thin red lines – connecting each wage earner, as a consumer, to retailers, banks and service companies. \n \nAlready, the globe looks a lot redder than Simon originally described it. There are trillions of thin red lines. \n \nNow let’s add the dimension of time: what happens during a typical twenty-four-hour cycle? If this is a normal capitalist economy we notice the blue dots \n(the workforce) oscillate in and out of the organizations once a day. As they leave work they start putting out red lines – spending their wages; when they go into the workplace they tend not to – this is a capitalist economy in 1991, remember. \n \nFinally, let’s run the model forward in time, from \n1991 to now. What happens to the picture? \n \nFirst, a lot more tiny red lines appear. A young woman leaves her farm in Bangladesh to work in a factory – her wages generate a new red line; she pays a local nanny to look after her kids, generating a new market transaction: a new red line. Her manager earns enough to start buying health insurance, paying interest to a bank, obtaining a loan to send his son to college. Globalization and free markets generate more red lines."}
{"text": "Secondly, the green blobs split, forming smaller green blobs as firms and states outsource non-core operations. Some of the blue dots turn green – ie. workers become self-employed. In the USA, 20 per cent of the workforce are now self-employed \n‘proprietors’. They too generate more red lines. \n \nThird, the red lines become longer, reaching out across the globe. And they don’t stop when people go to work: buying and selling is now happening digitally, both inside and outside the working day. \n \nFinally, the yellow lines appear. \n \n‘Whoa!’ says the Martian fleet commander. ‘What yellow lines?’ \n \n‘It’s interesting,’ says the ship’s economist. ‘We have spotted a whole new phenomenon. The yellow lines seem to show people exchanging goods, labour and services but not through the market and not within typical organizations. A lot of what they are doing seems to be done for free, so we have no idea how thick these lines should be.’ \n \nSuppose, now, there’s a Martian bombardier with her finger on the trigger, as in Bogdanov’s novel, asking permission to nuke humanity as punishment for its inability to achieve communism. \n\n \n236"}
{"text": "236\n\n \nMost probably, the fleet commander’s response is: \n‘Wait! Those yellow lines are interesting.’ \n \nFIVE PRINCIPLES OF TRANSITION \n \nThe yellow lines in this construct are just a way of trying to visualize goods, labour and services provided collaboratively, beyond the market. They are weak – but they signal that a new route beyond capitalism has opened up, based on promoting and nurturing non-market production and exchange, and driven by information technology. \n \nUp until this point, I’ve treated postcapitalism as a process emerging spontaneously. The challenge is to turn these insights into a project. \n \nAlmost everything that’s driving the change is conceived as a project: Wikipedia, Open Source, open information standards, low-carbon energy installations. But few have bothered to ask what a high-level project would look like if we want to move the world economy beyond capitalism. \n \nIn part, that’s because many of the old left are infected by the same despair as Bogdanov’s stranded \nMartian. Others – in the green movement, or NGOs, or community activists and peer-to-peer economists \n– are so determined to avoid ‘big narratives’ that"}
{"text": "they’ve stuck to small-scale radical reforms. \n \nIn this chapter I will try to spell out what a largescale postcapitalist project might involve. I call it \nProject Zero – because its aims are a zero-carbon energy system; the production of machines, products and services with zero marginal costs; and the reduction of necessary labour time as close as possible to zero. Before we start we should outline some principles based on the knowledge gleaned from past failure. \n \nThe first principle is to understand the limitations of human willpower in the face of a complex and fragile system. The Bolsheviks failed to understand it; to be fair, most mainstream politicians of the twentieth century also failed to understand it. Now we understand it well. The solution is to test all proposals at small scale and model their macroeconomic impact virtually many times over before we attempt them at a large scale. \n \nEvgeny \nPreobrazhensky, the murdered \nSoviet economist, predicted that as market forces began to disappear, economics would become a discipline for designing the future, not just analysing the past. \n‘This is quite a different science,’ he said, ‘this is social technology.’2 \n \nThere’s a chilling quality to that phrase, conjuring \n\n \n237"}
{"text": "237\n\nthe dangers of treating society like a machine. But \nPreobrazhensky’s description of the tools ‘social technology’ would use were prescient and subtle. He called for an ‘extremely complex and ramified nervous system of social foresight and planned guidance’. Note the terms: foresight and guidance, not command and control. And note the simile: a nervous system, not a hierarchy. All the Soviets had was command, control and the bureaucratic hierarchy, but we have the network. When it comes to organizing change, the network can function better than a hierarchy, but only if we respect the complexity and fragility that comes with it. \n \nThe second principle for designing the transition is ecological sustainability. The external shocks discussed in chapter 9 will probably hit us in sequence: shortterm localized energy shortages in the next decade; ageing and migration challenges over the next thirty years; and the catastrophic outcomes of climate change after that. The task is to develop technologies that respond to these problems through sustainable growth; we do not have to go backwards in developmental time to save the planet. \n \nThe third principle I want to insist on is: the transition is not just about economics. It will have to be a human transition. The new kinds of people being created by networked economies come with new insecurities and new priorities. We already have a different"}
{"text": "perception of the self from the one in our grandfathers’ and grandmothers’ heads.3 Our roles as consumers, lovers, communicators are as important to us as our role at work. So the project cannot be based purely on economic and social justice. \n \nThe French writer André Gorz was right to say that neoliberalism has destroyed the possibility of a utopia based on work. But we will still face a challenge similar to the one the early soviet republics faced with workers: specific social groups may have short-term priorities that clash with the wider priorities of the economy and the ecosystem. That’s what networks are for: to argue things out and model the alternative possibilities. We will need new forms of democracy to arbitrate between valid competing claims. But it won’t be easy. \n \nA fourth principle should be: attack the problem from all angles. With the rise of networks, the capacity for meaningful action is no longer confined to states, corporations and political parties; individuals and temporary swarms of individuals can be just as powerful agents of change. \n \nAt present, the community of thinkers and activists around the peer-to-peer movement are heavily focused on experimental, small-scale projects – credit unions or co-ops, for example. When they think about the state, it is at the level of laws to protect and \n\n \n238"}
{"text": "238\n\nextend the peer-to-peer sector. With the exception of thinkers such as Michel Bauwens4 and McKenzie \nWark5, few have bothered to ask what a whole new system of governance and regulation might look like in this new mode of production. \n \nIn response, we should broaden our thinking so that solutions can be found through a mixture of smallscale experiment, proven models that can be scaled up and top-down action by states. \n \nSo if the solution in finance is to create a diverse, socialized banking system, then setting up a credit union attacks the problem from one direction, outlawing certain forms of speculation attacks it from another, while changing our own financial behaviour attacks it from still another angle. \n \nThe fifth principle for a successful transition is that we should maximize the power of information. The difference between a smartphone app today and the programs on PCs twenty years ago is that the modern apps self-analyse and pool performance data. Almost everything on your phone and computer is feeding back information on your choices to a corporate owner. Soon the information will be flowing from \n‘smart’ electricity meters, public transport passes and computer-controlled cars. The aggregated data of our lives – which will soon include our driving speed, our weekly diet, our body mass and heart rate"}
{"text": "– could be a hugely powerful ‘social technology’ in itself. \n \nOnce the Internet of Things is rolled out, we are at the real takeoff point of the information economy. \nFrom then on, the key principle is to create democratic social control over aggregated information, and to prevent its monopolization or misuse by states and corporations. \n \nThe Internet of Things will complete a vast social \n‘machine’. Its analytical power alone could optimize resources on a scale that significantly reduces the use of carbon, raw materials and labour. Making the energy grid, the road network and the tax system \n‘intelligent’ are just the most obvious things on the task list. But the power of this emerging vast machine does not lie solely in its ability to monitor and feed back. By socializing knowledge, it also has the power to amplify the results of collective action. \n \nThe socialists of the belle époque eyed the monopolies and cartels with glee: seize them, and control of society from the centre becomes easy, they believed. \nOur project is to decentralize control – but there could be no better tool for doing so than the vast physical information machine that is being created. \n \nOnce we take hold of it, we can put much of social reality under collaborative control. For example, in \n\n \n239"}
{"text": "239\n\nepidemiology the focus is now on breaking the feedback loops that create poverty, anger, stress, atomized families and ill health.6 Efforts to map these problems and mitigate them constitute the cutting edge of social medicine. How much more powerful would that medicine be if the poverty and disease that blight poor communities could be mapped, understood and collaboratively dismantled in realtime – with the micro-level participation of those affected? \n \nMaximizing the power and openness of information needs to become an instinct, embedded in the project. \n \nTOP-LEVEL GOALS \n \nWith the above principles in mind, I want to offer not a political programme, but something more like a distributed project. It is a set of linked, modular, nonlinear tasks that lead to a probable outcome. \nDecision-making is decentralized; the structures needed to deliver it emerge during the delivery; targets evolve in response to realtime information. \nAnd on the precautionary principle, we should use the new breed of simulation tools to model every proposal virtually before we enact it for real. \n \nIf I could write the rest of this chapter as post-it notes on a whiteboard, it would better express the"}
{"text": "modularity and interdependence. The best method for doing a distributed project is for small groups to pick a task, work on it for a bit, document what they’ve done and move on. \n \nAbsent the post-it notes, I’ll stick to a list. The top level aims of a postcapitalist project should be to: \n \nRapidly reduce carbon emissions so that the world has warmed by only two degrees Celsius by 2050, prevent an energy crisis and mitigate the chaos caused by climate events. \n \nStabilize the finance system between now and 2050 by socializing it, so that ageing populations, climate change and the debt overhang do not combine to detonate a new boom-bust cycle and destroy the world economy. \n \nDeliver high levels of material prosperity and wellbeing to the majority of people, primarily by prioritizing information-rich technologies towards solving major social challenges, such as ill health, welfare dependency, sexual exploitation and poor education. \n \nGear technology towards the reduction of necessary work to promote the rapid transition towards an automated economy. Eventually, work becomes voluntary, basic commodities and public services are \n\n \n240"}
{"text": "240\n\nfree, and economic management becomes primarily an issue of energy and resources, not capital and labour. \n \nIn game terms, these are the ‘victory conditions’. We may not achieve them all but, as all gamers know, a lot can be achieved short of total victory. \n \nIn pursuit of these goals, it will be important in all the economic changes we make to send transparent signals. One of the most powerful aspects of the \nBretton Woods system was the explicit rules it enshrined. By contrast, throughout the twenty-fiveyear course of neoliberalism, the global economy has been run on implicit rules or, as with the Eurozone, rules that are always broken. \n \nThe sociologist Max Weber believed the rise of capitalism was driven not by technology but by a \n‘new spirit’ – a new attitude to finance, machinery and work, not the things themselves. But for a new spirit of postcapitalism to take off, we need to focus on where the externalities are being generated and distributed \n– and to actively propagate an understanding of the phenomena. We need to answer: what is happening to the social benefit that network interactions produce, and which capitalist accounting can’t usually see? Where does it fit in? \n \nLet’s consider a concrete example. Coffee shops today"}
{"text": "often advertise ‘our beans are organic’ – ie. this is how we are serving a greater social good. What they mean subtextually is ‘and you are paying a bit more for the feelgood factor’. But the signal is only partially transparent. \n \nNow reimagine the coffee shop as a co-op, paying its workers well, ploughing profits back into activities that promote social cohesion, or literacy, or postprison rehabilitation, or better public health. The important thing is to indicate – as clearly as the \n‘organic’ label on the coffee does – what social good is being produced and who will benefit from it. \n \nIt’s more than a gesture: it’s a transparent signal, just as the loaded cannon placed at the gate of the \nCromford cotton factory in England in 1771 was a transparent signal. You could erect a sign saying ‘we sell coffee for a profit and that helps us give away psycho-social counselling for free’. Or as with the grassroots foodbank network sponsored by Syriza in \nGreece, you could just get on with it quietly. \n \nWhat follows is my best guess at what a project plan would look like, if we were to follow these principles and aim for these five top-level goals. I will be more than happy to see it quickly torn apart and revised by the wisdom of angry crowds. \n \nMODEL FIRST, ACT LATER \n\n \n241"}
{"text": "241\n\n \nFirst, we need an open, accurate and comprehensive computer simulation of current economic reality. \nThe sources could be the models macro-economists use – in banks and at the IMF and OECD – and the climate models that generate the IEA’s and other scenarios. But their lopsidedness is striking. \n \nClimate models tend to simulate the atmosphere using advanced maths but simulate the economy like a train set. Meanwhile, most professionally built economic simulators, known as DGSE models, are constructed on the twin fallacy that equilibrium is likely and that all agents in the economy are making simple pleasure-vs-pain choices. \n \nFor example, the European Central Bank’s most advanced model of the Eurozone includes only three types of ‘agents’ – households, firms and the central bank. As current events show, it might have been useful to include in that model some fascists, or corrupt oligarchs, or several million voters prepared to put the radical left into power. \n \nGiven that we are decades into the info-tech era, it is startling that – as Oxford maths professor J. Doyne \nFarmer points out – there are no models that capture economic complexity in the way computers are used to simulate weather, population, epidemics or traffic flows.7"}
{"text": "In addition, capitalist planning and modelling are typically unaccountable: by the time a major infrastructure project starts delivering results, ten or twenty years after its impact was first predicted, there is no person or organization still around to draw conclusions. Thus, most economic modelling under market capitalism is actually close to speculation. \n \nSo one of the most radical – and necessary – measures we could take is to create a global institute or network for simulating the long-term transition beyond capitalism. \n \nIt would start by attempting to construct an accurate simulation of economies as they exist today. Its work would be Open Source: anybody could use it, anybody could suggest improvements and the outputs would be available to all. It would most likely have to use a method called ‘agent-based modelling’ – that is, using computers to create millions of virtual workers, households and firms, and letting them interact spontaneously, within realistic boundaries. Even today such a model would be able to draw on realtime data. Weather sensors, city transport monitors, energy grids, postcode demographic data and the supply chain management tools of global supermarket groups are all giving off relevant macro-economic data in realtime. But the prize – \n\n \n242"}
{"text": "242\n\nonce every object on earth is addressable, smart and feeding back information – is an economic model that does not just simulate reality but actually represents it. The agents modelled virtually are eventually substituted by granular data from reality, just as happens with weather computers. \n \nOnce we are able to capture economic reality in this manner, then planning major changes in an accountable way becomes possible. Just as aircraft engineers model millions of different stress loads on the tail-fin of a jet, it would be possible to model millions of variations of what happens if you reduce the price of Nike trainers to a point between their present $190 and their production price, which is likely to be lower than $20. \n \nWe would ask our supercomputer lateral questions: do young men get depressed because the Nike brand dies? Does the global sports industry suffer because \nNike’s marketing spend is gone? Does quality decline when there is no brand value to maintain in the production process? And what would the climate impact be? To promote its brand, Nike has worked hard to reduce carbon emissions. We might decide keeping the price of Nike trainers high is a good thing. Or not. \n \nThis, rather than the meticulous planning of the cyber-Stalinists, is what a postcapitalist state would"}
{"text": "use petaflop-level computing for. And once we had reliable predictions, we could act. \n \nTHE WIKI-STATE \n \nThe most challenging arena for action is the state; we need to think positively about its role in the transition to postcapitalism. \n \nThe starting point is: states are enormous economic entities. They employ about half a billion people globally, and on one measure make up an average 45 per cent of economic activity across all countries’ \nGDP (from 60 per cent in Denmark to 25 per cent in \nMexico). Plus, through what they choose to procure, and by signalling their future behaviour, they can have a decisive influence on markets. \n \nIn the socialist project, the state saw itself as the new economic form. In postcapitalism, the state has to act more like the staff of Wikipedia: to nurture the new economic forms to the point where they take off and operate organically. As in the old vision of communism, the state has to ‘wither away’ – but here the economic withering has to be front and centre, not just the functions of law enforcement and defence. \n \nThere’s one change which anybody in charge of a state could implement immediately, and for free: \n\n \n243"}
{"text": "243\n\nswitch off the neoliberal privatization machine. It’s a myth that the state is passive in neoliberalism; in reality the neoliberal system cannot exist without constant, active intervention by the state to promote marketization, privatization and the interests of finance. It typically deregulates finance, forces government to outsource services and allows public healthcare, education and transport to become shoddy, driving people to private services. A government that was serious about postcapitalism would give a clear signal: there will be no proactive extension of market forces. Simply for attempting this, the relatively conventional leftists of Syriza in \nGreece were overtly sabotaged. The ECB staged a run on the Greek banks and, as the price for stopping it, demanded more privatization, more outsourcing, more degradation of public services. \n \nThe next action the state could undertake is to reshape markets to favour sustainable, collaborative and socially just outcomes. If you set the feed-in tariff on solar panels high, people will install them on their roofs. But if you don’t specify they have to come from a factory with high social standards, the panels will get made in China, generating fewer wider social benefits beyond the energy switch. If you incentivize the creation of local energy systems, so that excess power generated can be sold to nearby businesses, you create further positive externalities."}
{"text": "We need a new understanding of the state’s role in an economy that includes capitalist and postcapitalist structures. It should act as an enabler of new technologies and business models, but always with an eye on how they fit with the strategic aims and principles outlined earlier. \n \nPeer-to-peer projects, collaborative business models and non-profit activities are typically small scale and fragile. A whole community of economists and activists has grown up around them, but the actual raw material is so meagre, compared to the market sector, that one of the first things you have to do is clear a space in the capitalist jungle for these new plants to grow. \n \nIn the postcapitalist project, the state must also coordinate and plan infrastructure: today this is done haphazardly and under heavy political pressure from the carbon lobby. In future, it could be done democratically and with radically different outcomes. From social housing in cities blighted by speculative development to cycle lanes or healthcare provision, even the most progressive infrastructure designs are moulded around the interests of the rich \n– and assume the market will last for ever. As a result, infrastructure planning remains one of the disciplines least transformed by networked thinking. \nThis needs to change. \n \n\n \n244"}
{"text": "244\n\nIn addition, because of the global nature of the problems we face, the state has to ‘own’ the agenda for responses to the challenges of climate change, demographic ageing, energy security and migration. \nThat is to say, whatever micro-level actions we take to alleviate these risks, only national governments and multilateral agreements can actually solve them. \n \nThe most pressing issue, if states are to help drive the transition to a new economic system, is debt. In today’s world, developed countries are paralysed by the size of their debts. These are, as we saw in chapter 9, projected to become stratospheric as a result of ageing populations. Over time, there is a danger that austerity plus stagnation will shrink the size of the economies from which the debts have to be repaid. \n \nTherefore governments have to do something clear and progressive about debts. They could be written off unilaterally – and in countries like Greece, where they are unpayable, that might be required. But the outcome would be de-globalization, as countries and investors holding the worthless debt retaliated, cutting off market access or kicking the defaulting countries out of various currency and trading zones. \n \nSome of the quantitative easing money could be used to buy and bury the debts – but even this so-called \n‘monetization’ of debt, using the $12 trillion created"}
{"text": "so far, would not reduce global sovereign debts enough compared to GDP as these stand at $54 trillion and rising, and the global stock of all debts is approaching $300 trillion. \n \nIt would be more sensible to combine controlled debt write-offs with a ten- to fifteen-year global policy of \n‘financial repression’: that is, to stimulate inflation, hold interest rates lower than the inflation rate, remove people’s ability to move money into nonfinancial investments or offshore, and thus inflate away the debts, writing off the part that remained. \n \nTo be brutally clear, this would reduce the value of assets in pension funds, and thus the material wealth of the middle classes and the old; and by imposing capital controls you would be partially deglobalizing finance. But this is only a controlled way of doing what the market will do via chaos if, as S&P predicts, \n60 per cent of all countries see their debt reduced to junk by 2050. In conditions of near-stagnation and long-term zero interest rates, the income generated by pension fund investments is in any case already minimal. \n \nBut the state is not even half of the story. \n \nEXPAND COLLABORATIVE WORK \n \nTo promote the transition, we need a decisive turn to \n\n \n245"}
{"text": "245\n\ncollaborative business models. To achieve this requires the removal of the uneven powerrelationships that have sabotaged them in the past. \n \nThe classic workers’ co-ops always failed because they had no access to capital and when crisis hit they couldn’t persuade their members to take lower wages or work fewer hours. Successful modern co-ops, such as Mondragon in Spain, work because they have the support of local savings banks and because they’re complex structures – able to redeploy workers from one sector to another, or soften short-term underemployment through non-market perks for those laid off. Mondragon is no postcapitalist paradise, but it is the exception that illustrates the rule: if you look at a list of the top 300 co-ops in the world, many of them are simply mutual banks that resisted corporate ownership. In most respects, they play the game of financial exploitation – though with a social conscience. \n \nIn a network-based transition, collaborative business models are the most important thing we can foster. \nThey, too, have to evolve, however. It is not enough for them to be just non-profit businesses; the postcapitalist form of the co-op would try to expand non-market, non-managed, non-money-based activity against the baseline of market activity it starts from. What we need are co-ops where the legal form is backed up by a real, collaborative form of"}
{"text": "production or consumption, with clear social outcomes. \n \nLikewise we should not fetishize the non-profit aspect of things. There can be profitable peer-to-peer lenders, cab companies and holiday rental firms, for example, but they would have to operate under regulations that limited their ability to contribute to social injustice. \n \nAt the government level, there could be an Office of the Non-Market Economy, tasked to nurture all businesses where free stuff is produced, or where sharing and collaboration are essential, and maximizing the amount of economic activity that takes place beyond the price system. With relatively small incentives, this could create big synergies and restructure the economy. \n \nFor example, lots of people form startup businesses – of which about one in three fails – because the tax system incentivizes startups. Often, they create cheap-labour businesses – such as fast-food outlets, building contractors and franchise shops – because, again, the system is stacked in favour of a cheaplabour economy. If we reshape the tax system to reward the creation of non-profits and collaborative production, and reshape company regulations to make it hard to form low-wage businesses but very easy to form living-wage ones, we could achieve a big \n\n \n246"}
{"text": "246\n\nchange for little outlay. \n \nLarge corporations could also be very useful for driving change, as much as anything else because of their sheer scale: McDonald’s, for example, is the thirty-eighth biggest economy in the world – bigger than that of Ecuador – and is also the biggest toy distributor in America. In addition, one in eight people in the USA has worked for McDonald’s. \nImagine if, on induction day for new employees, \nMcDonald’s had to give you a one-hour course in trade unionism. Imagine if Walmart, instead of advising people to claim in-work benefits to reduce the wage bill, advised them on how to increase their wages. Or imagine simply if McDonald’s stopped dispensing plastic toys. \n \nWhat could induce corporations to do any of this? \nAnswer: law and regulation. If we legally empowered the workforces of global corporations with strong employment rights, their owners would be forced to promote high-wage, high-growth, high-technology economic models, instead of the opposite. The lowwage, low-skill and low-quality corporations that have flourished since the 1990s exist only because the space for them was ruthlessly carved out by the state. \nAll we need to do is throw that process into reverse gear. \n \nIt may sound radical to outlaw certain business"}
{"text": "models, but that’s what happened with slavery and with child labour. These restrictions, in the teeth of protest from the factory bosses and plantation owners, actually regularized capitalism and forced it to take off. \n \nOur aim would be to regularize postcapitalism: to privilege the free wifi network in the mountain village over the rights of the telecoms monopoly. Out of such tiny changes, new systems can grow. \n \nSUPPRESS OR SOCIALIZE MONOPOLIES \n \nThe creation of monopolies to resist prices falling towards zero is capitalism’s most important defence reflex against postcapitalism. \n \nTo promote the transition, this defence mechanism has to be suppressed. Where possible, monopolies would be outlawed and rules against price fixing strictly enforced. For twenty-five years, the public sector has been forced to outsource and break itself into pieces; now would come the turn of monopolies such as Apple and Google. Where it’s dysfunctional to break up a monopoly – as for example with an aircraft manufacturer or a water company – the solution advocated by Rudolf Hilferding 100 years ago would suffice: public ownership. \n \nWhen pursued in its original form – ie. the public \n\n \n247"}
{"text": "247\n\nnon-profit corporation – public ownership delivered a huge social benefit to capital by cheapening the input costs of labour. In the postcapitalist economy it would deliver this and more. The strategic aim – shining in big letters from a PowerPoint projector in every public sector boardroom – would be to cheapen the cost of basic necessities, so that the total socially necessary labour time can fall and more stuff gets produced for free. \n \nIf true public provision of water, energy, housing, transport, healthcare, telecoms infrastructure and education was introduced into a neoliberal economy, it would feel like a revolution. Privatizing these sectors over the past thirty years was the means by which the neoliberals pumped profitability back into the\n private\n sector:\n in\n countries\n stripped\n of\n productive industries, such service monopolies constitute the core of the private sector and, with the banks, the backbone of the stock market. \n \nAnd providing these services at cost price, socially, would be a strategic act of redistribution, vastly more effective than raising real wages. \n \nIn summary: under a government that embraced postcapitalism, the state, the corporate sector and public corporations could be made to pursue radically different ends with relatively low-cost changes to regulation, underpinned by a radical"}
{"text": "programme to shrink debt. \n \nIt is not in this area, though, that true postcapitalist economic forms emerge. Just as the British state fostered the growth of industrial capitalism in the early nineteenth century by setting new rules, today a mixture of government and highly regulated corporations would create only the framework of the next economic system, not its substance. \n \nLET MARKET FORCES DISAPPEAR \n \nIn a highly networked, consumer-oriented society, where people have an individual-centred model of economic need, markets are not the enemy. This is the major difference between a postcapitalism based on info-tech and one based on command planning. \nThere is no reason to abolish markets by diktat, as long as you abolish the basic power imbalances that the term ‘free market’ disguises. \n \nOnce firms are forbidden to set monopoly prices, and a universal basic income is available (see below), the market is actually the transmitter of the ‘zero marginal cost’ effect, which manifests as falling labour time across society. \n \nBut in order to control the transition, we would need to send clear signals to the private sector, one of the most important of which is this: profit derives from \n\n \n248"}
{"text": "248\n\nentrepreneurship, not rent. \n \nThe act of innovating and creating – whether it be a new kind of jet engine or a hit dance music track – is rewarded, as now, by the firm’s ability to reap shortterm gains, either from higher sales or lower costs. \nBut patents and intellectual property would be designed to taper away quickly. This principle is already recognized in practice, despite the protestations of \nHollywood lawyers and pharmaceutical giants. Drug patents expire after twenty years, often becoming undermined before then because of production in countries where the patent is not recognized, or because – as in the case of HIV – the patent holders agree to allow generic drug use in the face of pressing human need. \n \nSimultaneously, the increased use of Creative \nCommons licences – where inventors and creators voluntarily waive some rights in advance – would be promoted. If, as suggested above, governments insisted that the results of state-funded research should be essentially free at the point of use – moving everything produced with public funding into the public sphere – the balance of intellectual property in the world would quickly tilt from private to common use. People who are driven only by material reward would go on creating and innovating \n– because the market would still reward entrepreneurship and genius. But, as befits a society"}
{"text": "where the rate of innovation is becoming exponential, the reward period is going to be shorter. \n \nThe only sector where it is imperative to suppress market forces completely is wholesale energy. To meet climate change with urgent action, the state should take ownership and control of the energy distribution grid, plus all big carbon-based suppliers of energy. These corporations are already toast, as the majority of their reserves cannot be burned without destroying the planet. To incentivize capital investment in renewables, this technology would be subsidized and the companies providing it remain outside state ownership where possible. \n \nThis could be done while keeping the overall energy price to consumers high – in order to suppress demand and force them to change behaviour. But it’s equally important to reshape the way households consume energy. The aim would be to decentralize the consumer side of the energy market, so that technologies such as combined heat and power and local generation grids could take off. \n \nAt every stage, energy efficiency would be rewarded and inefficiency punished – from building design, insulation and heating to transportation networks. \nThere is a wide range of proven techniques to choose from, but by decentralizing and allowing local communities to keep the efficiency gains they make, \n\n \n249"}
{"text": "249\n\nmarket forces in the retail energy market could be used to achieve a defined and measurable goal. \n \nBut beyond energy and the strategic public services, it is important that a large space be left for what \nKeynes called the ‘animal spirits’ of the innovator. \nOnce information technology pervades the physical world, every innovation brings us closer to the world of zero necessary work. \n \nSOCIALIZE THE FINANCE SYSTEM \n \nThe next big piece of social technology would be focused on the finance system. Financial complexity stands at the heart of modern economic life. This includes financial instruments like futures and options, and highly liquid twenty-four-hour global markets. It also includes the new relationship that we, as workers and consumers, have to financial capital. It is for this reason that states are forced with each financial crisis to ratchet up the implicit bailout guarantee that stands behind banks, pension funds and insurers. \n \nMorally, if the risks are socialized, then the rewards should be socialized too. But there is no need to abolish all financial complexity. Where complex financial markets lead to speculation and make the velocity of money needlessly high, they can be tamed. The following measures would be more"}
{"text": "effective if undertaken globally, but it’s more likely, given the scenario spelled out in chapter 1, that individual states will have to implement them, and with some urgency. They are: \n \nNationalize the central bank, setting it an explicit target for sustainable growth and an inflation target on the high side of the recent average. This would provide the tools to stimulate a socially just form of financial repression, aimed at a controlled writedown of the massive debt overhang. In a global economy made up of states, or currency blocs, this is going to cause antagonism but ultimately, as under \nBretton Woods, if a systemic economy did it, other countries would have to follow suit. In addition to its classic functions – monetary policy and financial stability – a central bank should have a sustainability target: all decisions would be modelled against their climatic, demographic and social impacts. Its bosses would, of course, have to be democratically elected and scrutinized. The monetary policy of central banks – probably the most powerful policy tool in modern capitalism \n– would become overt, transparent and politically controlled. In the late stages of the transition the central bank and money would have a different role, which I will return to. \n \nRestructure the banking system into a mixture of utilities earning capped profit rates; non-profit local and regional banks; credit unions and peer-to-peer \n\n \n250"}
{"text": "250\n\nlenders; and a comprehensive state-owned provider of financial services. The state would stand explicitly as lender of last resort to these banks. \n \nLeave a well-regulated space for complex financial activities. The aim would be to ensure the global finance system could, in the short to medium term, return to its historic role: efficiently allocating capital between firms, sectors, savers and lenders, etc. The regulations could be a lot simpler than the \nBasel III Treaty, because they would be backed up by strict criminal enforcement and professional codes in banking,\n accountancy\n and\n law.\n The\n guiding\n principles would be to reward innovation and to penalize and discourage rent-seeking behaviour. For example, it would become a breach of professional ethics for a chartered accountant or qualified lawyer to propose a tax avoidance scheme, or for a hedge fund to store uranium in a warehouse to drive its spot price higher. In countries such as the UK, \nSingapore, Switzerland and the USA with globally oriented finance sectors, governments could offer a deal whereby, in return for coming clearly and transparently onshore, some limited lender of last resort facilities were made available to the remaining high-risk, profit-oriented finance firms. Those which did not come onshore and become transparent would be treated as the financial equivalent of Al-Qaeda. \nAfter a suitable amnesty offer, they would be tracked down and suppressed."}
{"text": "These\n short-term,\n strategic\n measures\n could\n dismantle the ticking timebomb of global finance, but they do not yet constitute a design for a true postcapitalist finance system. \n \nA postcapitalist project would not seek – as the money fundamentalists do – the end to fractional reserve banking. In the first place, if it was attempted as a short-term remedy to financialization, it would cause demand to slump. Also, we need credit creation and an expanded money supply to wear down the debt pile that is strangling growth. \n \nThe most immediate objective is to save globalization by killing neoliberalism. A socialized banking system and a central bank attuned to sustainability could do this using fiat money – which, as we discussed in chapter 1, works as long as people believe in the credibility of the state. \n \nHowever, over the long transition to postcapitalism, an elaborate finance system is going to run into a brick wall. Credit creation works only if it makes the market sector grow – so the borrower can repay the loan with interest. If the non-market sector begins to grow faster than the market sector, the inner logic of banking would break down. At this point, if we want to maintain a complex economy, where the finance system acts as a realtime clearing house for a \n\n \n251"}
{"text": "251\n\nmultitude of needs, then the state (via the central bank) would have to take on the task of creating money and providing credit, as advocated by supporters of so-called ‘positive money’.8 \n \nBut the aim here is not to achieve some kind of mythical, steady state capitalism. The aim is to promote the transition to an economy where many things are free, and where returns on investment come in a mixture of money and non-monetary forms. \n \nBy the end of the process, decades in the future, money and credit would have a much smaller role in the economy, but the accounting, clearing and resource mobilization functions currently provided by banks and financial markets would have to exist in a different institutional form. This is one of the biggest challenges for postcapitalism. \n \nHere’s how I think it could be solved. \n \nThe objective is to maintain complex, liquid markets in tradable instruments, while removing the possibility that there will ever be payback in monetary form (because the profit and ownership system disappears). One model could be what’s happened with carbon. \n \nThough the creation of a carbon market has not"}
{"text": "achieved enough progress against climate change, it has not been useless. In future we might see all kinds of socially benign instruments traded – health outcomes, for example. If the state can create a market in carbon, it can create a market in anything else. It can use market forces for behaviour change, but ultimately there must come a time when it imbues these instruments – which effectively form a parallel currency – with greater purchasing power than actual money. \n \nAs people are dumping money – because the market sector is being replaced by collaborative production – it is possible that they will accept what is effectively \n‘techno-scrip’ until the moment when a stateadministered bid/offer system for goods and services comes into being, as Bogdanov envisaged in Red Star. \n \nIn the short term, the intention is not to reduce complexity – as the money fundamentalists want – nor simply to stabilize banking, but to promote the most complex form of capitalist finance compatible with\n progressing\n the\n economy\n towards\n high\n automation, low work and abundant cheap or free goods and services. \n \nWith energy and banking socialized, the aim in the medium term would be to retain as extensive as possible a private sector in the non-financial world, and to keep it open to a diverse and innovative range \n\n \n252"}
{"text": "252\n\nof firms. \n \nNeoliberalism, with its high tolerance for monopolies, has actually stifled innovation and complexity. If we break up the tech monopolies and the banks, we could create an active space for smaller companies to replace them and deliver – at last – on the unfulfilled promise of info-tech. \n \nThe public sector could, if we wished, outsource functions to the private sector, provided that the latter is not allowed to compete through differential wages and conditions. One byproduct of promoting competition and diversity in the service sector is that, once you can’t relentlessly drive down wages, there would have to be a surge of technical innovation, the outcome of which would be to reduce the number of work hours needed across society overall. \n \nAnd that leads us to what is probably the biggest structural change required to make postcapitalism happen: a universal basic income guaranteed by the state. \n \nPAY EVERYONEABASIC INCOME \n \nThe basic income, as a policy, is not that radical. \nVarious pilot projects and designs have been touted, often by the right, sometimes by the centre-left, as a"}
{"text": "replacement for the dole with cheaper administration costs. But in the postcapitalist project, the purpose of the basic income is radical: it is (a) to formalize the separation of work and wages and (b) to subsidize the transition to a shorter working week, or day, or life. The effect would be to socialize the costs of automation. \n \nThe idea is simple: everybody of working age gets an unconditional basic income from the state, funded from taxation, and this replaces unemployment benefit. Other forms of needs-based welfare – such as family, disability or child payments – would still exist, but would be smaller top-ups to the basic income. \n \nWhy pay people just to exist? Because we need to radically accelerate technological progress. If as the \nOxford Martin School study suggested, 47 per cent of all jobs in an advanced economy will be redundant due\n to\n automation,\n then\n the\n result\n under\n neoliberalism is going to be an enormously expanded precariat. \n \nA basic income paid for out of taxes on the market economy gives people the chance to build positions in the non-market economy. It allows them to volunteer, set up co-ops, edit Wikipedia, learn how to use 3D design software, or just exist. It allows them to space out periods of work; make a late entry or early \n\n \n253"}
{"text": "253\n\nexit from working life; switch more easily into and out of high-intensity, stressful jobs. Its fiscal cost would be high: that’s why all attempts to enact the measure separately from an overall transition project are likely to fail, despite the growing number of academic papers and global congresses dedicated to it.9 \n \nAs a worked example, the UK’s benefits bill is £160 billion a year, of which maybe £30 billion is targeted at the disabled, pregnant, sick and so on. The poorest recipients are pensioners, who get about £6,000 a year as basic pension. To give 51 million adults £6,000 a year, as of right, would cost £306 billion – which is nearly twice the current welfare bill. This might be affordable if you abolished a range of tax exemptions and at the same time delivered cost-saving changes to other public spending, but it would represent a significant claim on resources. \n \nA basic income says, in effect, there are too few work hours to go round, so we need to inject ‘liquidity’ into the mechanism that allocates them. The lawyer and the daycare worker both need to be able to exchange hours of work at full pay, for hours of free time paid for by the state. \n \nSuppose, in the UK, we set the basic income at £6,000 and hike the minimum wage to £18,000. The advantages of working remain clear, but there are"}
{"text": "also advantages to be gained through not working: you can look after your kids, write poetry, go back to college, manage your chronic illness or peer-educate others like you. \n \nUnder this system, there would be no stigma attached to not working. The labour market would be stacked in favour of the high-paying job and the high-paying employer. \n \nThe universal basic income, then, is an antidote to what the anthropologist David Graeber calls ‘bullshit jobs’: the low-paid service jobs capitalism has managed to create over the past twenty-five years that pay little, demean the worker and probably don’t need to exist.10 But it’s only a transitional measure for the first stage of the postcapitalist project. \n \nThe ultimate aim is to reduce to a minimum the hours it takes to produce what humanity needs. Once this happens, the tax base in the market sector of the economy would be too small to pay for the basic income. Wages themselves would increasingly be either social – in the form of collectively provided services – or disappear. \n \nSo as a postcapitalist measure, the basic income is the first benefit in history whose success measure is that it shrinks to zero. \n\n \n254"}
{"text": "254\n\n \nTHE NETWORK UNLEASHED \n \nIn the socialist project, there was to be a long first stage in which the state had to suppress the market by force; the outcome was supposed to be a gradual reduction of the hours of work necessary to maintain and supply humanity. Then technological progress might begin to make some things at negligible cost or for free, and you could move to phase two: \n‘communism’. \n \nI am certain the workers of my grandmother’s generation cared more about phase one than phase two – and that was logical. In an economy based primarily on physical goods, the way to make houses cheaper was for the state to build them, own them and supply them at cheap rents. The cost was uniformity: you were forbidden to maintain the house yourself, or improve it, or even to paint the door a different colour. For my grandmother, who had lived in a stinking slum, being banned from painting the door was not a major concern. \n \nIn the postcapitalist project the task in the first phase is to deliver things just as tangible and life-changing as my grandma’s council house, with its garden and solid walls, was to her. To this end, a lot can be achieved by changing the relationship between power and information."}
{"text": "Info-capitalism is based on asymmetry: the global corporations get their market power from knowing more – more than their customers, suppliers and small competitors. The simple principle behind postcapitalism should be that the pursuit of information asymmetry is wrong – except when it comes to privacy, anonymity and security issues. \n \nIn addition, the aim should be to push information and automation into types of work where they are held back at present because cheap labour removes the need to innovate. \n \nIn a modern car factory there is a production line, and there are still workers with spanners and drills. \nBut the production line is intelligently managing what the workers do; a computer screen tells them which spanner to use, a sensor warns them if they pick up the wrong one, and the action is recorded somewhere on a server. \n \nThere is no reason other than exploitation why world-class techniques of automation cannot be applied, for example, to the labour of the sandwich factory or the meat-packing plant. In fact, it is only the availablity of cheap, unorganized labour, supported by in-work benefits, that permits these business models to exist. In many industries old disciplines of work – time, obedience, attendance, \n\n \n255"}
{"text": "255\n\nhierarchy – are enforced only because neoliberalism is\n suppressing\n innovation.\n But\n they\n are\n technologically unnecessary. \n \nIn information-based businesses, old style management begins to look archaic. Managing means organizing predictable resources – people, ideas and things – to produce a planned outcome. But many benign outcomes of network economies are unplanned. And the best human process for dealing with volatile outcomes is teamwork – which used to be called ‘cooperation’. \n \nLet’s spell out what this means: cooperative, selfmanaged, non-hierarchical teams are the most technologically advanced form of work. Yet large parts of the workforce are trapped in a world of fines, discipline, violence and power hierarchies – simply because the existence of a cheap labour culture allows it to survive. \n \nA crucial goal for the transition process would be to trigger a third managerial revolution: to enthuse managers, trade unions and industrial system designers about the possibilities inherent in a move to networked, modular, non-linear team work. \n \n‘Work cannot become play,’ Marx wrote.11 But the atmosphere in the modern video game design workshop shows that play and work can alternate"}
{"text": "quite freely and produce results. Among guitars, sofas, pool tables covered in piles of discarded pizza boxes, there is of course still exploitation. But modular, target-driven work, with employees enjoying a high degree of autonomy, can be less alienating, more social, more enjoyable – and deliver better results. \n \nThere is nothing other than our addiction to cheap labour and inefficiency that says a meat-packing operation cannot enjoy the same kind of unmanaged, modular work – where work is literally interspersed with play, and access to networked information is a right. One of the most telling signs that neoliberalism is a dead end is the hostility of many twenty-first century managers and most investors to the ideal of highly productive, fulfilling work. Managers in the pre-1914 era were obsessed with it. \n \nAs we pursue these goals, a general pattern is likely to emerge; the transition to postcapitalism is going to be driven by surprise discoveries made by groups of people working in teams, about what they can do to old processes by applying collaborative thinking and networks. \n \nWhat we are looking for are rapid technological leaps that make things cheaper to produce and benefit the whole of society. The task of the decision-making nodes in a networked economy (from the central \n\n \n256"}
{"text": "256\n\nbank to a local housing co-op) is to understand the interplay between networks, hierarchies, organizations and markets; to model them in different states, to propose a change, monitor its effects and adjust their intentions accordingly. \n \nBut for all our attempts at rationality, this is not going to be a controlled process. The most valuable things that networks (and the individuals within them) can do is to disrupt everything above. Faced with group-think and convergence, either in the design stage of an economic project or in its execution, networks are a brilliant tool for allowing us not just to dissent, but to secede and start our own alternative. \n \nWe need to be unashamed utopians. The most effective entrepreneurs of early capitalism were exactly that, and so were all the pioneers of human liberation. \n \nWhat is the end state? That is the wrong question. If you study the graph of GDP per head in chapter 8, it is horizontal for the whole of human history until the \nIndustrial Revolution, then it takes off rapidly, and after 1945 it turns exponential in some countries. \nPostcapitalism is just a function of what happens when it goes completely vertical everywhere. It is a beginning state."}
{"text": "Once exponential technological change cascades over from silicon chips to food, clothing, transport systems and healthcare, then the reproduction cost of labour-power is going to shrink dramatically. At this point, the economic problem that has defined human history will shrink or disappear. We will probably be preoccupied by problems of sustainability in economics and the interplay of competing patterns of human life beyond it. \n \nSo instead of looking for an end state, it’s more important to ask how we might deal with reverses – or escape a dead end. \n \nOne specific problem is how to record the experience of failure into persistent data that allows us to retrace our steps, amend them and roll out the lessons across the whole economy. Networks are bad at memory; they are designed so that memory and activity sit in two different parts of the machine. \nHierarchies were good at remembering – so working out how to retain and process lessons will be critical. \nThe solution may be as simple as adding a recording and storing function to all activities, from the coffee shop to the state. Neoliberalism, with its love of creative destruction, was happy to dispense with the memory function – from Tony Blair’s ‘sofa’ decisionmaking to the tearing up of old corporate structures, nobody wanted to leave a paper trail. \n \n\n \n257"}
{"text": "257\n\nIn the end, all we’re trying to do is move as much of human activity as possible into a phase where the labour that’s necessary to support very rich and complex human life on the planet falls, and the amount of free time grows. And in the process, the division between the two gets even more blurred. \n \nIS THIS FOR REAL? \n \nIt’s easy to recoil from the scale of these proposals. \nTo ask ourselves: can it really be that – on top of a fifty-year crisis – a 500-year change is under way? \nCan laws, markets and business models really evolve dramatically to match the potential of info-tech? And could it be true that we as puny individuals can have any real impact? \n \nYet, every day, a large part of humanity participates in a much bigger change, triggered by a different kind of technology: the contraceptive pill. We are living through the one-time and irreversible cancellation of male biological power. It’s causing major trauma: watch the Twitter and Facebook trolling of powerful women, the attempts by cults like GamerGate to get into their mindspace and destroy their mental health. But the advance towards liberation is happening. \n \nIt is absurd that we are capable of witnessing a \n40,000-year-old system of gender oppression begin to"}
{"text": "dissolve before our eyes and yet still seeing the abolition of a 200-year-old economic system as an unrealistic utopia. \n \nWe lie at a moment of possibility: of a controlled transition beyond the free market, beyond carbon, beyond compulsory work. \n \nWhat happens to the state? It probably gets less powerful over time – and in the end its functions are assumed by society. I’ve tried to make this a project usable both by people who see states as useful and those who don’t; you could model an anarchist version and a statist version and try them out. There is\n probably\n even\n a\n conservative\n version\n of\n postcapitalism, and good luck to it. \n \nLIBERATE THE 1 PER CENT \n \nWhat happens to the 1 per cent? They become poorer and therefore happier. Because it’s tough being rich. \n \nIn Australia, you see the women of the 1 per cent jog from Bondi to Tamarama beach each morning, decked out in cheap lycra made expensive by the addition of – what else? – gold lettering. Their ideology tells them it is their uniqueness that has made them successful, yet they look and behave the same. \n \n\n \n258"}
{"text": "258\n\nAs the world turns, dawn-lit gyms halfway up the skyscrapers of \nShanghai and \nSingapore see businessmen pound the treadmills in anticipation of a day spent in competition with people exactly like them. The bodyguarded rich of Central Asia begin another day of ripping off the world. \n \nAbove it all, in the first-class cabins of long-haul flights, drift the global elite, their faces composed into a routine frown over their laptops. They’re the living image of how the world is supposed to be: educated, tolerant, prosperous. Yet they are excluded from this great experiment in social communication that humanity is staging. \n \nJust 8 per cent of American CEOs have a real Twitter account. Sure, an underling can run one for them, but because of rules on making financial statements, and because of cyber-security, the social media accounts of the powerful can never be real. When it comes to ideas, they can have any ideas they like as long as they conform to neoliberal doctrine: that the best people win because of their talent; that the market is the expression of rationality; that the workers of the developed world are too lazy; that taxing the rich is futile. \n \nConvinced that only the smart succeed, they send their kids to expensive private schools to hone their individuality. But they come out the same: little"}
{"text": "versions of Milton Friedman and Christine Lagarde. \nThey go to the elite colleges but the fancy names on the college hoodies – Harvard, Cambridge, MIT – mean nothing. You might as well just print Standard \nNeoliberal University. The Ivy League hoodie is simply a badge of entry to this tawdry world. \n \nBeneath it all lies lingering doubt. Their self-belief tells them that capitalism is good because it is dynamic – but its dynamism is only really felt where there are plentiful supplies of cheap labour, repressed democracy – and where inequality is rising. To live in a world so separate, dominated by the myth of uniqueness but in reality so uniform, constantly worried you’re going to lose it all, is – I am not kidding – tough. \n \nAnd to cap it all, they know how close it came to collapsing; how much of every single thing they still own was actually paid for by the state, which bailed them out. \n \nToday, the ideology of being bourgeois in the \nWestern world means social liberalism, a commitment to fine art, to democracy and the rule of law, giving to charity and hiding the power you wield beneath a studied personal restraint. \n \nThe danger is that as the crisis drags on the elite’s commitment to liberalism evaporates. The successful \n\n \n259\n\ncrooks and dictators of the emerging world have already bought influence and respectability: you can feel their power as you walk through the door of certain law firms, PR consultancies and even corporations. \n \nHow long will it take before the culture of the \nWestern elite swings towards emulating Putin and Xi \nJinping? On some campuses you can already hear it: \n‘China shows capitalism works better without democracy’ has become a standard talking point. The self-belief of the 1 per cent is in danger of ebbing away, to be replaced by a pure and undisguised oligarchy. \n \nBut there is good news. \n \nThe 99 per cent are coming to the rescue. \n \nPostcapitalism will set you free. \n \n\n \n260"}
{"text": "Notes \n \nINTRODUCTION \n1. http://wwwworldbankorg/en/country/moldova/overview \n2. ‘Policy challenges for the next 50 years’, OECD, 2014 \n3. http://openeuropeorguk/blog/greece-folds-this-handbut-long-term-game-of-poker-with-eurozone-continues/ \n4. L. Cox and A. G. Nilsen, We Make Our Own History (London, \n2014) \n5. http://olllibertyfundorg/titles/2593#Thelwall_RightsNatu re1621_16 \n6. M. Castells, Alternative Economic Cultures, BBC Radio 4, 21 \nOctober 2012 \n7. D. Mackie et al, ‘The Euro-area Adjustment: About Halfway \nThere’, JP Morgan, 28 May 2013 \n \nPART I \n1. C. Kindleberger, Comparative Political Economy: A Retrospective \n(Cambridge, MA, 2000), p. 319 \n \n1. NEOLIBERALISM IS BROKEN \n1. P. Mason, ‘Bank Balance Sheets Become Focus of Scrutiny’, \n28 July 2008, http://wwwbbccouk/blogs/newsnight/paulmason/2008/07/ bank_balance_sheets_become_fochtml \n2. http://archivefortunecom/2007/11/27/news/newsmakers\n/gross_bankingfortune/indexhtm \n3. P. Mason, Meltdown: The End of the Age of Greed (London, 2009) \n4. http://wwwtelegraphcouk/finance/financetopics/davos/\n9041442/Davos-2012-Prudential-chief-Tidjane-Thiam-saysminimum-wage-is-a-machine-to-destroy-jobshtml \n5. http://ftalphavilleftcom/2014/02/07/1763792/a-lessonfrom-japans-falling-real-wages/; http://wwwsocialeuropeeu/2013/05/real-wages-in-the-eurozone-not-adouble-but-a-continuing-dip/; http://ceplseacuk/pubs/download/cp422.pdf \n6. D. Fiaschi et al, ‘The Interrupted Power Law and the Size of \nShadow Banking’, 4 April 2014, http://arxivorg/pdf/1309.2130v4.pdf \n7. http://wwwtheguardiancom/news/datablog/2015/feb/05/ global-debt-has-grown-by-57-trillion-in-seven-yearsfollowing-the-financial-crisis \n8. http://jennercom/lehman/VOLUME%203.pdf p 742 \n9. http://wwwsecgov/news/studies/2008/craexamination07\n0808.pdf p12 \n10. http://wwwinvestmentweekcouk/investmentweek/news/2187554/-done-for-boy-barclays-libor-messages \n11. J. M. Keynes, The General Theory of Employment, Interest and"}
{"text": "11. J. M. Keynes, The General Theory of Employment, Interest and \nMoney (Cambridge, 1936), p. 293: http://wwwmarxistsorg/reference/subject/economics/keyn es/general-theory/ch21.htm \n12. http://wwwftensecom/2014/10/total-global-debtcrosses-100-trillionhtml \n13. http://wwwinternetworldstatscom/emarketinghtm \n14. http://cleantechnicacom/2014/04/13/world-solar-powercapacity-increased-35-2013-charts/ \n15. L. Summers, ‘Reflections on the New Secular Stagnation \nHypothesis’, in C. Teulings and R. Baldwin (eds.), Secular \nStagnation: Facts, Causes, and Cures, VoxEU.org (August 2014) \n16. R. Gordon, ‘The Turtle’s Progress: Secular Stagnation \nMeets the Headwinds’ in Teulings and Baldwin (eds.), Secular \nStagnation \n17. http://wwwconstitutionorg/mon/greenspan_goldhtm \n18. http://wwwtreasurygov/ticdata/Publish/mfhtxt \n19. R. Duncan, The New Depression: The Breakdown of the Paper \nMoney Economy (Singapore, 2012) \n20. http://wwwwashingtonpostcom/blogs/wonkblog/wp/20\n13/01/18/breaking-inside-the-feds-2007-crisisresponse/?wprss=rss_ezra-klein"}
{"text": "261\n\n21. http://wwweconomistcom/blogs/freeexchange/2011/08/ markets-and-fed \n22. http://wwwmultplcom \n23. http://wwwfederalreservegov/boardDocs/speeches/2002\n/20021121/defaulthtm \n24. http://wwweconomistcom/blogs/freeexchange/2013/11/ unconventional-monetary-policy \n25. D. Schlichter, Paper Money Collapse: The Folly of Elastic Money \n(London, 2012), loc 836 \n26. D. Graeber, Debt: The First 5000 Years (London, 2011) \n27. G. R. Krippner, ‘The Financialization of the American \nEconomy’, Socio-Economic Review, 3, 2 (May 2005), p. 173 \n28. C. Lapavitsas, ‘Financialised Capitalism: Crisis and \nFinancial Expropriation’, RMF Paper 1, 15 February 2009 \n29. A. Brender and F. Pisani, Global Imbalances and the Collapse of \nGlobalised Finance (Brussels, 2010) \n30. F. Braudel, Civilization and Capitalism, 15th–18th Century: The \nPerspective of the World (Berkeley and Los Angeles, 1992), p. 246 \n31. IMF, ‘World Economic Outlook’, October 2013 \n32. Brender and Pisani, Global Imbalances, p. 2 \n33. B. Eichengreen, ‘A Requiem for Global Imbalances’, Project \nSyndicate, 13 January 2014 \n34. http://wwwtradingeconomicscom/china/foreignexchange-reserves \n35. http://wwwimforg/external/np/sta/cofer/eng/ \n36. L. Floridi, The Philosophy of Information (Oxford, 2011), p. 4 \n37. M. Foucault, The Birth of Biopolitics: Lectures at the Collège de \nFrance, 1978–79, trans. G. Burchell (New York, 2008) \n38. http://wwwtechopediacom/definition/29066/metcalfeslaw \n39. ‘Measuring the Internet Economy: A Contribution to the \nResearch Agenda’, OECD, 2013 \n40. H. Braconier, G. Nicoletti and B. Westmore, ‘Policy \nChallenges for the Next 50 Years’, OECD, 2014"}
{"text": "2. LONG WAVES, SHORT MEMORIES \n1. N. Kondratieff, Letter, 17 November 1937, in N. Makasheva, \nW. Samuels and V. Barnett (eds.), The Works of Nikolai D. \nKondratiev (London, 1998), vol. IV, p. 313 \n2. Makasheva, Samuels and Barnett (eds.), Nikolai D. Kondratiev, vol. I, p. 108 \n3. E. Mansfield, ‘Long Waves and Technological Innovation,’ \nThe American Economic Review, 73 (2) (1983), p. 141, http://wwwjstororg/stable/1816829? \n4. G. Lyons, The Supercycle Report (London, 2010) \n5. C. Perez, ‘Financial Bubbles, Crises and the Role of \nGovernment in Unleashing Golden Ages’, FINNOV, London, \nJanuary 2012 \n6. N. Kondratieff, ‘The Long Wave Cycle’, trans. G. Daniels \n(New York, 1984), pp. 104–5. (I have chosen to use the Daniels translation of the 1926 paper because on several issues of terminology it is in better English than the one in Makasheva et al.) \n7. Ibid., p. 99 \n8. Ibid., p. 68 \n9. Ibid. \n10. Ibid., p. 93 \n11. https://wwwmarxistsorg/archive/trotsky/1923/04/capd evelhtm \n12. Kondratieff, ‘The Long Wave Cycle’, p. xx \n13. Makasheva, Samuels and Barnett (eds.), Nikolai D. \nKondratiev, vol. I, p. 116 \n14. Ibid., p. 113 \n15. J. L. Klein, ‘The Rise of “Non-October” Econometrics: \nKondratiev and Slutsky at the Moscow Conjuncture Institute’, \nHistory of Political Economy, 31:1 (1999), pp. 137–68 \n16. E. Slutsky, ‘The Summation of Random Causes as the \nSource of Cyclical Processes’, Econometrica, 5 (1937), pp. 105–\n46, quoted in V. Barnett, ‘Chancing an Interpretation: \nSlutsky’s Random Cycles Revisited’, European Journal of the \n\n \n262"}
{"text": "262\n\nHistory of Economic Thought, 13:3 (September 2006), p. 416 \n17. Klein, ‘Rise of “Non-October” Econometrics’; p. 157 \n18. Slutsky, quoted in ibid., p. 156 \n19. For a summary of statistical critiques of Kondratieff see R. \nMetz, ‘Do Kondratieff Waves Exist? How Time Series \nTechniques Can Help to Solve the Problem’, Cliometrica, 5 \n(2011), pp. 205–38 \n20. A. V. Korotayev and S. V. Tsirel, ‘A Spectral Analysis of \nWorld GDP Dynamics: Kondratieff Waves, Kuznets Swings; \nJuglar and Kitchin Cycles in Global Economic Development and the 2008–09 Economic Crisis’, Structure and Dynamics, 4 (1) \n(2010) \n21. C. Marchetti, ‘Fifty Year Pulsation in Human Affairs: An \nAnalysis of Some Physical Indicators’, Futures, 17 (3) (1987), p. \n376 \n22. J. Schumpeter, Business Cycles: A Theoretical, Historical and \nStatistical Analysis of the Capitalist Process (New York, 1939), p. \n82 \n23. Ibid., p. 213 \n24. C. Perez, Technological Revolutions and Finance Capital: The \nDynamics of Bubbles and Golden Ages (Cheltenham, 2002), p. 5 \n \n3. WAS MARX RIGHT? \n1. K. Marx, Capital, vol. 3 (Chicago, 1990), http://wwwmarxistsorg/archive/marx/works/1894- c3/ch15.htm \n2. https://wwwmarxistsorg/archive/marx/works/1894- c3/ch27.htm \n3. K. Marx, Preface to A Contribution to the Critique of Political \nEconomy (Moscow, 1977), http://wwwmarxistsorg/archive/marx/works/1859/critique\n-pol-economy/preface-abshtm \n4. K. Kautsky, The Class Struggle (1892), trans. by William E. \nBohn and Charles H. Kerr (Chicago, 1910), p. 83 \n5. H. and J. M. Tudor, Marxism and Social Democracy: The"}
{"text": "Revisionist Debate, 1896–8 (Cambridge, 1988) \n6. G. Kolko, The Triumph of Conservatism: A Reinterpretation of \nAmerican History 1900–1916 (New York, 1963) \n7. http://wwwslatecom/articles/technology/technology/feat ures/2010/the_great_american_information_emperors/how_t heodore_vail_built_the_att_monopolyhtml \n8. http://wwwhbsedu/faculty/Publication%20Files/07-\n011.pdf \n9. L. Peters, ‘Managing Competition in German Coal, 1893–\n1913’, The Journal of Economic History, 49/2 (1989), pp. 419–33. \n10. H. Morikawa, Zaibatsu: Rise and Fall of Family Enterprise \nGroups in Japan (Tokyo, 1992) \n11. Kolko, The Triumph of Conservatism \n12. K. O’Rourke, ‘Tariffs and Growth in the Late 19th Century’, \nThe Economic Journal, 110 (2000), pp. 456–83 \n13. http://wwwworldeconomicscom/Data/MadisonHistorical\nGDP/Madison%20Historica%20GDP%20Dataefp \n14. http://wwwmarxistsorg/archive/hilferding/1910/finkap\n/prefacehtm \n15. P. Michaelides and J. Milios, ‘Did Hilferding Influence \nSchumpeter?’, History of Economics Review, 41 (Winter 2005), pp. \n98–125 \n16. https://wwwmarxistsorg/archive/lenin/works/1916/oct\n/x01.htm \n17. R. Luxemburg, The Accumulation of Capital (New Haven, \n1951), p. 468 \n18. bentincknet, Berlin Cinemas, 1975 \n19. http://wwwmarxistsorg/archive/lenin/works/1916/imphsc/ch10.htm \n20. http://wwwmarxistsorg/archive/bukharin/works/1917/i mperial/15.htm \n21. K. Kautsky, ‘Ultra-imperialism’, Die Neue Zeit, September \n1914, http://wwwmarxistsorg/archive/kautsky/1914/09/ultraimphtm \n\n \n263"}
{"text": "263\n\n22. M. Ried, ‘A Decade of Collective Economy in Austria’, \nAnnals of Public and Cooperative Economics, vol. 5 (1929), p. 70 \n23. E. Varga, ‘Die Wirtschaftlichen Problem der proletarischen \nDiktats’, quoted in H. Strobel, Socialisation in Theory and Practice \n(London, 1922), p. 150 \n24. J. M. Keynes, The Economic Consequences of the Peace (New \nYork, 1920), p. 1, http://wwweconliborg/library/YPDBooks/Keynes/kynsCP1.\nhtml \n25. E. Varga, The Great Crisis and its Political Consequences; \nEconomics and Politics. 1928–1934 (London, 1935), p. 20 \n26. http://wwwmarxistsorg/archive/trotsky/1938/tp/tptexthtm \n27. http://wwwmarxistsorg/archive/bukharin/works/1928/\n09/x01.htm \n28. http://wwwinternationalviewpointorg/spipphp?article1\n894 \n29. http://larrysummerscom/wpcontent/uploads/2014/06/NABE-speech-Lawrence-H.-\nSummers1.pdf \n30. C. Perez, Technological Revolutions and Finance Capital: The \nDynamics of Bubbles and Golden Ages (Cheltenham, 2002) \n31. Calculated from Maddison data for 1950, http://wwwggdcnet/maddison/oriindexhtm \n \n4. THE LONG, DISRUPTED WAVE \n1. A. Horne, Macmillan: The Official Biography, vol. II (London, \n1989) \n2. N. Crafts and G. Toniolo, ‘Postwar Growth: An Overview’, in \nN. Crafts and G. Toniolo, Economic Growth in Europe since 1945 \n(Cambridge, 1996), p. 4 \n3. Maddison data \n4. Crafts and Toniolo, Economic Growth in Europe, p. 2 \n5. S. Pollard, The International Economy since 1945 (London, \n1997), loc 232"}
{"text": "6. http://wwwrussellsageorg/sites/all/files/chartbook/Inco me%20and%20Earningspdf \n7. http://wwwesrigojp/jp/workshop/050914/050914moriguc hi_saez-2.pdf \n8. G. Federico, Feeding the World: An Economic History of \nAgriculture 1800–2000 (Princeton, 2005), p. 59; C. Dmitri, A. \nEffland and N. Conklin, ‘The 20th Century Transformation of \nUS Agriculture and Farm Policy’, USDA Economic Information \nBulletin 3, 2005 \n9. C. T. Evans, ‘Debate in the Soviet Union? Evgenii Varga and \nHis Analysis of Postwar Capitalism, 1946–1950’, Essays in \nHistory, 32 (1989), pp. 1–17 \n10. E. Varga, Izmeneniia v ekonomike kapitalizm v itoge vtoroi mirovoi voiny (Moscow, 1946) \n11. http://wwwmarxistcom/TUT/TUT5-I.html \n12. A. Crosland, The Future of Socialism (London, 1956) \n13. P. Baran and P. Sweezy, Monopoly Capital: An Essay on the \nAmerican Social Order (New York, 1966) \n14. http://externalworldbankimfliborg/Bwf/60panel2.htm \n15. H. Hazlitt, ‘For World Inflation?’, 24 June 1944, in H. \nHazlitt, From Bretton Woods to Inflation: A Study of Causes and \nConsequences (Chicago, 1984), p. 39 \n16. J. A. Feinman, ‘Reserve Requirements: History, Current \nPractice, and Potential Reform’, Federal Reserve Bulletin, June \n1993, p. 587 \n17. C. Reinhart and B. M. Sbrancia, ‘The Liquidation of \nGovernment Debt’, NBER Working Paper 16893, March 2011, p. \n21, http://wwwnberorg/papers/w16893 \n18. Ibid., p. 38 \n19. I. Stewart, Organizing Scientific Research for War, An \nAdministrative History of the Office of Scientific Research and \nDevelopment (Boston, 1948), p. 19 \n20. Ibid., p. 59 \n21. J. Gleick, The Information: A History, a Theory, a Flood (New \nYork, 2011), loc 2998 \n\n \n264"}
{"text": "264\n\n22. A. Glyn et al, ‘The Rise and Fall of the Golden Age’, WIDER \nWorking Paper 43, April 1988, p. 2 \n23. http://wwwnberorg/chapters/c9101.pdf p485 \n24. http://irpsucsdedu/assets/001/500904.pdf \n25. Glyn et al, ‘The Rise and Fall of the Golden Age’, p. 112 \n26. Ibid., p. 23 \n27. See, for example, P. M. Garber, ‘The Collapse of the Bretton \nWoods Fixed Exchange Rate System’, in M. Bordo and B. \nEichengreen, A Retrospective on the Bretton Woods System: Lessons for International Monetary Reform (Chicago, 1993), pp. 461–94 \n28. M. Ichiyo, ‘Class Struggle and Technological Innovation in \nJapan since 1945’, Notebooks for Study and Research, 5 (1987), p. \n10 \n29. ‘The Sick Man of the Euro’ The Economist, 3 June 1999, http://wwweconomistcom/node/209559 \n30. http://wwwwashingtonpostcom/blogs/worldviews/wp/2\n015/02/20/germanys-economy-is-the-envy-of-europe-sowhy-are-record-numbers-of-people-living-in-poverty/ \n31. G. Mayer, ‘Union Membership Trends in the United States,’ \nCongressional Research Service, 2004 \n32. J. Vissier, ‘Union Membership Statistics in 24 Countries’, \nMonthly Labor Review, January 2006, p. 38, http://wwwblsgov/opub/mlr/2006/01/ art3fullpdf \n33. E. Stockhammer, ‘Why Have Wage Shares Fallen? A Panel \nAnalysis of the Determinants of Functional Income \nDistribution’ ILO Research Paper, 2013 \n34. A. V. Korotaev and S. V. Tsirel, ‘A Spectral Analysis of \nWorld GDP Dynamics: Kondratieff Waves, Kuznets Swings; \nJuglar and Kitchin Cycles in Global Economic Development and the 2008–09 Economic Crisis’, Structure and Dynamics, 4 (1) \n(2010) \n35. http://wwwtradingeconomicscom/united-states/banklending-rate \n36. John F. Papp et al, ‘Cr, Cu, Mn, Mo, Ni, and Steel \nCommodity Price Influences, Version 1.1’, US Geological"}
{"text": "Survey Open-File Report 2007–1257, p. 112 \n37. http://wwwimforg/external/pubs/ft/fandd/2011/03/pict urehtm \n38. http://dollardazeorg/blog/?post_id=00565 \n39. wwwthe-crisescom \n40. S. Khatiwada, ‘Did the Financial Sector Profit at the \nExpense of the Rest of the Economy? Evidence from the \nUnited States’, ILO Research Paper, 2010 \n41. http://unctadstatunctadorg/TableViewer/tableViewasp x \n42. http://unctadstatunctadorg/TableViewer/tableViewasp x \n43. D. McWilliams, ‘The Greatest Ever Economic Change’, \nGresham Lecture, 13 September 2012, http://wwwgreshamacuk/lectures-and-events/the-greatestever-economic-change \n44. See, for example, S. Amin, Unequal Development: An Essay on the Social Formations of Peripheral Capitalism (New York, 1976) \n45. D. Milanovic, ‘Global Income Inequality by the Numbers: In \nHistory and Now’, Policy Research Working Paper 6259, World \nBank, November 2012, p. 13 \n46. R. Freeman, ‘The New Global Labor Market’, Focus, vol. 26 \n(1) (2008), University of Wisconsin–Madison Institute for \nResearch on Poverty, http://wwwirpwiscedu/publications/focus/pdfs/foc261apd f \n47. S. Kapsos and E. Bourmpoula, ‘Employment and Economic \nClass in the Developing World’, ILO Research Paper 6, June \n2013 \n \nPART II \n1. K. Kelly, ‘New Rules for the New Economy’, Wired, 5 \nSeptember 1977, http://archivewiredcom/wired/archive/5.09/newruleshtml \n \n\n \n265"}
{"text": "265\n\n5. THE PROPHETS OF POSTCAPITALISM \n1. R. Singh, ‘Civil Aero Gas Turbines: Technology and Strategy’, \nSpeech, Cranfield University, 24 April 2001, p. 5 \n2. J. Leahy, ‘Navigating the Future’, Global Market Forecast \n2012–2031, Airbus, 2011 \n3. D. Lee et al, ‘Aviation and Global Climate Change in the 21st \nCentury’, Atmospheric Aviation, vol. 43, 2009, pp. 3520–37 \n4. M. Gell et al, ‘The Development of Single Crystal Superalloy \nTurbine Blades’, Superalloys, 1980, p. 205 \n5. http://wwwmtude/en/technologies/engineering_news/ot hers/Sieber_Aero_Engine_Roadmap_enpdf \n6. Data on the Balance Sheet, SAS Institute/CEBR, June 2013 \n7. P. Drucker, Post-capitalist Society (Oxford, 1993), p. 40 \n8. Ibid., p. 175 \n9. Ibid., p. 193 \n10. Y. Peng, ‘Internet Use of Migrant Workers in the Pearl \nRiver Delta’, in P.-L. Law (ed.), New Connectivities in China: \nVirtual, Actual and Local Interactions (Dordrecht, 2012), p. 94 \n11. P. Romer, ‘Endogenous Technological Change’, Journal of \nPolitical Economy, vol. 98, no. 5, pt 2 (1990), pp. S71–S102 \n12. Ibid. p. S72 \n13. Ibid., pp. S71–S102 \n14. http://wwwbillboardcom/biz/articles/news/digital-andmobile/1567869/business-matters-average-itunes-accountgenerates-just \n15. D. Warsh, Knowledge and the Wealth of Nations: A Story of \nEconomic Discovery (New York, 2007) \n16. http://enwikipediaorg/wiki/Apple_A7#cite_noteAnandTech-iPhone5s-A7-2 \n17. http://commonswikimediaorg/wiki/File:Bill_Gates_Lette r_to_Hobbyistsjpg \n18. R. Stallman, The GNU Manifesto, March 1985, http://wwwgnuorg/gnu/manifestohtml \n19. http://gsstatcountercom \n20. http://wwwbusinessinsidercom/android-market-share-"}
{"text": "2012-11 \n21. K. Kelly, ‘New Rules for the New Economy’, Wired, 5 \nSeptember 1977, http://archivewiredcom/wired/archive/5.09/newruleshtml \n22. Ibid. \n23. Ibid. \n24. http://wwwdigitaltrendscom/mobile/history-ofsamsungs-galaxy-phones-and-tablets/ \n25. http://wwwemccom/collateral/analyst-reports/idc-thedigital-universe-in-2020.pdf \n26. http://wwwituint/en/ITUD/Statistics/Pages/stat/defaultaspx \n27. Kelly, http://archivewiredcom/wired/archive/5.09/newruleshtml \n28. Ibid. \n29. R. Konrad, ‘Trouble Ahead, Trouble Behind’, cnet, 22 \nFebruary 2002, http://newscnetcom/2008-1082-843349.html \n30. Y. Benkler, The Wealth of Networks: How Social Production \nTransforms Markets and Freedom (New Haven, 2006) \n31. Ibid. \n32. http://enwikipediaorg/wiki/Wikipedia:Wikipedians \n33. https://wikimediafoundationorg/wiki/Staff_and_contract ors \n34. http://enwikipediaorg/wiki/Wikipedia, accessed 28 \nDecember 2013 \n35. http://wwwalexacom/topsites \n36. wwwmonetizeproscom/blog/2013/analysis-howwikipedia-could-make-2-8-billion-in-annual-revenue/ \n37. K. Arrow, ‘Economic Welfare and the Allocation of \nResources for Invention’, in The Rate and Direction of Inventive \nActivity: Economic and Social Factors, NBER, 1962, pp. 609–26 \n38. MEW (MarxEngelsWerke), vol. 29 (London, 1987), p. 225 \n39. M. Nikolaus in K. Marx, Grundrisse (Harmondsworth, 1973), p. 9 \n40. K. Marx, Grundrisse \n\n \n266"}
{"text": "266\n\n41. Ibid. \n42. http://distantwritingcouk/TelegraphStations1862.html \n43. S. Tillotson, ‘We May All Soon Be “First-class Men”: Gender and Skill in Canada’s Early Twentieth Century Urban \nTelegraph Industry’, Labor/Le Travail, 27 (Spring 1991), pp. 97–\n123 \n44. Marx, Grundrisse \n45. P. Virno, ‘General Intellect’, in A. Zanini and U Fadini \n(eds.), Lessico Postfordista (Milan, 2001), trans. A. Bove \n46. Marx, Grundrisse \n47. N. Dyer-Witheford, Cyber-Marx: Cycles and Circuits of Struggle in High-technology Capitalism (Illinois, 1999) \n48. Y. Moulier-Boutang, Cognitive Capitalism (Cambridge, 2011), p. 53 \n49. http://ychartscom/indicators/average_hourly_earnings \n50. http://managementfortunecnncom/2012/02/13/nikedigital-marketing/ \n51. C. Vercellone, ‘From Formal Subsumption to General \nIntellect: Elements for a Marxist Reading of the Thesis of \nCognitive Capitalism’, Historical Materialism, 15 (2007), pp. 13–\n36 \n52. Dyer-Witheford, Cyber-Marx \n53. J. Rifkin, The Zero Marginal Cost Society: The Internet of Things, the Collaborative Commons, and the Eclipse of Capitalism (New \nYork, 2014) \n54. See P. Mason, ‘WTF is Eleni Haifa?’, 20 December 2014, http://wwwversobookscom/blogs/1801-wtf-is-eleni-haifa-anew-essay-by-paul-mason \n \n6. TOWARDS THE FREE MACHINE \n1. http://wwwsnsgovuk/Simd/Simdaspx \n2. http://wwweconliborg/library/Smith/smWN2.html#B.I,%2\n0Ch.5,%20Of%20the%20Real%20and%20Nominal%20Price%20o f%20Commodities \n3. A. Smith, Lectures on Jurisprudence (Oxford, 1978), p. 351"}
{"text": "4. For a demonstration of this, see John F. Henry, ‘Adam Smith and the Theory of Value: Chapter Six Considered’, History of \nEconomics Review, 31 (Winter 2000) \n5. http://wwweconliborg/library/Smith/smWN2.html \n6. ‘Towards the Free Machine’, http://wwweconliborg/library/Ricardo/ricP1.html \n7. D. Ricardo, On the Principles of Political Economy and Taxation \n(London, 1821), ch. 30, http://wwweconliborg/library/Ricardo/ricP7.html \n8. http://avalonlawyaleedu/19th_century/labdefasp \n9. For a complete discussion of the debates on value see I. I. \nRubin, A History of Economic Thought (London, 1989) \n10. http://wwwcleanclothesorg/news/2013/11/20/cleanclothes-campaign-disappointed-at-new-bangladeshminimum-wage-level \n11. Calculated using 2014 minimum wage of 5300 tk, against retail price rise of 34 tk per kg. \n12. In this section I am following the outline of the theory as presented in A. Kliman, Reclaiming Marx’s ‘Capital’: A Refutation of the Myth of Inconsistency (Plymouth, 2007) \n13. http://www.Icddrborg/who-we-are/genderissues/daycare \n14. K. Allen, ‘The Butterfly Effect: Chinese Dorms and \nBangladeshi Factory Fires’, Financial Times, 25 April 2013, http://blogsftcom/ftdata/2013/04/25/the-butterfly-effectchinese-dorms-and-bangladeshi-factory-fires/? \n15. J. Robinson, Economic Philosophy (Cambridge, 1962) \n16. A. Einstein, ‘Physics and Reality’, Journal of The Franklin \nInstitute, vol. 221 (1936), pp. 349–82 \n17. OECD, ‘Education at a Glance 2014: OECD Indicators’, OECD, \n2014, p. 14 \n18. L. Walras, Elements of Pure Economics: Or the Theory of Social \nWealth (London, 1900), p. 399 \n19. http://librarymisesorg/books/William%20Smart/An%20I ntroduction%20to%20the%20Theory%20of%20Valuepdf \n\n \n267"}
{"text": "267\n\n20. Walras, Elements of Pure Economics, p. 6 \n21. W. S. Jevons, ‘The Periodicity of Commercial Crises, and its \nPhysical Explanation’, in R. L. Smyth (ed.), Essays in the \nEconomics of Socialism and Capitalism: Selected Papers Read to \nSection F of the British Association for the Advancement of Science, \n1886–1932 (London, 1964), pp. 125–40 \n22. C. Menger, Investigations into the Method of the Social Sciences with Special Reference to Economics, trans. F. J. Nock (New York, \n1985), p. 177 \n23. S. Keen, Debunking Economics: The Naked Emperor Dethroned \n(London, 2011), loc 474 \n24. Walras, Elements of Pure Economics \n25. http://wwwibtimescouk/game-thrones-purple-weddingbecomes-most-shared-illegal-download-ever-1445057 \n26. J. Hagel et al, ‘From Exponential Technologies to \nExponential Innovation’, Deloitte, 2013 \n27. N. Wiener, Cybernetics or Control and Communication in the \nAnimal and the Machine (Cambridge MA, 1948), p. 132 \n28. http://wwwpittedu/~jdnorton/lectures/Rotman_Summe r_School_2013/thermo_computing_docs/Landauer_1961.pdf \n29. R. Landauer, ‘The Physical Nature of Information’, Physics \nLetters A, 217 (1996), pp. 188–93 \n30. http://spectrumieeeorg/computing/hardware/landauerlimit-demonstrated \n31. http://wwwmarxistsorg/archive/marx/works/1857/grun drisse/ch15.htm \n32. V. Naranje and K. Shailendra K, ‘AI Applications to Metal \nStamping Die Design: A Review’, World Academy of Science, \nEngineering and Technology, vol. 4, 2010 \n33. OECD, ‘Measuring the Internet Economy: A Contribution to the Research Agenda’, OECD Digital Economy Papers, 226, \nOECD Publishing, 2013 \n34. http://dxdoiorg/10.1787/5k43gjg6r8jf-en \n35. http://wwwblsgov/newsrelease/pdf/ocwagepdf \n36. C. B. Frey and M. A. Osborne, ‘The Future of Employment:"}
{"text": "How Susceptible Are Jobs to Computerisation?’, Oxford Martin \nSchool Working Paper, 2013, p. 38, http://wwwfuturetechoxacuk/news-release-oxford-martinschool-study-shows-nearly-half-us-jobs-could-be-riskcomputerisation \n37. A. Gorz Critique of Economic Reason (London, 1989), p. 127 \n \n7. BEAUTIFUL TROUBLEMAKERS \n1. R. Freeman, ‘The Great Doubling: Labor in the New Global \nEconomy’. Usery Lecture in Labor Policy, University of \nAtlanta, GA, 2005 \n2. T. Piketty, Capital in the 21st Century (Harvard, 2014) \n3. http://newleftrevieworg/II/21/fredric-jameson-futurecity: ‘It seems easier for us today to imagine the thoroughgoing deterioration of the earth and of nature than the breakdown of late capitalism’ \n4. http://shanghaiistcom/2010/05/26/translated_foxconns_e mployee_non-suphp \n5. See P. Mason, ‘WTF is Eleni Haifa?’, 20 December 2014, http://wwwversobookscom/blogs/1801-wtf-is-eleni-haifa-anew-essay-by-paul-mason \n6. D. A. Galbi, ‘Economic Change and Sex Discrimination in the \nEarly English Cotton Factories’, 1994, http://papersssrncom/papertaf?abstract_id=239564 \n7. A. Ure, The Cotton Manufacture of Great Britain Systematically \nInvestigated, vol. II (London, 1836), p. 176 \n8. http://wwwtandfonlinecom/doi/pdf/10.1080/00236568508\n584785#.UeVsMBY9TCE \n9. K. Marx, Capital, vol. I, Ch. 15 (London, 1887), p. 287 \n10. F. Engels, The Condition of the Working Class in England \n(London, 1987), loc 2990 \n11. M. Winstanley, ‘The Factory Workforce’, in M. Rose (ed.), \nThe Lancashire Cotton Industry: A History since 1700 (Lancashire, \n1996), p. 130 \n12. W. Lazonick, Competitive Advantage on the Shop Floor \n\n \n268"}
{"text": "268\n\n(Harvard, 1990) \n13. Engels, The Condition of the Working Class \n14. B. Palmer, A Culture in Conflict: Skilled Workers and Industrial \nCapitalism in Hamilton, Ontario, 1860–1914 (Montreal, 1979) \n15. Kealey’s study of the iron moulders’ union in Toronto shows them setting the wage rate for each new design and imposing it across the industry. See G. Kealey, ‘The Honest \nWorking Man and Workers’ Control: The Experience of \nToronto Skilled workers 1860–1892’, Labor/Le Travail, 1(1976), p. 50 \n16. Quoted in ibid., p. 39 \n17. Ibid., p. 58 \n18. F. W. Taylor, The Principles of Scientific Management, 1911, p. \n18 \n19. Ibid. \n20. Ibid. \n21. G. Friedman, ‘Revolutionary Unions and French Labor: The \nRebels behind the Cause; or, Why Did Revolutionary \nSyndicalism Fail?’, French Historical Studies, vol. 20, no. 2 \n(Spring, 1997) \n22. http://wwwllgcorguk/ymgyrchu/Llafur/1926/MNS.pdf \n23. V. I. Lenin, What Is to Be Done?, 1902, http://wwwmarxistsorg/archive/lenin/works/download/wh at-itdpdf \n24. V. I. Lenin, ‘Imperialism and the Split in Socialism’, in V. I. \nLenin, Imperialism: The Highest Stage of Capitalism (Sydney, \n1999), p. 131 \n25. Quoted in A. Santucci, Antonio Gramsci (New York, 2010), p. \n156 \n26. W. B. Yeats, ‘Easter, 1916’, http://wwwtheatlanticcom/past/docs/unbound/poetry/sou ndings/easterhtm \n27. http://spartacus-educationalcom/TUcwchtm \n28. M. Ferro, October 1917: A Social History of the Russian \nRevolution (London, 1980), p. 151"}
{"text": "29. C. Goodrich, The Frontier of Control (New York, 1920), p. 264 \n30. G. Orwell, ‘Looking Back on the Spanish War’, in G. Orwell, \nA Collection of Essays (New York, 1979), p. 201 \n31. http://wwweconomistcom/node/21550764 \n32. C. W. Mills, ‘The Sociology of Stratification’, in I. L. \nHorowitz (ed.), Power Politics & People: The Collected Essays of C. \nWright Mills (Oxford, 1967), p. 309 \n33. D. Bell, ‘The Capitalism of the Proletariat’, Encounter, \nFebruary 1958, pp. 17–23 \n34. http://wwwmarxistsorg/reference/archive/marcuse/wo rks/one-dimensional-man/one-dimensional-manpdf p33 \n35. S. Wright, Storming Heaven: Class Composition and Struggle in \nItalian Autonomist Marxism (London, 2002), p. 54 \n36. R. Alford, ‘A Suggested Index of the Association of Social \nClass and Voting’, Public Opinion Quarterly, vol. 26, no. 3 \n(Autumn, 1962), pp. 417–25 \n37. E. Hobsbawm, ‘The Forward March of Labour Halted’, \nMarxism Today September 1978, p. 279 \n38. R. Alquati, Sulla Fiat e Altri Scritti (Milan, 1975), p. 83 \n39. A. Gorz, Critique of Economic Reason (London, 1989), p. 55 \n40. Ibid., p. 58 \n41. J. Gorman, To Build Jerusalem: A Photographic Remembrance of \nBritish Working Class Life, 1875–1950 (London, 1980) \n42. R. Hoggart, The Uses of Literacy: Aspects of Working-Class Life \n(London, 1957) \n43. G. Akerlof, J. Yellen and M. Katz, ‘An Analysis of Out-ofWedlock Childbearing in the United States’, Quarterly Journal of \nEconomics, vol. 111, no. 2 \n44. C. Goldin and L. Katz, ‘The Power of the Pill: Oral \nContraception and Women’s Career and Marriage Decisions’, \nNBER Working Paper 7527, February 2000 \n45. O. Ornati, ‘The Italian Economic Miracle and Organised \nLabor’, Social Research, vol. 30, no. 4 (Winter, 1953), pp. 519–26 \n46. Ibid. \n47. P. Ginsborg, A History of Contemporary Italy: Society and \n\n \n269"}
{"text": "269\n\nPolitics 1943–1988 (London, 2003), pp. 298–9 \n48. ‘Class Struggle in Italy: 1960s to 70s’, anonymous, proleinfo \n49. Lotta Continua, #18, November 1970, quoted in ibid. \n50. A. Glyn et al, ‘The Rise and Fall of the Golden Age’, WIDER, \nWorking Paper 43, April 1988 \n51. Ibid. \n52. P. Myerscough, ‘Short Cuts’, London Review of Books, vol. 35, no. 1, 3 January 2013, p. 25 \n53. http://wwwblsgov/fls/flscomparelf/lfcompendiumpdf \n54. ILO \n55. C. Lapavitsas, ‘Financialised Capitalism: Crisis and \nFinancial Expropriation’, RMF Paper 1, 15 February 2009 \n56. Ibid. \n57. http://homeschassutorontoca/~wellman/publications/li ttleboxes/littlebox.PDF \n58. R. Sennett, The Culture of the New Capitalism (New Haven, \n2005) \n59. R. Sennett, The Corrosion of Character: The Personal \nConsequences of Work in the New Capitalism (New York, 1998) \n60. A. Negri and M. Hardt, Declaration, ebook, 2012, https://antonionegriinenglishfileswordpresscom/2012/05/9\n3152857-hardt-negri-declaration-2012.pdf \n61. Y. Peng, ‘Internet Use of Migrant Workers in the Pearl \nRiver Delta’, Knowledge, Technology, and Policy, 21, 2008, pp. 47–\n54 \n \nPART III \n1. G. Orwell, Nineteen Eighty-Four (London, 1949) \n \n8. ON TRANSITIONS \n1. A. Bogdanov, Red Star: The First Bolshevik Utopia \n(Bloomington, 1984), p. 65 \n2. http://wwwmarxistsorg/archive/lenin/photo/1908/007.ht m"}
{"text": "3. Quoted in J. E. Marot, ‘Alexander Bogdanov, Vpered and the \nRole of the Intellectual in the Workers’ Movement’, Russian \nReview, vol. 49 (3) (1990), pp. 241–64 \n4. http://wwwmarxistsorg/glossary/orgs/w/ohtm#workersopposition \n5. N. Krementsov, A Martian Stranded on Earth: Alexander \nBogdanov, Blood Transfusions and Proletarian Science (Chicago, \n2011) \n6. R. Stites, ‘Fantasy and Revolution’, in Bogdanov, Red Star, p. \n15 \n7. M. Ellman, ‘The Role of Leadership Perceptions and of \nIntent in the Soviet Famine of 1931’, Europe-Asia Studies, vol. 57 \n(6) (2005), pp. 823–41 \n8. https://wwwmarxistsorg/reference/archive/stalin/works\n/1931/02/04.htm \n9. M. Harrison ‘The Soviet Economy in the 1920s and 1930s’, \nCapital & Class, 2:2 (1978), pp. 78–94 \n10. G. Ofer, ‘Soviet Economic Growth 1928–1985’, RAND/UCLA \nCenter for the Study of Soviet International Behavior, JRS-04 \n(1998) \n11. H. Hunter, ‘A Test of Five-Year Plan Feasibility’, in J. \nThornton, Economic Analysis of the Soviet-Type System \n(Cambridge 1976), p. 296 \n12. A. Kon, ‘Political Economy Syllabus’, pp. 19–20, quoted in \nY. Preobrazhensky, The New Economics (Oxford, 1964), p. 57 \n13. V. Pareto, Cours d’Economie Politique, vol. 1 (Lausanne, 1896), p. 59. Cited in J. Bockman, Markets in the Name of Socialism: The \nLeft Wing Origins of Neoliberalism (Stanford, 2011) \n14. E. Barone ‘The Ministry of Production in the Collectivist \nState’, in F. Hayek (ed.), Collectivist Economic Planning: Critical \nStudies on the Possibilities of Socialism (London, 1935), p. 245 \n15. L. von Mises Economic Calculation in the Socialist \nCommonwealth (New York, 1990), p. 13 \n16. Ibid., p. 14 \n17. L. Robbins, The Great Depression (London, 1934), p. 151. \n\n \n270"}
{"text": "270\n\n18. O. Lange, ‘On the Economic Theory of Socialism’, Review of \nEconomic Studies, vol. 4 (1) (1936), pp. 53–71 \n19. Bockman, Markets in the Name of Socialism, loc 1040 \n20. Von Mises, Economic Calculation, p. 22 \n21. L. Trotsky, ‘The Soviet Economy in Danger’, The Militant, \nOctober 1932, https://wwwmarxistsorg/archive/trotsky/1932/10/sovecon.\nhtm \n22. L. Trotsky The Soviet Economy in Danger (New York, 1932) \n23. W. P. Cockshott and A. Cottrell, ‘Economic Planning, \nComputers and Labor Values’, Working Paper, January 1999, http://ricardoecnwfuedu/~cottrell/socialism_book/indexht ml \n24. O. Yun, Improvement of Soviet Economic Planning (Moscow, \n1988) \n25. Cockshott and Cottrell, ‘Economic Planning, Computers and Labor Values,’ p. 7 \n26. P. Cockshott, A. Cottrell and H. Dieterich, Transition to 21st \nCentury Socialism in the European Union, Lulucom, 2010, pp. 1–\n20 \n27. A. Gorz, Capitalism, Socialism, Ecology (London, 1994), p. 1 \n28. J. M. Keynes, ‘The Economic Possibilities for our \nGrandchildren’, in J. M. Keynes, Essays in Persuasion (New York, \n1963), pp. 358–73 \n29. D. Thompson, ‘The Economic History of the Last 2000 \nYears: Part II’, The Atlantic, 20 June 2012 \n30. http://wwwplospathogensorg/article/info%3Adoi%2F10.\n1371%2Fjournalppat.1001134 \n31. D. Herlihy, The Black Death and the Transformation of the West \n(Cambridge, 1997), p. 48 \n32. E. L. Eisenstein, The Printing Revolution in Early Modern \nEurope (2nd edn, Cambridge, 2005) \n33. http://interscissuciedu/wiki/eBooks/BOOKS/Bacon/Nov um%20Organum%20Baconpdf \n34. P. M. Sweezy and M. Dobb, ‘The Transition from Feudalism"}
{"text": "to Capitalism’, Science & Society, vol. 14 (2) (1950), pp. 134–67 \n35. P. Anderson, Passages from Antiquity to Feudalism (London, \n1974), loc 3815 \n36. Preobrazhensky, The New Economics, p. 79 \n \n9. THE RATIONAL CASE FOR PANIC \n1. http://wwwcpesapnet/publications/en/ \n2. http://wwwclimatechange2013.org/images/uploads/WGIAR5_SPM_brochurepdf \n3. J. Ashton, ‘The Book and the Bonfire: Climate Change and the Reawakening of a Lost Continent’, Speech, Swiss Museum of Transport, Lucerne, 19 January 2014 \n4. ‘World Energy Outlook 2012’, IEA, http://wwwieaorg/publications/freepublications/publicatio n/WEO2013_Executive_Summary_Englishpdf \n5. http://carbontrackerlivekilnit/Unburnable-Carbon-2-\nWeb-Versionpdf \n6. http://priceofoilorg/2014/10/28/insurers-warned-climatechange-affects-viability-business-model/ \n7. http://samsscientificamericancom/article/dark-moneyfunds-climate-change-denial-effort/ \n8. http://mobilebloombergcom/news/2014-11-02/fossil-fuelbudgets-suggested-to-curb-climatechangehtml?hootPostID=1bdb3b7bbbbb619db600e477f2c6a15\n2 \n9. http://wwweconomistcom/news/briefing/21587782- europes-electricity-providers-face-existential-threat-howlose-half-trillion-euros \n10. http://wwwieaorg/techno/etp/etp10/Englishpdf \n11. http://wwwgreenpeaceorg/international/en/campaigns/ climate-change/energyrevolution/ \n12. Ibid. \n13. ‘Fifth Annual Report of the Registrar General’, London, \n1843 \n14. ‘World Population Prospects: The 2012 Revision, Key \n\n \n271"}
{"text": "271\n\nFindings and Advance Tables’, United Nations, 2013 \n15. http://wwwgeorgemagnuscom/articles/demographics-3/ \n16. ‘Annual Survey of Large Pension Funds and Public Reserve \nPension Funds’, OECD, October 2013 \n17. M. Mrsnik et al, ‘Global Aging 2010: An Irreversible Truth’, \nStandard & Poors, 7 October 2010 \n18. N. Howe and R. Jackson, ‘How Ready for Pensioners?’, \nFinance & Development, IMF, June 2011 \n19. ‘World Population Prospects: The 2012 Revision’ \n20. http://esaunorg/unpd/wpp/Documentation/pdf/WPP20\n12_%20KEY%20FINDINGS.pdf \n21. B. Milanovic, ‘Global Income Inequality by the Numbers: in \nHistory and Now’, Policy Research Working Paper 6259, World \nBank, November 2012 \n22. G. Mognus, Speech, IFC and Johns Hopkins Medicine \nInternational Health Conference 2013, http://wwwifcorg/wps/wcm/connect/6d0b56004f081ebf99d\n4db3eac88a2f8/George+Magnus'+Keynote+Speech+-\n+190313.pdf?MOD=AJPERES \n23. D. H. Lawrence, Lady Chatterley’s Lover (London, 1928), p. 1 \n24. http://wwwhuffingtonpostcom/2014/03/17/chinainternet-censorship_n_4981389.html \n25. http://wwwgroupibicom/2011/10/india-targets-36- billion-global-cosmetic-surgery-market-cnbc-ibi-industrynews/ \n \n10. PROJECT ZERO \n1. H. Simon. ‘Organisations and Markets’, Journal of Economic \nPerspectives, vol. 5 (2) (1991), pp. 25–44 \n2. E. Preobrazhensky, The New Economics (Oxford, 1964), p. 55 \n3. See, for example, P. Mason, ‘WTF is Eleni Haifa?’, 20 \nDecember 2014, http://wwwversobookscom/blogs/1801-wtfis-eleni-haifa-a-new-essay-by-paul-mason \n4. V. Kostakis and M. Bauwens, Network Society and Future \nScenarios for a Collaborative Economy (London, 2014)"}
{"text": "5. M. Wark, A Hacker Manifesto (Cambridge MA, 2004) \n6. See, for example, ‘Fair Society, Healthy Lives’ (The Marmot \nReview), UCL Institute of Health Equity, February 2010, http://wwwinstituteofhealthequityorg/projects/fair-societyhealthy-lives-the-marmot-review \n7. J. D. Farmer, ‘Economics Needs to Treat the Economy as a \nComplex System’, Crisis, December 2012 \n8. J. Benes and M. Kumhof, ‘The Chicago Plan Revisited’, IMF \nWorking Paper 12/202, August 2012, https://wwwimforg/external/pubs/ft/wp/2012/wp12202.pd f \n9. See http://wwwdegruytercom/view/j/bis and http://wwwbasicincomeorg/bien/aboutbasicincomehtml \n10. D. Graeber ‘On the Phenomenon of Bullshit Jobs’, Strike! \nMagazine, 17 August 2013 \n11. K. Marx, Grundrisse, ed. M. Nicolaus (Harmondsworth, \n1973), pp. 207–750, https://wwwmarxistsorg/archive/marx/works/1857/grundr isse/ch/4.htm"}
{"text": "JH[ <О> JB3 ]f)][ Jk \n\u0018[ИJР> \n\nЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ \n\nИ \nОБЩЕСТВЕННО \nПОЛИТИЧЕСКИЙ \nЖУРНАЛ \n\nГод издания XLII \n№ 10 \nОктяб рь, 1966 1. \n\nОРГАН СОЮЗА ПИСАТЕЛЕЙ СССР \n\nМИХАИЛ КВЛИВИДЗЕ - Поэт, стихотворение. Пере в ела с г рузинского \nСтр . \n\n3 \n4 \n119 \n120 \n121 \n125 \n126 \n132 \n\nЕлена Николае вская \nВИКТОР ВИТКОВИЧ - Дороги. встречи, рассказы \n\nЛ. ГРИГОРЯН - О, Муза быта, ты всегда права, стихотворение \nТАТЬЯНА ГJ\"lҎ'ШКОВА -Два стихотворения \nА У\\ ණ.КАРОВ - Накануне прощан;1я, рассказ \nДМИТРИИ ГОЛУБКОВ - Возвращение, стихотво рение \nФ. КАМОВ - Я - маленькиИ. рассказ \nА. ПЕРЕДРЕЕВ - О матери, стихотворе ние \n\nДНЕВНИКИ. ВОСПОМИНАНИЯ \n\nЛ. ПАНТЕЛЕЕВ - О Маршаке \n\nДНЕВНИК ПИСАТЕЛЯ \n\nА. ШАРОВ - Януш Корчак и наши дети \n\nВМИРЕ ИСКУССТВА \n\nЮ. ПИМЕНОВ - Новые кварталы \n\nПУБЛ ИЦИСТИКА \n\nЛЕОНИД ВОЛЫНСКИЙ - Охраняется государс1вом \n\nНА ЗАРУБЕЖ НЫЕ ТЕМЫ \n\nС. ШЕРВИНСКИй - В Генуе, в Риме \n\nИ ЗЛАГЕЛЬСТВО \n\n1 33 \n\n152 \n\n180 \n\n188 \n\n214 \n\n(См. на обороте) \n\n«И 3 ВЕСТ ИЯСОВЕТОВ д ЕПУТАТ ОВТРУд ЯШИХСЯСССР» \nМ о с к в а \n\nСОДЕРЖАНИЕ (продолжение) \n\nК 800-летию со дня рождения Шота Руставели \n\nСИМОН ЧИКОВАНИ - Песнь любви, дружбы и доблести. Перевод с грузинского А. Беставашвили \n\nЛИТЕРАТУР НАЯ КРИТИКА. \n\nА. ДЕМЕНТЬЕВ - На Первом съезде писателей. По страницам стеноСтр. \n\n233 \n\nграфического отчета \n244 \n\nКНИЖ НОЕ ОБОЗР ЕНИЕ \n\nЛитература и искусство \n\nА. Турков. В поисках «юбиляра».- Л. Левиuкий. Треть века раnоты.­\nВ. Кардин. Надо ли просить извинения? - И. Левидова. Карсон Маккаллерс и ее последняя книга. \n\nПолитика и наука \n\nА. Монrайт. История и прогресс.- Ф. Новиков. Строит Куба.- Ю. Сулин. \nИздан впервые."}
{"text": "Политика и наука \n\nА. Монrайт. История и прогресс.- Ф. Новиков. Строит Куба.- Ю. Сулин. \nИздан впервые. \n\nКО РОТКООКНИГ АХ - Иван \nК\"злов. \nНи время, ни расстояние.­\nФеликс Дзержинский. Дневник закточеююго.- А. Н. Курсков. Живые радары.- Изобретение радио. АСПопов.- Багиш ОвсЕ·пян. Сеятели не вернулись.- И. А. Бернштейн Литература соuиа н1стической Чехословакии.- А. Западав. Забытая с.ඪава - Вольфрам Граллерт. Путешествие без виз.-Дневник Александра Чичерина. 1812- 1 813.-Исикава \nТакубоку. Лирика - Юрий Манн. О гротеске в литературе.- С. Вар-\n\n259 \n\n27 1 \n\nшавский, Б. Реет. Псдвиr Эрмитажа \n280 \n\nКНИЖНЫЕ НОВИНКИ \n287 \n\nМИХА ИЛ КВЛ ИВИДЗЕ \n\n* \n\nпоэт \n\nС грузинского \n\nЖил в Аравии когда-то царь от бога, царь счастливый\". \n\nШота Руставели. «Витязь в тигровой шкуре». \n\nГласило: «Жил в Аравии когда-то \nUарь ... » \n- нам слова достались эти в дар. \nНет, в Грузии, как подтверждают даты, \nUарила всемогущая Тамар. \nБыл в Грузии поэт. Известно точно: \nС редь славных - равных не было ему! \nБыл в Грузии поэт. А дни закончил \nВ далекой Палестине. Почему? .. \n\n« ... В Аравии ... » О боже, для чего \nПонадобилась эта м аскировка? \nКак тигра непокорного, его \nКто одолеть решил хитро и ловко? .. \nЧто с ним стряслось: напасть иль благодать? _ _ \nНет в книге слов: « ... из Грузии ... » - не странно ль? \nО, что его заставило сказать, \nСкрываясь: «Эта повесть из Ирана\".»? \n\nЧто на чужбину привело потом? \nКто выступить был волен в роли рока? \nО, кто его заклятым стал врагом, \nТворившим суд и властно и жестоко?\" \n\nКто правого п ред богом и людьми \nОтверг? .. Изгнал? .. Неведомо поныне! \nЧто вынудило? .. Нашу скорбь прими; \nБеглец, п ропавший в дальней Палестине. \n\nМогучий дар ... Непревзойленный дар -\nПред ним столетия склонились свято. \n\".Г.пасило: «Жил в Аравии когда-то \nЦарь ... » Царствовала в Грузии Тамар. \n\nПеревела Елена Николаевская. \n\nS \n\nВИ КТОР ВИТ КОВИЧ \n\n* \n\nДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ"}
{"text": "Перевела Елена Николаевская. \n\nS \n\nВИ КТОР ВИТ КОВИЧ \n\n* \n\nДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ \n\n7 апреля 64. \nТашкент. \n]н[ у вот я и за тридевять земель. И - дом а, в Ташкенте. Люблю \nСреднюю Азию, как люди любят свое детство. Особенно весной. \nНоч1.ю была зима. Автобус привез м еня из Москвы на Внуковский аэродром. Дул ледяной ветер. Я был в летнем пальто - не лететь жr⃾ было в осеннем - и совершенно продрог. \nСреди кучки заснеженных, поднявших воротники москвичей я стоял возле ИЛ- 1 8, на крыльях которого тускло отражался свет фонарей, и, проклиная ветер, ждал, когда подвезут трап. Как н азло что-то долго не л адилось. Наконец попал в самолет, сел в кресло. И сказал себе: \n«Утром - весна!» \nВесн а ! И сами собой возникли в памяти стихи - те самые, что с юности привязывались в первый день каждого путешествия: \n\nО, каr< сердце пьянит желанье странствий! \nКак торопятся ноги в путь веселый! .."}
{"text": "О, каr< сердце пьянит желанье странствий! \nКак торопятся ноги в путь веселый! .. \n\nМилый Катулл, впервые прочитанный в Ташкенте много лет назад. \nПеред этими двумя есть и такая строчка: «Мы к азийс1шм летим столицам славным !» Сегодня она как нельзя кстати. Мы действительно летим \n(как Катуллу и не мечталось) , и действительно к азийс1шм столицам - для начала в Ташкент. \nВторой час ночи. Летим в тучах, за круглым окошечком-иллюминатором - чернота: ни небесных звезд, ни земных. Никак не заснуть. Едва глаза стали слипаться, стюардесса принесла яблочный сок. РитуаJl. \nПошутили по этому поводу. Снова стал засыпать. Но стюардесса опятL разбудил а: пора есть. \nИ то ли потому, что деньги все равно зап.1 ачены - не пропадать же добру,- то ли просто спросонья, то ли чтобы не нарушать заведенного порядка,- все, даже спавшие глубоким сном, протерли глаза и принялись за еду. Потом обнесли всех чаем. А там начался и рассвет. \nЗа окном стало голубеть. В пепельно-голубом родилось где-то далеко внизу розовое озеро, совершенно розовое. Оно рассыпалось на розовые полосы, а потом и совсем утонуло в голубом. Голубое светлело, светлело, пока не сделалось белым. Летели в сплошной белизне. \nИ уже минут за пятнадцать до посадки, совсем недалеко от Ташкента, я увидел несколько крошечных дом иков - селение в степи, и тогда только понял, что белое внизу - это снег. Какая поздняя весна ! А белое наверху - облака. \n\nИз книги «Длинные письма». \n\nДОРОГИ. ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ \n5"}
{"text": "Из книги «Длинные письма». \n\nДОРОГИ. ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ \n5 \n\nНо вот облака раздернулись, сквозь их дымные края глянула голубизна неба. Снег внизу тоже разлезся на клочья, и зазеленел а степь. \nМы застегнули ремни. \nИ когда опять повернулись к окнам, уже от белого - ни следа. \nНа нас наплывал Ташкент - близкие и далекие цепи деревьев и пестрая сутолока на оживленных шоссе и подъездных путях железных дорог, а над крышами зданий, сверкавших на солнце,- шлейфы заводских дымов. \nПромчался в такси через город. На окраине в садах вишни цветут с такой яростной силой, что кажется: добавь в каждый садик еще дветри цветущие ветки - и под их напором рухнут глинобитные стены . \nЗелень деревьев на городских улицах еще робкая, кой-где цветет иудино дерево: густо посаженные, яркие сиреневые цветы, прижатые к самым ветвям, как на японских картинах. \nНа углах, в корзинах продавцов - огненно-красные тюльпаны. \nВесна. Запоздавшая на добрые три недели, но все же весна. \nИ вот Авиационный проезд, тупичок. калитка Козловских. И я обнимаю м илых друзей - Алексея и Галю. Знаю, что найду здесь приют при любых невзгодах. И мне становится необычайно хорошо, хорошо, как в детстве. \nМы сидим в саду и не наговоримся. Потом Алексей уходит в консерваторию; у него занятия со студентам и. Галя занялась хозяйством. \nФунтик машет пушистым хвостом и сует м окрый нос мне под ладонь, чтобы погладил его. Гоппи, ручной журавль, смешно приседая и кланяясь, танцует для меня свой танец. Танцует он его только перед мужчинами. А женщин, даже Галю, танцем не удостаивает. \nПоют дрозды. Воркуют горлинки. Возникает едва слышный, ни на что не похожий звук воды, наполняющей пересохшее русло арыка. Воду только что пустили. Значит, и впрямь весна. \n\n8 апреля 64."}
{"text": "8 апреля 64. \n\nОтоспавшись после бессонной ночи полета, я решил утром пройтись по м естам моего отрочества. \nМне захотелось все вспомнить и посмотреть на себя сегодняшнего глазами того дивного возраста, когда человек еще не научился играть с собой в прятки. \nСперва - на улицу Фрунзе, прежде \nДо.1инскую. \nОдноэтажные особнячки. Садики. Окна в белых решетках. Вдотrь уличных арычков - ряды тополей, белой акации. Здесь я жил. \nВон там, в глубине двора, у того сарая, мы с увлечением играли в \n«ножички»: ножик должен был, замысловато кувыркнувшись, воткнуться \n\nв землю. \nА на м акушках тесно росших позади сарая тополей мы играли в \n«пятнашки»: раскачаешься на верхушке тополя - ухватишься за соседнюю, переберешься. \nОднажды, упражняясь один, я свалился с тополя. Летел вниз, обламывая по пути ветки. Они меня и спасли: амортизировали падение. \nВ придачу я упал в большой арык Ак-Курган, текущий внизу, да так, что туловище мое оказалось в воде, а голова на берегу. Тоже удача⃿ \nЛЕ:жу на спине и чувствую - не могу пальцем пошевел ить, хочу крикнуть - не могу звука издать. Вот когда натерпелся страху! Прошло несколько минут - и холодная вода, обтекавшая мое тело, вернул а мне и движенья и речь. \nЗдесь, на Долинской, на меня возвел и первую в жизни напраслину: соседи обвинили меня, что я украл деньги, которые они почему-то спря-\n\n6 \nВИКТОРВИТКОВИЧ"}
{"text": "тали где-то снаружи - не то под лестницей, не то в водосточной трубе. \nИ хотя денег я не крал, мне не поверили. \nЭто была такая обида, что ее не могу забыть до сих пор. Н икто мне не поверил: «Кому же еще украсть?! Беспризорник!» \nДействительно, после смерти м атери и отца я беспризорничал. \nВ Одессе. Потом, играя на ложках и подкармливаясь в красноармейских продпунктах, пересек Россию и приехал в Свердловск (тогда Екатеринбург) . Я разыскивал и нашел за мужнюю сестру, жившую со своей м атерью - первой женой моего отца. \nОни меня приютили. Но вскоре переехали жить в Ташкент, на время оставив меня в интернате. Я перезимовал там и в конце мая сбежал в \nТашкент. Было это на хвосте той волны, что р инулась в «Ташкент - город хлебный» в дни поволжского голода. \nМеня подобрал по пути, пожалев, военный фельдшер, переезжавший из Челябинска на службу в Ташкент с женой и двумя детьми. Две недели ехали мы в рас1(аленной от июньского солнца теплушке. Не помню, к сожалению, ни имени, ни фамилии этого фельдшера. Твердо запомнил только, что дочку его звали Светлана. \nСестра моя жила на Долинской. У нее-то я и поселился. Спустя некоторое время после напраслины, когда я стал ходить «в ворах», мужа сестры перевел и в Москву. Они уехали. Я остался в Ташкенте кончать школу и переехал на Ниязбекскую, в сарайчик, стоявший в обширном саду. Знаю, там давно нет ни сада, ни моего сарайчика - кругом двухэтажныЕ: дома. Так что идти туда мне сейчас ни к чему. \nСарайчик был романтическим жильем. В нем стоял тот1ько деревянный топчан с м атрацем, покрытым тонким одеялом. А на стене висело р асшитое цветным и н итками узбекское сюзане - единственное мое богатство. \nКаждый вечер, ложась спать, я проверял, нет ли за ним скорпионов. \nКто-то мне сказал: если убить скорпиона в помещении - непременно приползет другой мстить. Поэтому, обнаружив скорпиона, я смахивал его на земляной пол, потом ботинком или веточкой вышвыривал в сад. \nИ убивал уже вдали от сарайчика."}
{"text": "И убивал уже вдали от сарайчика. \nОднажды я нашел в постели змею. Правда, это оказался безобидный полоз. Со змеями, надо сказать, я уже умел обращаться. Мы, ребята, частенько ходили на речку Чирчик их ловить. Палкой с рогулькой прижимаJ1И шею змеи к камням, хватали ее рука ми и засовывали в пустую банку. Змей продавали в музей и в университет. \nПоселившись в сарайчике, я .опять стал жить самостоятельно. В школу ходил во вторую смену, а по утрам зарабатывал. Продавал «Туркестанскую правду». Работал у узбеков в садах, собирал фрукты. А раз даже нанялся отогнать шесть лодок по Сыр-Дарье от Чиназа до Казал инс1(а. Две недели - с приключениями - плыл один среди камышей великой среднеазиатской реки. \nБыл случай, когда я твердо н амеревался бросить работу и никогда больше к ней не возвращаться. \nНа Воскресенском базаре (примерно там, где сейчас бьет фонтан против главного входа в здание оперного театра имени Навои) в то nремя среди торговых помещений бойко вертелась рулетка. Азартные игроки обычно ставили на номера механических лошадей, это давало шанс сразу на крупный выигрыш. Но можно было ставить на \n«чет» или \n«нечет», в этом случае выигрыш был скромный: только удва ивал поставленную сумму. \nХоть я был и не силен в м атематике, все же сообразил: если став ить все время на «чет» ( поставлю двадцать копеек - проиграю, поставлю"}
{"text": "еще двадuать плюс проигранные двадцать - проиграю, поставлю двадцать плюс проигранные шестьдесят и т. д.) - в конuе концов должен же выпасть когда-нибудь «чет»! Тогда одним махом верну все проигранное плюс чистый выигрыш. После этого надо не зарываться, а начинать опять с двадцати. \nВ первый же вечер этим беспроигрышным способом я выиграл пять рублей - деньги, на которые по тем временам мог корм иться дней десять! На следующий вечер дело пошло еще быстрей ... Ликуя, я решил навсегда распрощаться с продажей «Туркестанской правды». \nНо тут хозяин тотализатора (хозяин - это были годы нэпа) вывел меня за ухо из своего заведения и сказал: \n-- Если ты, мальчик, попробуешь прийти еще раз ... \nОн не договорил и так своими пальцами закрутил мое ухо, что и без слов можно было догадаться, что меня ожидает. С тех пор твердо знаю: все азартные игры рассчитаны на дураков. \nСуществовали и другие развлечения. Было, например, немое кино. \nНо на большинство фильмов детей до шестнадцати лет не пускали. На меня неотразимое впечатление произвели картины «Индийская гробниuа» и «Атлантида». Обе смотрел с верхушки телеграфного столба, торчавшего позади летнего кинотеатра «Хива» в Городском саду. \nНа том месте, где сейчас построена шестиэтажная гостиница «Ташкент», мне в те годы крупно повезло: выиграл в лотерею корову. \nПодгоняя ее ремешком от штанов, я вышел на улицу, совершенно подавленный свалившимся на меня счастьем и смущенный - не знал . что мне дЕлать с коровой. Больше всего боялся, что меня увидят товар ищи и поднимут на смех. Спасли перекупщики, они сразу догнали нас - меня и корову,- я отдал им ее почти даром. И был безмерно счастлив, что так быстро отделался. \nА вот еще про аттракцион в Городском саду. Откуда-то, кажется из \nСаратова, приехал «дядя Миша» - богатырского сложения человек. \nМы заплатили по двадцать копеек за право войти за веревку, ограждающую аттракцион. Нам вручили по лопате, и мы самозабвенно рыли для дяди Миши могилу."}
{"text": "Когда могила была готова, дядя Миша лег в нее, а мы за свои двадцать копеек засыпали дядю Мишу землей, ревностно следя, чтобы не было «подвоха». Потом землю утаптывали. Еще полчаса терпел иво ждали, гордые, что так близко прикоснулись к тайне жизни и смерти. \nПотом разрыли могилу. Дядя Миша встал, отряхнулся от земл и. \nН ачался следующий сеанс. Техническую тайну этого аттракциона мы так никогда и не узнали. Чистая была работа. \nК чистоте работы мы, ребята, относились, я бы сказал, с преклонен ием. \nВ те дни все увлекались партерной борьбой. В цирке выступали \nКрасная Маска, Черная Маска... Н астоящим торжеством был день, когда борцы маски снимали. В этот день все устремлялись в цирк. \nСами мы борол ись во дворах, честно следуя правилам. Но про цирк ходили упорные слухи, что там борются не всерьез, что там - сде\"⃻ки. \nЭти слухи бередили нашу подозрительность и отравляли удовольствие от зрелища. Мы так были раздражены этими слухами, что достаточно было пустяка, чтобы наше негодование взметнулось фонтаном. \nНашей жертвой стал «факир-гипнотизер» с каким-то немыслимо пышным индийским именем. Он только что начал выступать в цирке. \nЕго афиши были ра-:клеены по городу. Я собрался пойти на него посмотреть. И сказал об этом Яшке - взрослому парню, жившему по соседству."}
{"text": "- Да какой он факир,- ответил Яшка.- Он топько для блезиру факир! - И рассказап, как этот самый факир вчера встретил его, Яшку, возле гостинипы и наняп. А вечером в пирке, как и было уговорено, факир вызвал же,ТJающих из публики, и Яшка с 1<аким и-то еще двумя выскочил первым на арену. По приказанию факира он на арене то засыпал, то просыпался. И получил за это червонеп в зубы. \nЖил у нас на улипе Митька. Несмотря на великовозрастность - ему было лет двадпать,- он почему-то играл с нами в «ножички» и в другие мальчишечьи игры. Он был гораздо сильней нас, поэтому, не ссовариваясь, мы признавали его вожаком. \nДали мы ему прозвище «Uap». Отсутствие мягкого знака придавало на наш слух этому титулу особенную значительность. \nЯ привел Цара к Яшке. И тот все ему повторил. \nМы решили факира публично разоблачить. Уговорили Яшку наняться еще раз. Оповестили заранее всех ребят наших нескольких ул иц, и они в⃼ предвкушении скандала устремились в цирк брать билеты на назначенный день. \nНанявшись к факиру, Яшка стал проявлять нерешительность. \n- Ребята,- говорил он жалобным голосом.- А может, не надо, а? \nОпасаясь его измены, мы со своей стороны собрали деньги. И Ца р вручил ему червонеп, чтобы Яшка уж навершша нас не продал. \nИ вот я сижу в пирке, в первом ряду, рядом с Царом, горделиво поглядывая на знакомые л ипа, рассеянные среди публики. И чувствую себя режиссером - тайным, невидимым режиссером предстоящего: придумал-то все я. По ту сторону арены сидит Яшка и почему-то упорно разглядьшает свои ногти. Кончается первое отделение: на акробатов и дрессированных собачек никто из н ас и не смотрит. \nНаконеп и второе отделение. Выходит факир под звуки восточной мелодии. По тому, как преувеличенно изящно он раскланивается, я сразу смекнул : одессит! \nНа голову намотана чалма непомерной величины, в нее воткнуто серебряное перо. А с плеч свисает роскошный шелковый халат. Индийский н абоб, да и только! \nСообщив публике как величайшую новость, что гипноз признан наукой, сославшись на Льва Толстого, Ганди и академ ика \nП авлова"}
{"text": "Сообщив публике как величайшую новость, что гипноз признан наукой, сославшись на Льва Толстого, Ганди и академ ика \nП авлова \n(тогда был а мода все сомнительное подпирать научностью) , факир спросил, нет ли желающих подвергнуться гипнотическим опытам. \nНаш Яшка и еще двое проворно метнулись н а арену и уселись на тр!1 заранее поставленных стула. Так что если бы нашелся четвертый желающий, ему просто бы не на что было сесть. Наше возбуждение нарастало ... \nИтак, Яшка сидит на стуле. А факир стоит перед ним и проделывает серию пассов. Я захихикал. Меня свирепо ткнул в бок сосед, которому я мешал наслаждаться и созерпать. \nПрошло минуты три. И все трое заснул и. Все трое. В том числе и \nЯшка. Это было непостижимо. Наш Яшка заснул! С закрытыми глазами он делал все, что приказывал ему факир: брал себя рукой за нос, становился, прижав к заду стул, на четвереньки, лаял по-собачьи ... \nМрачно глядя на Яшку, Цар тихо сказал: \n- Взял червонеu и хочет еще у него получить! Гад! \nТут факир предложил кому-нибудь выйти на арену - проверить, как спят загипнотизированные. Это тоже входило в п рлрамму. \nUap перескочил барьер раньше, чем кто-либо успел опомниться, подбежал к Яшке и прошептал: \n- Если сейчас же не бросишь дурить, получишь «раза»! Слышь?! \nЯшка знап, что такое «раза». За гнусный поступок против товарищей каждый имеJ1 право один раз наотмашь удар ить виновника по лиuу"}
{"text": "ДОРОГИ. \nВСТРЕЧИ, \nРАССКАЗЫ \n9 \n\nРебят, замешанных в эту историю, была добрая сотня, и ни один не отказал бы себе в удовольствии ударить как следует. \nЗаметив перешептыванье, факир подскочил к Яшке и повел ительно крикнул : \n- Спать! \nНо Яшка встал со стула и сказал унылым голосом: \n- И все это, граждане, один сплошной обман и враки! \nВоодушевившись, наши ребята повскакали с мест. Со всех сторон пронесся пронзительный свист. \nНепосвященная публика обрушилась на наших с угрозами, чтоб не мешали гипнотизеру. Истошные вопли ребят и басовитые голоса взросJIЫХ смешались в общем крике. \nВоспользовавшись суматохой, один из загипнотизированных улизнул. Третий, розовощекий, оказался хорошим парнем - рабфаковцем. Он встал со стула и чистосердечно признался, что факир и его нанял : червонец-то на земле не ваJ1яется! \nВсе с симпатией засмеялись. Факира уже хотели бить\". \nНеожиданно факир бросился бежать по проходу: кое-кто рванулся было за ним. Но он подскочил к билетерше, сидевшей у двери, громовым голосом крикнул : \n- Спать! \nИ билетерша сразу заснула. \nФ а кир на высоко поднятой руке понес ее по проходу на арену. Это вызвало замешательство. Зал стал затихать, ожидая, чем все кончится: видать, дошлый человек был этот факир! \nОн поставил на расстоянии спинка м и друг к другу два стула. Положил билетершу, словно бревно, головой на одну спинку стула, ногами на вторую и начал громоздить ей на живот гири одну тяжелее другой. \nНесколько негодующих воплей наших ребят захлебнулись, потушенные сидящими р ядом людьми: они заплатили за билет и хотели досмотреть все до конца. Сеанс гипноза продолжался.\" \nТак и осталось неясным, н а чьей стороне победа. \nП равда, назавтра в газете напечатали фельетон, разоблачавший факира. Говорили, после этого он ходил к прокурору, показывал опыты гипноза, требовал опровержения. Опровержение опубликовано не было. \nИ факир покинул Ташкент."}
{"text": "В ту пору л юб имейшим для меня удовольствием было бродить по \nСтарому городу. Перейдя Урду, где стояли лотки продавцов хлебных \n.ТJепешек, мы переносились в сказку тысячи и одной ночи. \nПравда, на главной улице, шедшей отсюда в глубь Старого города,- на Шейхантаурской - уже громыхал трамвай. Он ходил по одной колее, останавливаясь на разъездах. И людям, трусившим на ишачках, приходилось сворачивать от трамвая в переулок: так узка была Шейхантаурская. В остальном это был средневековый город. \nЖенщина узбечка бесшумной тенью скользила вдоль улички, плотно закутанная в паранджу, с опущенной на лицо черной волосяной сеткой. \nВ годы отрочества я не видел лица ни одной узбечки, и под каждым покрывалом мне чудилась красавица. Застенчивость ни разу не позволила мне заглянуть под покрывало, чтобы опровергнуть это или подтвердить. \nМуэдзины с минаретов п ризывали правоверных на молитву протяжными криками. И кузнец рядом с горном расстилал молитвенный коврик. И базарный цирюльник, пускавший за умеренную плату людям кровь, прерывал врачевание, чтобы склониться перед аллахом. \nИ нтересно было ходить по базару. Чего-чего не увидишь! \n\n10 \nВИ КТОР ВИТКО ВИЧ"}
{"text": "10 \nВИ КТОР ВИТКО ВИЧ \n\nТо в прохладе крытого шел кового р яда любуешься, как полумрак прорезают сверкающие мечи солнца, выхватывая из темноты яркие краски на чал мах и халатах идущих. \nТо наблюдаешь, как базарный поливальщик разбрызгивает из бурдюка воду, да так бережно и искусно, что каждая ее драгоценная капля падает отдельно и, подобно капельке ртути, закатывается в пыль. \nТо сидишь в чайхане и следишь, как разгораются страсти вокруг перепелиных боев, а в стороне какой-нибудь франт перематывает чалму и ему помогает знаток неторопливым советом. \nТо останавливаешься возле писца. Он сидит с чернильницей, подвешенной на шее, и тростниковым пером выводит арабские буквы. составл яя для кого-нибудь жалобу. Или любовное письмо. Женщины узбечки в то время вообще не умели писать. Рассказывают: когда узбечка тосI<овала по любимому, она вместо письма посылала пучок соломы и кусочек угля,- она хотела этим сказать: «Я без тебя пожелтела, как солома, и почернела, как уголь». \nТеперь-то знаю: новое уже и тогда ворвалось свежим ветром в жизнь узбеков. Однако мы, русские ребятишки, приходившме в Старый город из Нового - европейской части Ташкента,- не могли увидеть ни людских трагедий, ни борьбы, ни страстных порывов к жизни, рождавшихся в самой глубине народной. \nМы видели одежды, но не видели сердца Старого города. А одежды были потрясающие! \nВзять хотя бы каляндаров - странствующих монахов ордена нищих. Они ходили стайками по базарным рядам, гнусавя м олитвенные стихи, собирая подаяние в чашки из скорпупы кокосовых орехов; были они в лоскутных халатах, в остроконечных шапках с меховой оторочкой. \nМы смотрели на них, разинув рты. \nИ все же один случай уже и тогда неожиданно обнажил передо мной, с какой силой ворвалось новое в жизнь узбекского народа. \n\nКараван Арсланова"}
{"text": "Караван Арсланова \n\nЛето 1924 года. Пушкин-:кая улица в Новом городе была так же широка, как и сейчас. Но м ногоэтажных зданий на ней не было. Цветники не окаймJ1япи еше ее м остовую. Сама мостовая на участке улицы между \nСергиевской церковью и \nДархан-арыком не была залита асфальтом. Лишь сбоку вдоль колеи трамвая ули цу замостили булыжником. А посреди л ежала вековая среднеазиатская пыль. \nИ вот однажды, идя в школу, я увидел издалека, как на Пушкинскую из поперечной улицы выплыло облако пыли. О но поклубилось, наполнило собой улицу до вершин тополей и, повернув, быстро поплыло вдоль Пушкинской. Впереди облака ехал всадник в обычном хивинском красном халате. А из облака сперва стали доноситься скрип колес, пощелкивание плетей, звон верблюжьего бубенца, оживленные голоса, смех. Потом сквозь пыль проступили ф игуры передних всадников, ехавших на лошадях, на верблюдах, и очертания бо.11ьшеколесных арб, на которых, тесно сгрудившись, сидели л юди. \n- Мальчик! - окликнул меня по-узбекски всадни к, ехавший впереди. \nЯ подошел. \nХивинец, который вблизи оказался едва ли годом старше меня, протянул какую-то бумажку и спросил, как проехать в ирригационный техникум. Бумажка была направлением на учебу. \nПоказывая дорогу. я пошел рядом с конем молодого хивинца. \nСпустя полчаса, когда пыльное облако вслед за нами докатилось \n\nДОРОГИ, ВСТРЕЧИ. РАССКАЗЫ \n11"}
{"text": "до ирригационного техникума и возле него растаяло, когда вздым авшие это облако узбеки, среди которых по одеждам угадывалось несколько туркмен и казахов. когда они и их кони, верблюды, арбы заполнили тесный дворик техникума, а не поместившиеся образовали за воротам и табор, когда наконец прибежал, запыхавшись, директор, обнаружилось первое обстоятельство, достойное удивления: на двести двадцать шесть приехавших учиться было всего одно направление. \nЭто было направление н а имя Арсланова - парня в хивинском халате, что ехал впереди. \nНо еще удивительней оказалась история рождения каравана: ее я узнал позже, когда приехавшие уже были размещены по разным ташкентс1ш м учебным заведениям. \nКак-то раз в одно из селений существовавшей тогда Хорезмской народной республики пришло по разверстке направление в техникум. \nСельский староста - аксакал - вручил его Арсланову, юноше, которого в селении считали смепым и передовым. \nХорезм был в то время самым даJ!еким, самым глухим углом Средней Азии. Предрассудки прошлого сильнее, чем где бы то ни было, име­\n\"1и здесь власть над людьми. \nАрсланов, который мечтал по меньшей мере о подвигах Алпамыша, любимого им героя узбекского эпоса, ехать учиться не захотел. Ему казалось постыдным для мужчины делом, «подобно тощему писцу, сидеть, мака я перо в чернильницу». Попробовал от учения откупиться. Не уда­\n.ТJось. Делать нечего - Арсланов оседлал, подобно Алпамышу, коня, распрощался с родителями и, осыпая проклятиями аксакала, отправился в путь. \nДоехав до Хивы, остановился на ночлег в караван-сарае. И разговорился там с сыном хозяина. своим сверстником. На вопрос: «Куда едешь?» - АрсJ1анов ответил, как по его представлениям и надлежало отв⃽тить мужчине: едет, куда копыта коня приведут."}
{"text": "Тут новый знакомец сообщил ему, что хочет учиться. Обрадованный Арсланов решил подарить ему свое направление в техникум и извлек его из пояса. Однако в бумажку была вписана фамилия Арсланова, да и проехаться в Ташкент было не так уж худо. И парни рассудили, что направпение можно будет прямо в Ташкенте обменять. Из Хивы выехали вдвоем. \nВ следующем селении к ним присоединились еще двое. Поехали дальше - из селения в селение, из города в город. И по пути Арсланов стал обрастать новыми и новыми молодыми дехканами, пастухами и горожанами, жаждавшими учиться. \nЧем ближе был Тишкент, тем явственней был виден людям свет, идущий из этого города, тем большая назрела в .r1юдях потребность окунуться в этот свет. Многим, чтобы поехать учиться. нужен был только толчок. Таким толчком и оказывался для них приход каравана Арсл анова. \nА сам Арсл анов, за которым по причуд.1ивой игре судьбы и случая последовали толпы людей, словно за Алпамыше:vr, ревниво оберегая свое новое положение, начал в попутных селениях, сперва робко, потом все больше воспламеняясь, призывать молодежь ехать учиться. Убеждая других в великой пользе приобретения знаний, он, как это нередко бывает, убеди.ТJ и самого себя."}
{"text": "* \n* \n* \n\nОт улицы Ф рунзе - тем самым путем, каким ходил в школу,- я вышел сегодня на Пушкинскую. \nВот тут (рядом с почтамтом) была велосипедная мастерская. Как \n\n12 \nВИКТОР ВИТКОВИЧ"}
{"text": "прошлое меркнет в рассказе! Какими словами передать всю степень и нтереса, который з аставлял нас часами просиживать на корточках перед этой мастерской, глядя, как работает м астер! \nВсе мечты о чудесной технике будущего были для нас воплощены в ней - в ее гаечных ключах, колесах, спиц:.ох, цепях передач. Сейчас трудно поверить, но тогда это ведь было единственное в городе техническое предприятие, если не считать мельницы и железнодорожных м астерских, куда нас не пускали. \nПомню, как на ташкентских улицах появилась легковая машина. \nПять кварталов бежали мы за ней, задыхаясь! А сегодня я долго стоял возле памятника Гоголю, пережидая, пока пройдет поток запыленных м ашин. \nКстати сказать, хороший памятник, своеобразный, заставляющий вспомнить гоголевские петербургские повести, но стараниями явно гоголевского же чиновника недавно посеребренный. \nДолго стоял я у этого памятника, осматриваясь окрест. \nВ двадцатых годах на месте вон того трехэтажного дома были три чайханы. На большой переменке мы бежали сюда наперегонки съесть полпорции плова, выпить п иалу зеленого чая. В полуквартале выше, на \nГоголевской, если чуть подняться на горку, был а наша школа имени \nП ржевальского\". \nБелое одноэтажное здание школы с мезонином как стояло, так и стоит. У ворот вывеска: « Городской институт усовершенствования учителей». \nТишина. Учителя еще заняты в школах, и сезон их учебы не наступил. Заглядываю в ворота. По-воровски вхожу во двор, огибаю здание ,; останавливаюсь. \nЧужая жизнь. В глубине двора живут люди. Сушится белье на веревках. В роскошной коляске, какая нам в те годы и не снилась, п.1ачет р ебенок. \nНа меня подозрительно смотрит женщина, спрашивает: \n- Вам к кому? \nБормочу: \n- Нет, ни к кому\".- И ретируюсь. \nУчителя мои! Все, что знали, отдавали они нам. Их тогда еще не усовершенствовали в институтах. А мы постоянно смеялись над ними. \nМногое не вспомнишь без краски стыда. \nБыли и любимые учителя. С благоговением вспоминаю Николая"}
{"text": "Многое не вспомнишь без краски стыда. \nБыли и любимые учителя. С благоговением вспоминаю Николая \nЛеопольдовича Корженевского, путешественника и исследователя горных ледников, оказавшего на всех нас глубокое влияние. Вечерком, пожалуй, схожу в гости к Евгении Сергеевне, его жене. \nКрупные капли дождя заставили меня заторопиться. Я пошел вдоль беленького здания школы. Вдруг вздрогнул: над вторым входом \n(этого входа не было, тут был забор! ) вывеска: «Районная библиотека и мени Пушкина». \nБиблиотека\". В 1923 году мне выделили комнатку - как раз в этом крыле школы - и поручили создать библиотеку. В района вручили ключи от подвала, где были свалены книги, реквизированные в годы революции у царских учреждений и царских чиновников. \nЯ перевез все. что мог, в школу. И долго разбирался в этом богатстве. Помню, как выбрасывал «Своды законов Российской империи» - м ноготомное издание в кожаных переплетах с золотым тиснением. Завел каталог. Расставил книги по полкам и стал выдавать читателям. \nНи в одной школе не было такой библиотеки! Тут м ожно было наткнуться на что угодно: от романов графа Салиаса и детективных книжоноr.;"}
{"text": "ДОРОГИ. \nВСТРЕЧ И. \nРАССКАЗЫ \n13 \n\nо Нате Пинкертоне до философских фолиантов Ницше и Штирнера. \nКниги-то были реквизирова нные! \nВ нашей библиотеке было и старенькое собрание сочинений Генрика \nИбсена, по которому я готовился к общегородской школьной дискуссии \n«Бранд или Пер Гюнт?». \nБольшинство выступавших мальчиков и девочек были на стороне \nБранда - с его ницшеанской философией сильной личности, готовностью жертвовать всем, стремлением к горным вершинам. Я тоже выступал. И был на стороне Пера Гюнта. Веселость я ставил выше всего! \nИ вот - библиотека имени Пушкина. \nВошел. Худенькая девушка, почти девочка, подняла на меня большие глаза: \n- Вы записаться? \n- Нет.\" просто когда-то учился в этой школе\". Приехал в Ташкент\". захотелось взглянуть\". \n- Ааа ... - сказала она и повернулась к двум девушкам и пареньку, стоящим перед столом выдачи. \n- С кажите.\" Давно существует ваша библиотека? \nДевушка с готовностью протянула м не папку не папку, книгу не книгу. Оказалось - переплетенная история библиотеки. Напечатана на машинке, в нее вклеены фото разных лет. \nНа первой странице прочел: «Наша библиотека организована в \n1 925 году на базе .... » \nЗахотелось воскликнуть: «Милая девушка! Тут на путано! На самом деле это я ее основал ! - ( Какое громкое слово.) - И было это года на два раньше!» Но язык не повернуJ1ся, еще подумает: «Хвастун!» \nМолча вернул книгу, побл агодарил. И ушел. \n\n8 апреля 64. \nВечер."}
{"text": "8 апреля 64. \nВечер. \n\nУже стемнело, когда добрался до Шелковичной и постучался. \n- Кто там? \nЯ подумал : живет одна, не боится, в ее-то года! Назвал себя. Сейчас же открыла. \nЗахлопотала, будто ей не восемьдесят, а восемнадцать. Глаза молодые, веселые. Усадила, побежала ставить чайнш, на огонь. В стакане ветка сирени. Тюльпаны в вазочке. На стенах фото Николая Леопольдовича. \nПока она хлопотала на кухне, я протянул руку к книге, небрежно брошенной на стуле. «Штурм пика Евгении Корженевской», авторский альбом с надписью Затуловского. Недавно прислан. \nБольшинство ташкентцев и не подозревает, что женщина, чье имя носит один из высочайших пиков Средней Азии, четвертая по высоте вершина Советского Союза (7105 м.), живет с ними в одном городе. Они думают в простоте души, что Евгения Корженевская жила давнымдавно, не то в начале этого века, не то в конце прошлого! Именно это - чувство смещения времени - потрясало меня еще в школе на уроках \nНиколая Леопольдовича. \nОн был нашим учителем физики. В те бурные годы географы временно оказались не у дел, и известный путешественник вынужден был пойти в школьные учителя. Ему следовало бы преподавать географию - он преподавал физику, но и преподавая физику, развивал у нас вкус к географии. \nСтрасть к путешествиям была в нем столь велика, что нам, школьникам, не составляло труда сбить его на любимый предмет. И мы поль-\n\n14 \nВИКТОР ВИТКОВИЧ \n\nзовались этим: ч асто по нашей вине урок физики обрывался, и Николай \n.Леопардович (та к шут.1Иво и вместе с тем влюбленно мы его величали, услышав из его уст о встрече в горах со снежным леопардом) рассказывал нам о своих путешествиях по Средней Азии. \nРассказывал до того увлекатеJ1ьно, что и по сей день его рассказы живы в памяти. Вот один. \n\nСторож Сарезского озера"}
{"text": "Озеро это существует на всех картах П амира. Но до 1 91 1 года его не было- не только на ка ртах, вообще не было. \nБыло маленькое памирское селение Усой. Жители его разводили овеu и яков, делали из шерсти грубую одежду, а из сыромятной кожи - чарыки, простейшую обувь. Кормились почти исключительно б а р ыIИной. брынзой и ячьим молоком. А по вечерам. греясь у очагов, когда наскучивало судачить друг про друга, рассказывали легенды об Искандере-Зуль-Карнайне, Александре Македонском, потомками воинов которого считали себя. \nИ вдруг зем.ТJетрясение обрушило на Усой нависшую над ним гору . \n.Лавина рухнула на домики, потащиJ1а их с собой, перевернула и погребJ1а, перегородив pyc.'lo Мургаба, горной реки, к которой усойские женщины обычно спускались с кувшинами за водой. Только один ycoeu спасся, и то потому. что был в гостях в Сарезе, соседнем селении. \nПозади километровой стены усойского завал а воды реки стали стремительно подним аться. И среди скал разr:1илось громадное озеро. \n/КитеJ1ям нескольких селений пришлось сняться с мест и уйти, а озеро все подымалось и ширилось. Возникла угроза, что в какой-то день это новое озеро прорвется всей массой воды сквозь завал и устремится вниз, смывая все по берегам Бартанга и Пянджа впrrоть до Термеза. \nУгроза эта застави.'lа в 1 9 1 3 году снарядить к Сарезскому озеру небольшую э1-:спедицию. В ней участвовал и Николай .Леопольдович. \nЭкспедиция исследовала усойский завал и пришла к выводу, что он достаточно прочен, чтобы выдержать напор любой м ассы воды. Время подтвердило это: Сарезское озеро существует до сих пор. \nОднако тогда еще не было уверенности: а не выкинет ли какой-нибудь неожиданный фокус злодейка вода. И экспедици я решила оставить наблюдателя. \nСторожем Сарезского озера и его наблюдателем был взят местный житеJ1ь - памирский таджик. Рядом с завалом соорудили ему домик, чтобы мог жить с семьей и скотом. Положили жалованье, выдали за год вперед. Поставили восемь реек в разных ко1-щах озера - на них он должен был делать отметки. Пожелали счастья и уехали."}
{"text": "Прошло м ного лет. В жизнь народов ворвалась им периалистическая война, потом Октябрьская революция потрясла мир, затем на просторах нашей стра ны полыха.ТJа гражда нская война ... Сколько событий! Сколько всего! Наконtu. кажется году в 1923 (во в.:яком случае НикоJ1ай \nЛеопольдович рассказывал нам по свежим следам ) , вспомнили об угрозе, которая в горах Памира все еше висела над людьми. И снарядили экспедицию. Николай Леопольдович возглави.ТJ ее. \nKor да она добралась до синего Сарезскогс озера, навстречу вышел тот же пам ирский таджик, только постаревший на десять лет, и поздоровался как ни в чем не бывало. Все годы он продолжал нести свою вахту, аккуратно делаJ1 пометки на рейках. А когда озеро затопило рейки, поставил вместо них такие же новые и делал отJ\\1етки на них."}
{"text": "ДОРОГИ. \nВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ \n15 \n\nОн терпеливо ждал и готов был отчитаться в продеJiанном, и действительно отчита.1ся - сразу за десять лет. \n- С этого дня,- сказал нам Николай Леопопьдович,- люди делятся для меня на тех, кому можно доверить Сарезское озеро, и на тех, кому его доверить нельзя. \n\n* \n* \n* \n\nСам Корженевский принадлежал к первым. \nЗ адоJiго до рево .. 1юuии окончил военное училище в Киеве. Окончил с отличием: мог выби рать, где служить, мог быть заqислен даже в гвардейский полк в Петербург. Посмотрел, какие есть вакансии, и выбрал город Ош в далекой Ферганской долине. \nВсе удивились: «Куда вы?! В этой дыре то\"1ыю и делают что пьют да в карты играют!» \nНо он знал, куда ехал. Он мечтал о «подножье солнца» - Памире."}
{"text": "Он приехап в Ош. Другие играли в карты. А он на арыке построил турбину и дал городу электрический ток. \nПотом стал совершать экскурсии в горы. Потом походы. Потом экспедиции. Открытые им ледники сделали имя Коржепевского известным. \nЕму статю помогать Российское географическое общество, П. П. Семенов-Тян-Шанский. \nКорженевский составил первый и единственный «каталог» среднеазиатских ледников, как астрономы составляют каталоги звезд. И его стали называть «хозяином ледников». Одиннадцать тысяч квадратных километров - площадь ледников Средней Азии; быть «хозяином» этой ледяной страны - не м ало! \nИ мя Корженевского носят два крупнейших ледника: один на самом северном из Тянь-Шаньских хребтов - Заилийском, второй на самом южном из киргизских хребтов - З а алайском. Это имя дали ледникам другие исследователи. \nНо имя величайшей вершине, открытой им, Николай Л еопольдович дал сам еще в 1 9 1 О году. \nОн познакомился с Евгенией Сергеевной в Оше, она там жила. Л юди без воображения вырезают милое имя на скамьях. Николай Леопольдович назвал именем любимой открытый им пик и прославил ее на весь мир. Пятьдесят четыре года прошло с того дня. \nИ вот сижу я у Евгении Сергеевны и пью чай с кексом. Разговариваем о том, о сем. Сказал ей, что только что кончил с:uенарий об Алексее \nПавловиче и Ольге Александровне Федченко - первых исследователях \nПамира, знаменитых русских путешественниках - в надокде, что фильм поставят к столетию присоединения Средней Азии к России. И на вся кий случай спросил : не знала ли Евгения Сергеевна Ольгу Александровну? \n- Как не знала! .. \nМеня потрясла простота, с какой она заговорила об этом. \n- Мы с Николаем Леопольдовичем еще сразу после свадьбы были у нее в Петербурге в гостях. А потом , когда она собирала растения для своей «Флоры Памира», останавливалась у нас в Скобелеве (теперь \nФергане) . Ольга Александровна сильно хром ала, и я удивлялась, как она совершала такие трудные экскурсии на Па мир. И сын ее Борис вместе с ней собирал растения, только рано начал слепнуть, плохо видел ..."}
{"text": "Так запросто рассказала Евгения Сергеевна о встречах с этой знаменитой женщиной. \nКстати, о зрении. Чтобы гтрочесть надпись, которую Ольга Александровна сде.1ала на своей книжке, подаренной Корженевским, я выну,1 из футляра очки. Евгения Сергеепна удивилась:"}
{"text": "Ii3 \nВИКТОР ВИТКОВИ4 \n\n- Вы уже пользуетесь очками? \nЕй восемьдесят второй год, но видит, как девчонка. В прошлом году съездила на Иссык-Куль. Поехала туда на машине. Жила у какого-то киргиза пастуха в глинобитной кибитке. Возилась с его ребятишка ми. \nКупалась в озере. Совершила паломничество к памятнику Пржевальскому. \nКогда разговор стал иссякать, заторопилась: \nНу, мне надо проверить тетрадку ... \n- У вас ученики? - удивился я. \n- Да, я преподаю немецкий. И деньги за уроки не беру. Так что у меня всегда хватает учеников. \nЕвгенин Сергеевнп v.1 ыбнулась. \nМы распрощались. \nНакрапывал дождь Спюлы деревьев были мокры. Свет фонарей еле пробивался сквозь водяную пыль. \n\n9 апреля 64. \n\nУтром отвез на студию самый, о Федченко. \nОтличную киностудию озером. Любая европейская ней, поглядел ... \n\nсценарий «Загадочная Бам-И-Дунья» - тот \n\nпостроили в Ташкенте за \nКомсомольским студия м огла бы позавидовать. Походил по"}
{"text": "сценарий «Загадочная Бам-И-Дунья» - тот \n\nпостроили в Ташкенте за \nКомсомольским студия м огла бы позавидовать. Походил по \n\nНа воротах надпись: «Киностудия «Узбекфильм» имени Наби Ганиева». Сразу признаюсь, этой надписи нет. Ее вижу пока я один. Но убежден: nедалек день, когда имя Наби Ганиева на воротах киностудии увидят все. Ведь это он создал ее, добывая каждый аппарат, каждый гвоздик. Он стал и ее первым директором, мечтая открыть своему народу дорогу в киноискусство. Он стал и первым кинорежиссером узбеком, прославив узбекскую кинематографию своими фильмами «Тахир и Зухра», «Похождения Насреддина» и другими. В этой работе он выпестовал и первые национальные творческие кадры узбекских кинематографистов. \nПочти пятьдесят лет назад отец Наби Ганиева (жили они в Ташкенте, в Старом городе) привел сына в мекгеб - мусульманскую школу - и сказал мулле: \n- Кости у него м ои, мясо ваше. Учите его, как хотите. Но если из моего сына не выйдет настоящего узбека, верного раба аллаха, то ... \nЯ - мясник. Я зарезал на своем веку не одну сотню баранов. Убить одного мальчишку мне будет нетрудно. \nСпустя несколько лет, в 1 921 году, когда Наби Ганиев сбежал из дому учиться в Москву, во Вхутемас, имам потребовал от отца, чтобы тот публично проклял своего сына в квартальной мечети. Но революция уже начала менять сознсние старика. \nОн ответил имаму: \n- Я надеюсь, сын не опозорит меня . \nИ отказался выполн!ПЬ требование, хотя это и означало, что двери мечети перед ним за₟<роются и родственники будут опасаться его посеща гь - самое тяжкое наказание для религиозного старика. \nКогда через два года Наби Ганиев ехал домой на каникулы, по дороге, в Самаре (теперешнем Куйбышеве) , он в вокзальной парикмахерской побрил голову. А вернувшись в вагон, снял костюм, вместе с кепкой упрятал в чемодан и нарядился в полосатый узбекский халат и в тюбетейку. Своим «правоверным» видом хотел облегчить положение старика отца. \n\nДОРОГИ, \nВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ \n17"}
{"text": "ДОРОГИ, \nВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ \n17 \n\nСпустя еще несколько лет, когда Наби Ганиев приступил к съемкам фильма «Тахир и Зухра», отеu спросил его наедине: \nСкажи мне честно, сынок, выйдет ли из тебя большой человек? \nА если не выйдет? \nТогда езжай учкться снова - на инженера или врача. \n\nИстория жизни Наби Ганиева и его семьи - история его народа. \nШирокоскулое, с толстыми губами, с узким прищуром гл аз, по-монгольски раскосое лиuо Наби Ганиева делалось прекрасным, когда он оживJiяJiся, разговаривая об искусстве, или просто шутил. \nУ него быJiо свое особое уменье употреблять в разговоре народные поговорки. Впрочем, человек талантливый, может, он иногда и х са i\\I сочиня,1 на ходу? Мне доставляло удовольствие записывать наиболее меткие. Вот некоторые. Художнику, который принес кричащие по пестроте эскизы костю⃹юв, он сказал: «Яркие краски скорей выuветают». Актеру, который - хотя играл комедийную сцену - все время пережимал в мере условности : «Врите⃺ Можете врать! Но от земли ног не надо отрывать!» Молодому режиссеру, говорившему, что это только кажется, что снятые им сцены плохи, а на сгмом деле они хороши, ведь он в них повторил Эйзенштейна: \n«Ворона подражала гусю и вывихнула себе ногу». \nКритику, который после выхода фильма давал советы, как надо было снимать: «Чужими рука ми хорошо змею ловить». А одного мальчишку, который самонадеянно с трибуны начал рассуждать о том, как следуег в фильме изображать любовь, Наби Ганиев уничтожил тихо сказанной фразой: «:Бабочка рассуждала о снеге». Все рассмеялись - и больше не о чем быг.о говорить. \n\n* \n* \n*"}
{"text": "* \n* \n* \n\nВспомнил Наби Ганиева - и стало совестно: ни разу после его Сi\\1ерти не был у его семьи! Слышал, что они перебрались в новый дом. Узнал адрес, взя,1 такси и поехал. \nКалишу открыла Чарос - дочь Наби, ул ыбкой напомнившая отца. \nПозади нее рвалась с це;ш, захлебываясь собственным лаем и визгом, остервенелая собачонка. \nЧарос провела меня в дом. И быстро разостлала традиционный дастархан, угощала сладостя ми - изюмом, орехами, фисташками, конфета ми. Максумы не было - ненадолго вышла. \nДом полон внучат - сыновья и невестки по какому-то случаю подкинули ребят к бабушке. Ребятишки выбегали во двор, вновь вбегали, всецело занятые собой. А в соседней комнате, где лежала в постели прихворнувшая старшая внучка, был включен радиоприемник, негромко звучала узбекская мелодия. \nУ меня сжалось сердце: как радовался бы этой детской суете Наби! \nКак радовался бы этому дому - сам-то всю жизнь жил плохо и тесно. \nЧарос - младшая в семье - была любимицей отца. Он всюду таскал ее за собой, даже на съем ки. Сейчас ей двадцать три года. Окончила химический институт. Работает в лаборатории. \nЗа чаем, чтобы занять меня до прихода матери, Чарос выташила фотографии отца. Среди них - московская фотография молодого Наби в узких коротких брючках (как повторяется мода ! ) и коротком пиджаr<е. Наверно. тот самый костюм, который он сменил на халат, подъезжая к Ташкенту ... \nЧарос рассказывала: \n- Ездили мы как-то в Самарканд, экскурсия студентов ... Подошп11 к обсерватории Улугбека. У входа сидел седой красивый ста рик. Стал а \n\nя расспрашивать его об обсерватории. \nОн поинтересовался, кто я \n\n$ \n«Новый мирF No 10 \n\n18 \nВИКТОР ВИТКОВИЧ"}
{"text": "я расспрашивать его об обсерватории. \nОн поинтересовался, кто я \n\n$ \n«Новый мирF No 10 \n\n18 \nВИКТОР ВИТКОВИЧ \n\nи откуда. Узнал, что дочь Наби Ганиева, и так оживи\"1ся ! Сказал, что \nНаби Ганиев в его сердце оставил светлый след. И стал всем рассказывать о моем отце! \nОказывается, познакомился с ним в \nСамарканде, когда отец снимал там фильм. \nВ разговоре выяснилось, что Кудюн - старший сын Наби Ганиева - умер. \nОн занимался литературными переводами на узбекский язык. \nИ мечтал написать книгу о старом Ташкенте, собрав рассказы отuа. \nЗамечательная могла быть книга. Наби Ганиев был превосходный рассказчик. \nВот одна история из тех, что я слышал от него. \n\nПродавщица груш \n\nГоду в сорок шестом зашли мы однажды с Наби Ганиевым на базар"}
{"text": "IJ Старом городе. Уже в те годы это был лишь осколок былого базара, куда мы бегали в детстве. А когда-то базар был «средоточием мира», главным нервом жизни среднеазиатского феодального города . По сути делз и города-то возника.JJи здесь не как города, а как огромные базары, обраставшие со всех сторон глинобитными мазанками, двориками, уличками. Мало-помалу Старый базар сжим ался-сжимался, пока не превратился в то, чем сейчас должен быть - в рынок, где п родают свои продукты и изделия узбекские колхозники и кустари. \nИтак, зашли на базар. Мне захотелось купить груш или яблок. Было это в конце дня: базар уже почти опустел. \nВо фруктовом ряду под н авесами стояло всего несколько продавцов: трое-четверо мужчин в тюбетейках и одна женщина в ш1рандже с за1,рытым лицом. В этом не было ничего особенного, в то время на улицах часто попадались узбечки в парандже. \nНа прилавке перед женщиной стояла корзина с груша ми. Я знад этот сорт: груши плотные, грязновато-зеленого тыс:1 а, на вид несъедобны, но надкусишь - и стремительно наклоняешься, чтобы не закапать себя липки711 соком, сладким, пахучим. \nТкнул я пальцем в корзину и задал стереотипный вопрос: \n- Нич пуль бир кило? (то есть: почем кило? ) \nИ услышал из-под паранджи ответ: \n- Пять рублей, касатик. \nЭто было сказано чистым русским языком. Я разинул рот. Русская речь из-под паранджи? ! \nИ уже собирался пуститься в р азговоры. Н о Наби Ганиев сжал мою руку и насильно увел. \nЯ остался без груш. Зато был вознагражден рассказом. \n- Знаете ли вы, кто такие «самарские»? - спросил Ганиев. \nМне ли это не знать?! Я и сам был в некотором роде «самарский», хотя отродясь не живал ни в Самаре, ни в С амарской губернии. \n«Самарскими» в Ташкенте прозвали всех, кто бежал сюда в дни поволжского голода 1 92 1 - 1922 годов. Большей частью это были крестьяне - голодные, разутые и раздетые. Когда они хлынули сюда, по городу пошло воровство."}
{"text": "И хотя «самарские» в Старом городе не воровали, боясь самосуда узбеков. именно в те дни наиболее осторожные из старогородских торговцев стали на свои лавчонки на вешивать замки. До того, уходя, просто прикрывали вход в лавчонку циновкой и завязывали веревочкой. \nВоровство у узбеков было крайне редким, почти исключительным явлением. Обм ануть, всучить какую-нибудь дрянь у здешних торговцев считадось доблестью, этим хвастались. Но украсть? Никогда!"}
{"text": "ДОРОГИ. ВСТРЕЧИ. \nРАССКАЗЬ' \n19 \n\n- С реди «самарских» б ыла и Маруся,- начал рассказывать Ганиев.- Ее мать и отеu умерл и t< деревне от голода Она с братом поехала в Ташкент. Но брат по дороге гоже умер : от сыгного тифа. Так что приехала Маруся в Ташке:⃭ r совсем одна. И как-то вышло, что угодила в публичный дом. К тому времени советская власть закрыла все дома терпи мости, какие были до революuии. Но кой-где ловкачи ухитрялись содержать подпольные дома такого рода. Как Маруся оказалась там - врать не буду, не знаю. Скорей всего р астерялась - куда п ойти, куда деваться? А может, ее обманом затащила и какая-нибудь достойная проклятия старуха. Маруся -то была еще девчонкой лет пятнадuати. Обмануть такую - раз плюнуть!"}
{"text": "И вот попал в этот самый дом, к Марусе, молодой узбек по имени \nХасан. Переночевал. И влюбчлся! Да как! С ума сошел ! Переночевал - и уже жить без Маруси не может! Ведь Jiюбовь не спрашивает «кто?». \nЛюбовь говорит «она!». И погиб человек! Пропал на всю жизнь! \n- Что ж, она была очень красивая? - спросил я Ганиева. \nОн блеснул глаза ми и усмехнулся : \n- Я ее не видал. Но у нас говорят: красива не красавиuа - красива любимая! Да и что такое красота? Лишь обещание счастья.- Он усмехнулся еще раз.- У иной речи как колокольчик, а сердuе каменное. Да и разве в красоте дело? \n- А Е чем? - спросµл я. \nНаби Ганиев уставился на меня, видимо, желая удостовериться, не смеюсь .: и, и спросил: \n' - Сказать? я кивнул. \nОн лукаво улыбнулся и заговорил: \n- О.⃮наж.:щ Хожа На·среддин взобрался на минбар \n(кгферу для проповедей) и обратился к собравшимся: «Знаете ли вы, что хочу сказать?» Все закричали: «Не знаем !» - «Если не знаете, то нечего вам и говорить»,- сказал он и ушел. На следующий день он задал с минбара тот же ьопрос. «Знае'v!!» - закричали все. «Если знаете, о чем же буду вам говорить?!» - И ушел. На третий день в ответ на его вопрос все закричали: «Половина из нас знает, а половина не знает!» -\n«Пусть тогда те, кто знает, р асскажут тем, кто не знает!» - сказа.1 \nХоджа Насреддин ... Я, как и он, дал вам исчерп ывающий ответ. А теперь не мешайте! Я рассказываю вам серьезную жизненную историю, а вы меня все время перебиваете ... \nЯ умолк, пристыженный, а он п родолжал рассказ:"}
{"text": "Я умолк, пристыженный, а он п родолжал рассказ: \n- П ришел к себе домой Хасан, ра·ссказал про Марусю. И объ- ' явил, что хочет на ней жениться. Жениться? ! Н а русской?! Это одно уже значило, что и мулла проклянет, и род•ственники отверну1'ся. Уходи навсегда в Новый город, ищи себе русских друзей. А тут еще не просто на русской, а на женщине из «такого» дома. Помню, когда я объявил. что поеду всего-навсего учиться в Москву, и то моя :vать плакала: «Заклинаю тебя, сын мой: Заклинаю молоком, которым вспоила.­ не говори таких слов, чтобы кто-нибудь не услышал и не сказал, что ты сошел с ума! Выбрось это из головы!» Если моя мать говорила так, то как р ыдала, как убивала·сь его :1ать! Легко предста вите. \nХасан ушел из дому, купил на окраине Нового города хибарку, потом пристроил к ней домик. Его проклял мулла, от него отреклись не только родственники, но и мать и отеu. А он был счастлив. Работал сuепщиком на железной .Jороге. Единственное, что сразу попросил \nМарусю сделать: закрыть лиuо, надеть паранджу. Чтобы никто никогда не посмел на нее указать пальцем. Никто из тех, кто бывал в том доме!"}
{"text": "20 \nВИКТОР ВИТКОВИЧ \n\nДа и, кроме того, Хасан был сын своего народа, в нем жили предрассудки, впитанные с молоком м атери: для него паранджа была символом супружеской верности. \nПрошло много лет. У Хасана и Маруси - бол ьшая семья, много детей, с добрый десяток. \nЗа эти годы сперва поодиночке сжигали женщины на кострах паранджу ... Потом их становилось все больше. Наконеu все наши женщины открыли лицо. А Маруся по-преж1нему носит свою паранrжу! \nН осит как знак супружеской верности ! Как зна мя своего счастья! \nТеперь понимаете, почему я увел вас от нее на базаре? Знаю вас: привязал ись бы - как, да что, да почему? Кстати, захотите о них написать - смело называйте имена. Их придумал я. \nА настоящих не узнаете: подите попробуйте теперь ее отыскать! \nИ Н аби Ганиев по-де'Г'ски рассмеялся: как перехитрил! \n\n11 апреля. \nКо канд."}
{"text": "11 апреля. \nКо канд. \n\nНаездились, насмотрели·сь, устали. \nКороткая дневная передышка ... \nЕще позавчера договорился о машине для поездки. Мне ее дали как гостю; вечером у меня уже сИJ.ел Арип Аюпов, молодой шофер с приятной, сдержанной улыбкой. \nА вчера на заре ;тодкатила к калитке серая «волга» с черны\\1 номером «ТНА 4880». В багажник погрузили чемодан. \nНа заднее сиденье я поставил тер мос и, чтоб не валился набок, зажал его меж 1у портативной пишущей машинкой «колибри» и свертком с продукта:vш. \nРядом бросил пальто. \nИз Ташкента мы с Арипом выехали, петляя по узеньким уличкам между садов ... И хотя солнце то скрывалось за рассеянными по небу облачками, то вновь появлялось, uветенье вишен все время так ослепляло, что больно было смотреть. Точней, оно ослепляло белизной, когда сидел спиной к солнцу, а когда смотрел лицом к нему и когда при этом солнце выглядывало, вишневые деревья впереди рисовались глазу черными. Волшебство света! \nВыехали за город. Помчались холмистой степью по великолеп нт,1у шоссе. Решили ехать в Коканд самым коротким путем - через горы \nЧаткала. \nДорога через горы закончена только в октябре прошлого года. \nСнегопады почти сразу завалили перевал на зиму. И лишь накануне нашего выезда радио сообщило, что перевал наконец открыт для движения. \nДокатили до Ангрена. Заводы, переплетения газовых труб. Многоквартирные рабочие дома. Побеленные с той же тщательностью, что и шахтерские мазанки. И среди цветения вишен на перекрестке крупные буквы: «Один безобразник портит всем и работу и праздник». \nДорога все выше, ущелье все уже. И вот далеко внизу, среди каменных осыпей, скал и кустарников, гигантским черным овалом зияет угольный разрез. Снуют паровозы, всюду экскаваторы, движутся их ковши. \n."}
{"text": "Останавливаем машину, выходим с Арип·ом. Здесь поверх угольного пласта еще неда вно ревела и пе!-lилась река Ангрен. Чтобы добрать-ся к углю, инженеры перенесли реку в сторону, в отводное русло. И вот перед нами разрез ... \nДви нулись дальше по ущелью Ангрена. Начались дивной красоты места: строй где хочешь курорт. В глубине ущелья - река, взъерошенДОРОГИ, ВСТРЕЧИ. РАССКАЗЫ \n2 1"}
{"text": "ная н а камнях. А н а противоположном зеленом склоне - в р асщелинах скал, за кустами, в выбоинах - ПЯТ'На ослепительно белого снега разной формы и величины. \nПодъехали почти вплотную к берегу реки. Оста новились. Меж огромных обкатанных валунов пробираемся к бурлящей воде окунуть ладонь, освятиться. Река так схватывает руку, что еле успеваешь ее выдернуть! Си.1ища ... \nЕдем дальше. Резкий поворот - м ост через Ангре11. На обочине стоит бульдозер: наве·рно, р асчищал перевал. Дорога круто повор ачивает вверх вдоль речки Камчик, притока Ангрена. \nПротивоположный ск.1он весь в снегу, и на нем теперь уже чеr ные \n«абстракции»: это не только торчащие из снега камни причудл ивой форм ы, но и разбросанные п·о склону темно-зеленые, почти черные на белом фоне деревья арчи. \nЕще немного вверх - и вок·руг нас тоже снег, снег, зима. На поворотах дороги - двухметровые снежные натеки. Но с ca:vioй дороги все счищено - тем самым бульдозером. \nИ вот наконеu :Viашина по снежной каше въезжает на перевал. \nНа по6еленно:v столбе: «Перевал \nКамчик - 2268 м.». \nРядо⃯1 - лев и львиuа. Если бы они не были полузасыпаны снегом, то показались бы такими же безвкусными, как олени и дискоболы, к счастью, редко попадавшиеся нам на дороге. Ксгл:а прямо из смерзшегося снежного бугра выглядывает львиная голова со снего:v в гриве, а из .⃱ругого бугра торчат хвост и голова львицы. это выгля.:,ит дико и величаво. \nЗа перевалом, невдалеке от домика дорожного мастера, рядО\\'I со снегоочистительным трактором нам радостно помахал рукой рабочий, расчищавший дорогу. Для него мы принесли весну - первая машина. \nПосле зимней скуки наступает жизнь. \nБыстрый спуск серпантинами вниз - и снега нет: южный склон хребта - все другое. Прыгает с камня на камень речс)нка Резак. Вокруг скалистые громады, такие желтые, сплошь желто-охристые, что серая лента дороги кажется синей. \nМы мчимся по этой синей ленте. И вот уже цветущие сады Ханабада. И мост через Сыр-Дарью, катящую мутно-белесые воды. А за мостом пустыня - настоящая, хоть и не бог весть какая большая."}
{"text": "Окраина \nКоканда встретила нас грязноваrо-белыivr цветенье⃰·r яблонь и груш. В глядываюсь.\" Да ведь это ощущение грязноватости оттого, что при нашем движении смешиваются цвета белых и розовых лепесткон, зеленых листьев, красных тычинок у груш и желтых тычинок у яблонь. \nВесна, как видно. идет здесь на добрую неделю. а то и на две впереди ташкентской весны. Там только вишни цветут. \nА тут все деревья в uвету ... \nП ока обосновывались в гостинице, на город опусти.1ся вечер. Поужинали внизу в ресторане под разухабистый эстрадный оркестрик. \nВернули·сь в номер и заснули как убитые."}
{"text": "* \n* \n* \n\nУтро начал с Литературного музеп: таблиику заметил еще вчера, когда проезжали по городу. \n«Хукянд-и-Лятиф» - «веселый, приятный \nКоканд» - всегда славился поэтами. \nВнутри на больших щитах - общеизвестные копи·и стари нных миниатюр-иллюстраций к \n«Бабур-намэ». \nОбразцы каллиграфии. \nИ среди этой красоты - аляповатые, как видно, написанные специально для музея, картины, на которых намалеваны поэты. \n\n22 \nВИ КТОР ВИТКОВИЧ"}
{"text": "Повернул уже к выходу ... Вдруг гляжу - под стеклом старинные книги. Постоял, поглядел на них. И пошел разыскивать, кто бы мне ра,ссказал: что тут, какие сокровища? \nСал и Юлдашев, директор музея, худощавый, в тюбетейке, показал мне «Пятерицу» Джами - экземпляр, переписанный по распоряжению \nНавои : дань дружбы, соединявшей великих таджикского и узбекского поэтов. \nКак задрожали руки Юлдашева, когда он раскрыл эту книгу! .. \nПотом показал книгу того же Джами, на полях которой написа.ТJ свои стихи Мукими. Потом несколько вариантов сатирической «Поэ:-.1ы о сове» Гульхани. Потом рукопи,сь поэтессы Акбар; она слагала стихи, прикованная к п остели неизлеч·имой болезнью. \n- Три года, как открыли музей! И мы сразу же начали соби·рать рукописи. Пока не поздно, надо спасти все, что можно! \nПерешли в научный кабинет. Тут я увиJ.ел целый шкаф со старинными рукописями. С тех пор как вышли в свет прекрасные книги академика И. Ю. Крачковского и Ираклия \nАндроникова, романтика поисков рукописей пленила воображение мнолих. \nАхмед Мадаминов, научный ,сотрудник музея, посвятил меня в ув,1екательные поиски, которые он ведет сейча,с. \n- Жил в Коканде в начале XIX века поэт Нодир. И вдруг - (вот гляди1 е - открывает старинную книгу ! ) -- оказалось, у него есть еще псевдоним - Узлят! Раньше считали : это совсем другой поэт. Нача.1 я копаться в вариантах рукописей и обнаружил у него еще и третай псевдоним, и четвертый. В чем тут дело? Н адо разгадать эту тайну. \nМожет быть, ему прихоJ.илось скрываться? Может, поJ.вергался преслеJ.овшшям - обычная судьба поэтов всех времен и народов - н только так мог надеяться дать жизнь своим стихам? А может, просто, чувствуя, как меняе-гся сам, менял и псевдоним, отсекая от себя все, что было раньше, перечеркивая сделанное, чтобы все начать сыз·нова. \nТогда бы это был способ подводить жианенную черту. Тоже интересно. \n- Конечно,- скромно добавил Мадаминов,- это не бог весть какая работа по сравнен·ию с теми поискам и и открытиями, какие веJ.утся в Ташкенте, в реопубликанском ⃲ранилище рукописей."}
{"text": "Вот ГJ.е Х·ранилище! Десятки тысяч старинных книг. Там случались открытия покрупней. Недавно вся республика была взволнована: \nХа;v1ид Сулейманов нашел сорок пять тысяч неизвестных строк лири:­ ческих стихотворений великого Навои. И убе,:щтельно доказал, что они принаJ.лежат именно ему. \nДля этого Сулейманов объездил рукописехранилища в ЛенинграJ,е, Тбилиси, Ереване, Баку, Ашхабаде, Душанбе. По его запросу прис\"1али микроснимк1и с рукописей Навои из Индии, Китая, Англии, \nФранции, Афrаниста·на, Турции, Ирана, США. И буквал ьно из-поJ. пепла ожи.11, зазвучал голос поэта - целая неизвестная доселе книга \n«Сок·ровищниuа мыслей». \nИ все же скромная работа научных сотрудников кокандского Уiузея тоже вызывает восхищение. \nСал и Юл.1ашев сел в нашу «волгу» - .показать мне домик1и-музеи \nМуки:vш и Хамзы. \nПромчались по центральным улицам. Заметил группу алжирцев. \nОказалось, учатся на курсах сельских механизаторов. В предыдущую смену учились куби,нцы. \nВъехали в бывший \nСтарый город. \nГлинобитная кривая уличка, п·очти слепая. без окон, о;щи калит1ки. Машина останавливается у J.Омиха Мукими."}
{"text": "JJОРОГИ, ВСТРЕЧИ, \nРАССКАЗЫ \n23 \n\nНа пороге нас приветливо в-стречает Чархи - поэт и смотритель музейчика. В вел в первую комнатку - стены сплошь в фотографиях и картинах: наивно, но :vило. Сталик в углу, где сам Чархи пишет стихи, пока не забреJ.ет СЮJ.а посетитель. \nТишина, прохлада. Выход во внутренний дворик; он отгорожен, отрезан от бывшего медресе. Сейчас там за каменной стеной какая-то артель - кажется, швейная. \nЧархи открывает низенькую J.Верь. И мы вступаем в комнатку самого Мукими, ГJ.е все, как было при поэте. \nГл а.:rкие стенки, чуть поJ.крашенные синькой. Низкий потолок; за деревянные, прибитые к потолку держаки засунуты покрытые глазурью таре.1ки. Пол устлан ковра:vи и оJ.еялами - небогатыми, .:.аже бедными, но чистенькими-чистенькими. И это созJ.ает совершенно особое впечатление уюта. \nНизенький стол·ик, за которым работа.1 поэт. Перо, лист бу:vrаги. \nЧархи негромко произносит: \n\nЯ забыт - одна со мною собеседница - тоска. \nКелья, где я умираю, будто печь раскалена ... \n\nЯ вспоминаю, отзываюсь тоже строками Мукими: \n\nТебя люблю, тобJlЮ, мой милый друг, \nТебя ищу, подруга из подруг! \nО, неженка с глазами палача, \nТобой забыт несчастнейший из слуг ... \nЛ ншь о тебе твержу, схожу с ума, \nТвоих речей услышав с.1адкий звук. \nТебя не видеть больше не могу\"."}
{"text": "Даже Арип, который, мне казалось, должен был быть па1ок на пышное и золотое, был захвачен поэзией чистоты, простоты и ?еJ.но⃳ти этой ко:vнатки. И потом до самой гостиниuы вспоминал о неи как о счастливо⃴1 соприкосновении: «Вот приеду в Ташкент - всем расскажу о домике Мукими». \nВышли опять во дворик. Большие плиты - гладкие, отшлифованные ступнями тысяч ног еще в те годы, когда здесь бьто медресе,­ тоже соз.Iают особую атмосферу тишины и уюта. \nОт домика Мукими подъехали к домику Хамзы по такой же узенькой ули чке. \nВо дворе расположилось чье-то хозяйство, сушатся пеленки. В четырех неуютных комнатах с большими пробитыми европейски\\1 и окнами развеша·ны фотографии и документы \nХамзы. Все сделано без любви, кое-как. Пыльно, грязно. \nМежду фото - картины. Хамза на возвышении поднял руку, произносит речь, а вокруг умильно глядят ему в рот прилизанные лю.:и. \nУстроите:rей музея, как виJ.но, не удовлетворял Хамза-че.1овек. Они искали в не\\1 вождя во внешности, в позе. В результате человек исчез, остал ась поза. А она отталки вает непра в.⃵ой ... \nПокинули .:rомик быстро, жалея, что Хамза, который заслуживает настоящей нароной памяти, пока что - здесь, в Кокан.⃶е, на его родине,- в руках равнодушных людей . \n... По·ра ехать .⃵альше. Арип уже проснулся, умывается. Впереди еще добрых полдня. \n\nНочь с 11 на 12 апреля. \n\nМне в этой поездке решительно везет. Сегодня неожиданный подарок судьбы! \n\n24 \nВИ КТОР ВИТКОВИЧ"}
{"text": "Сперва заехал в горком партии отметить командировку, которую дал мне Союз писателей в Москве. Представился, разговорил ись. Сказал, что в Коканде мимоездом, остаJ1ось полдня. : посоветуйте, что поглядеть. Передо мной тотчас же был развернут ряд блестящих возможностей. И я с ходу выбрал суперфосфатный завод. \nПриехали. Вошел в кабинет директора. Встает из-за стола Базапев \nВладимир Дмитриевич (Базапев ... Где эту фамилию я слышал раньше?) . \nСедой, невысокий, в очках со светлой оправой, очень идущей к его седине. Аккуратный, при галстуке. Живые, улыбающиеся глаза. \nОн начинает рассказывать. \nСижу, молчу - не успел задать ни одного вопроса, даже не объяснил, зачем приехал и чего жду. А этот рассказывает сам. Да как интересно! \nНедоумеваю: то ли принял меня не за того, то ли просто надоели ему корреспонденты - тратить еще время, мол. возьму и сразу все выложу, скорей отстанет! \n- Вот,- говорит,- в \n«Экономической жизни» опять выступили против аммонизации суперфосфата. Они все еще за грануляцию. Жизнь десять лет назад р азрешила наш спор. А они и через десять лет машут кулаками после драки. А драка была ... \nУ него особая манера разговаривать: каждые несколько фраз сопровождать очень высоким заразительным смехом. Глядишь на него и неизвестно отчего тоже начинаешь смеяться. \n- Драка была в Ташкенте. На выездной сессии Академии наук, союзной. Я делаю сообщение об аммонизации. Выступает один академик, говорит: «Я еще молодой был, слышал р азговоры про аммонизацию. \nСтал седой, а ее все нет». А я с места кричу: «Вы теперь не только седой стали, а и слепой ! Не замечаете, что а ммонизация есть! Не хотите видеть ее!» Ну, шум, крик, скандал. Академик раскапризничался: «Сейчас же в Москву уеду!» Его за рукав держат, успокаивают ... \nБазапев, Базапев ... Ах вот что! Вспомнил! В разные годы слышал от разных людей: «Базапев - настоящий директор!» А он все говорит, говорит. Да как заразительно смеется! Да с каким увлечением !"}
{"text": "- А з ачем аммонизация - сейчас расскажу. Было давно это, начали мы делать суперфосфат. Послали вагон в Самарканд: тогда там t.:воего суперфосфатного завода не было. Вдруг телеграмма : «Приезжайте, вагон потею>. Послал я технорука Б атыгина. П риезжает туда. А там уже комиссия: «Вредительство!» Стоит наш вагон на запасном пути. \nИ из него струей течет суперфосфат. Жидким сделался. \nА Батыгин взял с собой в бутылочке образец. « Как, говорит, плохой суперфосфат?! Глядите!» В ытащил бутылочку, смотрит - и там суперфосфат изменил свою структуру. Ну, он это заметил раньше, чем разглядела комиссия. Сейчас же спрятал бутылочку. Стали разбираться: что за «вредительство»? \nРазобрались. Оказалось, вагон на каждом стыке, на каждой шпале вздрагивает, а суперфосфат трется и трется о стенку. Вот и изменился, потек! Нельзя при наших среднеазиатских темпер атурах возить его так далеко. Да и вообще возить плохо ... \nЗадумались мы. А что, если его обработать аммиаком? Сделали опытную установку. Сами придум али, сами «пробили через и нстанции». \nИ теперь давно продаем аммонизированный суперфосфат по двадцать восемь копеек. А простой - по одиннадцать копеек. И все колхозы требуют: «давайте нам тот - по двадцать восемь копеек!» На собственном опыте убедились, что аммонизированный не только сохраняет при перевозке структуру, сыпучесть, но и дает прибавку урожая ..."}
{"text": "ДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ \n25 \n\nЗа аммонизацию кокандскому заводу на Всесоюзной выставке достижений народного хозяйства присудили пять зслотых медалей. \nНаконеu мне удалось спросить Базалева: откуда он, где учился? \nИ оказалось, что всем, и прежде всего стилем работы, он обязан Болшевской коммуне. Бывший болшевец. \nИ в тот же миг из глубины памяти\". \nМы подходим к особняку Горького на Малой Никитской в Москве. \nМы - это группа совсем молодых писателей и с нами писатели постарше: А. Берзинь, К. Горбунов, М. Лузгин. Должно быть, зима тридцать третьего - тридцать четвертого года . \nПроходим через прихожую не прихожую, гостиную не гостиную - очень высокую, но темноватую комнату, где стены в книгах, а на стульях"}
{"text": "и креслах несколько старичков и старух. \nВошли в каби нет. Из-за стола навстречу нам, став сразу вдвое длинней, поднялся Алексей Максимович, поздоровался с каждым. У селись. \nЗнакомясь с нами, Алексей Максимович выделил Леню Соловьева: читал его первые рассказы, одобрительно сказал о чеховской ,\\1анере письма. Спросил, как собираемся работать. \nВсе было затеяно Горьким. Ему приш.1а мысль - собрать группу молодых писателей, чтобы коллективно написали историю Болшевской коммуны; в ней возвращались к трудовой жизни бывшие воры - форточники, домушники, скокари. \nСам он незадолго до того побывал в «Болшевке», и ему поднесли подарок - фуфайку работы коммунаров. Взял фуфайку в руки, сказал : \n- Одели\". Одевают\". А раньше наоборот\". \nБолшевская коммунг была лет за десять до того создана Феликсом \nЭдмундовичем Дзержинским. Это был смелый опыт доверия к люJям. \nКак писал Горький, опыт «активного, пролетарсксго, боевого гум анизма>>. И нашей задачей было рассказать об этом опыте. \nГорбунов от нашего имени сказал Алексею Максимовичу, что мы предполагаем делать так: каждый, чтобы глубже всйти в жизнь, будет писать о судьбе одного коммунара. А потом те, что с большим писательским опытом, книгу смонтируют, превратят ее в связный рассказ о рождении и росте коммуны. Горький одобрил. И мы поехали в ком муну. \nКнигу «Болшевцы» мы написали. Девятнадцать авторов. Она вышла в тридцать шестом году. В предисловии к ней Алексей Макси:110вич поставил ее в ряд с «Педагогической поэмой» Макаренко. И предсказывал книге большую судьбу. \nТак - без проверки жизнью и временем - для меня до конца осталось неясным , дал ли п рочные, нестирающиеся результаты этот сме.1ый опыт доверия к людям. \nИ вот встречаю бывшего болшевца, коммунара - теперь директора передового завода. Передо мной живой ответ на вопрос, зани:v1авший меня долгие годы. \nМы переходи м в заводскую столовую, в этот час пустую, и втрое⃷1 \n(Базалев, Арип и я ) садимся за обед. Начался «вечер воспоминаний»:"}
{"text": "(Базалев, Арип и я ) садимся за обед. Начался «вечер воспоминаний»: \nБазалева тоже взволновала наша встреча, перед ним тоже ожила «Болшевка» и все, что было до и после."}
{"text": "* \n* \n* \n\n- Жил я в Москве в бедной рабочей семье. На углу Косого переулка, невдалеке от кино «Эврика». И вот раз (лет одиннадцать было) тайно прокрался домой с девчонкой - рядом жила. Ничего худого в мыслях не было. \nСидели на кровати, шептались, рассказывали сказки. Смотрим - поздно: легли спать на одной кровати после сказок и сразу заснули . \n\n26 \nВИКТОР ВИТКОВИЧ"}
{"text": "Не было ничего, да и не могло б ыть! Утром проснулись, слышим-взрослые встали, разговаривают за дверьми: «Надо Володьку будить». Испугались: что делать? А дверь на крючке. Стали шепта1 ься. А там услышали: «С кем-то шепчется ... Давай, сукин сын, открывай!» Встали на табуретку, а поверх двери - стекло. И завопили: «Там Володька с девкой !» Загремели, з аорали : «Открывай!» Дрожащими руками открыл. \nДевчонку выгнали. А меня сразу бить, стащили штаны да в корыто! lI⃸етками с м ылом оттирают. Помню: обидно мне стало! Ну, виноват, ну, побили, но зачем же в корыто?! Обида! Пиню-1! А тут еще голод! \nЯ и ушел пешком под Сызрань. Станция Ключики, деревня Назарьевка. \nНанялся. Живу. Работаю у хозяев. Прижиr:rся. Тут продразверстка. Отобрали имущество у хозяев. Они и говорят: «Не можем больше тебя кормить». И уехали. Я еще в той же деревне пастухом проработал. \nПотом вернулся в город. Ну и связался - с одним, с другим\". Скоро стал известны м вором. Мои фотокарточки во всех милициях. Уж сколько бегал из тюрем - рассказать не могу! Из Соловков бежал. Поймали. \nПривезли в Москву. Ну, думаю, дадут «вышку». Вдруг в камеру входит \nКолька Гулеван, с которым и дела делали, и по тюрьмам вместе сидели. \n«Базалев! Давай в ком муну!» Вышли из тюрьмы. Едем в трамвае - в его руках папка. «Вот, говорит, твое дело!» - «А откуда оно у тебя? \nИ куда мы?» - «А оттуда, говорит, откуда ты вышел. А куда?\"» Разорвал дело на клочки и выбросил из трамвая. «Я, говорит, за тебя поручился».- «Ну-ну, думаю, что дальше будет\".» Приехали в Болшево. \nНадо ли остальное рассказывать - ком м уну вы знаете ... \nИ мы с Базалевым стали вспоминать коммуну. Ее руководителей -\nМатвея Погребинского и Сергея Богословского, «дядю Сережу». И коммунаров. И как приезжал в коммуну Анри Барбюс. И как посетила коммуну Надежда Константиновна Крупская: тогда коммунары впервые узнали, что и менно тут, в бывшем имении Крафта, зимой 1 92 1 - 1 922 года отдыхал Владимир Ильич."}
{"text": "- Ей,t коммуне, я всем обязан. Ей да еще Марии Федоровне Андреевой, другу и помощнице Горького. Благодаря ей захотелось учиться. \nПошел в ЦК, все о себе рассказал. Мне помогли, порекомендовали. \nЯ попал в Промышленную академию, на химический факультет. Снача.11а не знал ничего: два месяца со мной занимался дробями один добрый человек, партработник, и никому об этом не говорил, чтобы мне не было стыдно. В Промакадемии меня и в партию приняли. Промакадемия спасла и в тридцать седьмом. Таскали, правда, за прошлое, хоте­\n\"1и привязать\". Да спасся. Кончил Промакадемию с отличием. Попросился на периферию. Меня и послали в Среднюю Азию, в Коканд - строить суперфосфатный завод. Тогда тут был маленький тукосмесительный заводик. Только собрались приняться за стройку - война. Хлынули эвакуированные. Приезжают люди голодные, раздетые, им и говорят: \n«Иди на тукушку, там корову зарезали, бесплатно кормят». Кормлю всех, принимаю на работу, собираюсь строить суперфосфатный. Мечтаю, чтоб надо мной была стометровая труба. \nА пока взялись делать взрывчатку. Селитра у нас была. С чем смешивать? Принялись за опыты, да и наткнулись на жмыхи. Попробов-;-ли. \nОтлично взрывается. Послали на фронт. Понравилась наша взрывчатка. \nС фронта Воронов, маршал артиллерии, стал ее запрашивать. Мины делали. Под Сталинградом два миллиона наших мин было. Потом приходит решение: завод законсервировать, рабочих распустить Не выполняю распоряжения. Послал в Москву объяснение: почему считаю необходимым строить суперфосфатный завод. Прошу, чтобы отпустили мил,11ион. Месяц нет ответа, а рабочих кормлю, зарплату плачу. Два"}
{"text": "месяца нет ответа, три ... На четвертый приходит ответ: отпускаем миллион. И на чал ось строительство. \nНелегкое дело бьпь дир<:'ктором завода. А когда всем известно, что директор завода был когда-то вором ... С колько раз обвиняли меня во вредительстве! То жалоба, что электрические лампочки ворую. Это я-то! \nПодписываю чеки на десятки тысяч рублей. И вдруг ворую лампочки! \nКомиссия, проверки... Потреплют нервы, пока убедятся, что клевета. \nТо обвинили, что даю хлебные карточки тем, что живут на другой стороне улvцы. Тем, кто в домах химиков,- мне выдавать. А по другую сторону улицы живут мои же рабочие, мои ребятишки играют с ихними ребятишками. А хлебных карточек им не и мею права давать. Должны давать городские власти, но они не дают! Я им и даю. Во вредительстве обвинили. Крш<, угрозы: «Под суд!» А я говорю: «даю и буду давать!» \nПо-нашему, по-ком мунарски , оно гак было бы. Приехал Турдыев, секретарь обкома: «Ты что тут законы нарушаешь?!» - «Законы закона ми, говорю. А есть еще человеческие законы». Все ему объяснил. Он сказал: «Ты прав»- и уехал. \nЭто теперь, когда я седой, старый, меня уважают. А тогда чего только не приписывали! «Почему, говорят, не борешься с врагам и?» Говорю: \n«А с кем бороться?» Да, признаться (раньше боялся говорить, теперь горжусь) , выручал людей. Приходит наним аться, говорит робко: «Я бы.1 в заключении». Поговорю с ним, вижу, что ерунда, на самом деле человек честный, ·И беру. Многих спас, и они меня выручали: хорошие были кадры. Мне же люди были нужны - такие, чтобы хорошо работали."}
{"text": "А я в тюрьме еще м ногое понял, научился в людях разбираться. В тюрьме да в коммуне. У меня на заводе выросли люди. Сейчас в Коканде на многих ответственных участках мои воспитанники. А то еще Исмаилов был - сколько писем на меня написал, две статьи про меня опубликова.ТJ и наконец письмо в Москву. Нет такой клеветы, которую на меня не возвел бы ! Сколько таскали м еня по комиссиям ! Убедились на1<0нец, что все клевета, сказали: «Выгони его!» Не выгнал. Помнил уроки, которые всем нам давали «дядя Сережа» и другие в 1<оммуне. Понимал : не сам Исмаилов п исал - он неграмотный - чужая рука ! Отправил его учиться на три года. Через три года вернулся, приходит: «Простите меня! Главный механю< попутал, такой-то. Понял - в иноват. Спасибо вам. С пасибо за все». Живет теперь как человек."}
{"text": "* \n* \n* \n\nПообедав, пошли осматривать завод. К нам присоединился Мах муд \nАбдулаевич Ашурбаев, главный инженер завода, необычайно вежливый и молчаливый. \nНад осуществленной стометровой мечтой Базалева вился желтый сернистый дым. Дым желтым облаком стоял и над зданием сернокислотного цеха: завод только ℅:егодня поставили на пятнадцатидневный ежегодный ремонт, остановипи вентиляторы, дым и полез изо всех щелей . .. \nПо1<азывая завод, Базалев рассказал о многих технических придумках. \nХимикам удалось здесь, на заводе, с1<онструировать опытные уста новки, на которых они «поймали» редчайшие элементы, которые употребляются в современной технике. \nОни, быть может, пригодятся, когда человек полетит куда-нибудь в бездну мирового пространства. \nБазалев говорил об этом весело и мечтательно. А я глядел на него и думал: о человечестве сказано, что оно стоит между атома ми и звездами. Вором он был ближе к атом ам. Бопшевская комму!fа, а потом и ася наша жизнь с каждым днем п риближала его к звездам. \n\n28 \n\n13 апреля. \nРаннее утро. \nХамзаабад. \n\nЖеланной цели должен ты добиться, человек, \nИль ничего nускай тебе не снится, человек. \n\nВИКТОР ВИТКОВИЧ \n\nА если этих двух задач не сможешь ты решить -\nУйди куда-нибудь, живи, как птица, человек!"}
{"text": "Со вчерашнего дня меня преследуют стихи султана Бабура. Вчера утром еще никакого султана Бабура не было. Мы выехали из Коканда. \nЗа городом хлопковые поля, изрезанные ряда ми тутовых деревьев - короткие, почти черные стволы, наверху каждого причудли во наросло морщинистое утолщение, а из него метелкой расходится молодая поросль тонких ветвей. \nБесконечные ряды таких дереnьев пересекают хлопковые поля под разными углами. И межлу деревьями с кетменями, поблескивающими на сол нце,- женщины, одни женщины, правда, не в паранджах, а загорелые, в праздничных нарядах, ярких, цветных. Но одни женщины. \nЛишь кой-где возле трактора - одинокий мужчина. \nА оста/1ьн ые мужчины на шоссе: на велосипедах (и седобородые старики ! ) , на осликах (и ма.1ьчишки! ) , на арбах (колеса стали поменьше - всюду мостики, большие колеса теперь не нужны) , на мотоциклах \n(треугольные кончики ярких поясов развеваются на ветру! ) , на легковых машинах (и в такси - тюбетейки колхозников! ) , на грузовиках и автобусах. Все спешат на воскресный базар. \nМужчины сидят и в придорожных чайханах, распивают чаи на помостах, крытых ковра ми, rioкa их сестры и жены работают на полях. \nКогда это кончится? ! Сколько об этом писали . Разговаривали на собраниях. Высмеивали. Вся жизнь стал а другой. А это все еще держится. Приходит базарный день - и узбек мужчина садится на велосипед. «Пусть работают женщины!» \nЯ стал размышлять: как же это сочетается здесь с народной любовной лирикой, давшей нам образцы силы и тонкости чувства? \nТем временем м ы въехали в Риштан - районный центр, селение, исстари славящееся искусными гончарами. Над крышами Р иштана вздымался покрытый снегами, изборожденный складками Алайский горный хребет. И я вдруг вспомнил, что как раз в этих горах писал пор3зительные по силе стихи о любви великий поэт и историк султан Бабур. \nСвергнутый с ферганского трона, он целый месяц скрывался в верховьях Соха. А та, к которой он обращал стихи, как видно, осталась в Андижане."}
{"text": "Клянусь, что и день в разлуке мне быть с тобой нелегко. \nНо ладить с тобой, как с темной моей судьбой, нелегко. \nТвой нрав nрихотлив, ты очень резка, а я сумасброд, \nИ чести мужской униженной стать рабой нелегко. \nЧто плач :vroй, что стон, коль счастье мое, как мертвое, спит? \nНе только мольбой - его разбудить пальбой нелегко ... \n\nИ только я пробормотал эти строки, как у нас сел аккумулятор. \nБензин есть (перед выездGм заправились) , а энергии нет. \nСтоим посреди Риштана. В стороне сельмаг. Сверху горы. Ари'l покопался-покопался в аккумуляторе. Потом, не теряя присутствия духа, вытащил из багажника трос, нацепил на переднюю ось. Поднял руку, остановил какой-то самосвал. Подцепился. Самосвал сдвинул нас с места и разогнал - мотор завелся. Остановились. Но мотора уже не выкшочаем. Расцепились. Поехали дальше сами. \n\nДОРОГИ. ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ \n29 \n\nРиштан позади, едем по адырам - предгорьям, то зеленеющим от трав. то голым, каменистым. Отличное шоссе. Разогнали машину. Недалеко уже Фергана. \nОпять вернулся мыслями к Бабуру. Вспомнил. как, разбитый войсками lllейбани-хана, он с горстью воинов едва унес ноги, удрал в Индию. И с той же горстью воинов завоевал всю Индию (я никогда не пони мал, как это м огло случиться ) , основа.11 империю Великого Моr ола и стаJ! первым шахом Индии, гордостью ее истории. \nНо и 1·ам, сделавшись властителем гигантской страны (это после мален ького ферганского uарства ) , он тосковал по той, которую ему н и одн а другая не могла заменить. \n\nСзади - скорбь, рядом - горе, а передо мною - разлука: \n\nВот чем я окружен, твоей близости прежней лишенный ..."}
{"text": "А мы уже на широких улицах Ферганы, осененных четырьмя, \nВО('емью, кой-где и двенадцатью ряда ми могучих деревьев. Сразу выяснилось - выходной, никого не найдешь. \nМы решили ехать в горы, в Шахим ардан, или, как он теперь назыrзается, Ха мзаабад. А завтра - в обычный рабочий день - возвратиться. \nНо аккумулятор? Как быть с ним⃪ Ездим. мотора не выключаем. \nА что будет, если мотор заглохнет на горной дороге? Сунулись в один гараж, в другой ... Весь город выходной! \nНаконец возле таксомоторного парка поймали двух опытных ВО.1Итепей. Они вместе с Арипом долго колдовали, крест-накрест соединяя в \n::1шу⃫1уляторе одни банки и выключая другие, от которых все зло. И аккумулятор заработал. \nКонечно, ⃬рискованно было ехать ... Но мы, даже не пообедав, покатили по хамзаабадской дороге. Остановились лишь за городом - среди г ромадного совхозного сада. Выключи.1и 'дотор. Воздух наполнился звоr:ом цикад. Извлекли из машины лепешки с тмино\\1, Уr асло, брынзу. копченую колбасу, термос с чаем. Свесили ноги в кювет. Поели-попили. \nИ помчались к горам. \nМне кажется, что именно тогда, когда Бабур окончательно потерял надежду увидеть свою любимую. оставленную за долами, за горами, он, чтобы как-то приблизиться к ней, стал все чаще вспоминать в Индии и свою далекую родину. Так родилась книга прозы «Бабур-намэ», в которой удивительно точно и поэтично описаны и те места, где мы сейчас едем. \nЛиловые сумерки быстро опускались на живописные селения, через \nI<оторые мы ехали. И на близкие и далекие скалы. И на бегущий по камушкам, весь в прядях пены Шахимардан-сай. \nЧем выше, тем заметнее отступала назад ве::на. В Кадамджае еше цвела джида. А в этих селениях только расцвел урюк. От снежных вершин тянуло холодом. \nХамзаабад встретил нас кромешной тьмою. Только где-то высоко над селением сияли огни дома отдыха."}
{"text": "Хамзаабад встретил нас кромешной тьмою. Только где-то высоко над селением сияли огни дома отдыха. \nВ свете фар пронеслись призрачные заборы, деревья. Остановились мы возле чайханы, где тускло горела керосиновая лС:1мпа да, закутавшись в теплые халаты, сидели человек десять колхозников. Они потеснились, чтобы освободить на помосте место. Протянули т:радиuионную пиалу с чаем. Желая лучше разглядеть нас, кто-то подкрутил в ла мпе фитиль. И гигантские тени зашевелились на ветвях деревьев, свисающих до земли, на деревянных столбах, подпирающих кровлю чайханы. \nЯ спросил: почему нет света? Заговорили все сразу ... \nМне и в голову прийти не могло, что в Хамзаабаде вообще нет элек-"}
{"text": "30 \nВИКТО Р ВИТКОВИЧ \n\nтричества, так привык, что оно в Узбекистане повсюду, в любом киш­\n.11аке. Оказалось, здесь своя маленькая электростанция только у дома отдыха. \nМы наполнили чаем термос. Загнал и «волгу» в колхозный сарай. \nИ Тахир Ганиев. директор летней гостиницы для туристов, тоже оказавшийся в чайхане, повел нас на ночлег. Гостиница еще закрыта - сезон не наступил,- но в одном помещении на всякий случай приготовлено для ранних гостей несколько постелей. \nНас встретил простуженным лаем пес, привязанный к конуре. Ка-\n01итку откры.1 (я его осветил фонариком ) старик сторож Муххамадпул и, приложив ладонь к сердцу, провел в помещение. \nПри свете керосиновой лампы мы с Арипом развернули на гро₿1 адном столе все те же лепешки, бры нзу, масло, конфеты. И стали угощать \nМ.уххамадпула. Ему около восьмидесяти. Голова седа, но борода черная. Он сказал: \nЗнаете почему? \nПочему? \nПотому что волосы на голове у меня старше волос на бороде на целых пятнадцать лет. \nПосмеялись. И легл и спать, накрывшись одеялами необычайноii пестроты. \nЕдва в оконце завиднелся рассвет, Мухха мадпул вста.1 и вышел. \nАрип тут же поднялся и отправился осматривать машину после вчерашних встрясок. Я тотчас же оделся и вынес на улицу свою «колибри». \nШахимардан-сай бежал, красуясь белыми венками пены. Вдоль берега краснела кайма водорослей. \nНа домике, где мы спали, обнаружились нарисованные красками павлины. Муххамадпул, чтобы быть ближе к аллаху, босыми нога:Vи взобрался на штабель кроватей, сложенных на зиму под навесом, и совершал намаз. \nЯ сел за дневник. Муххамадпул уже стоит рядом - не может оторвать ГJ1аз от того, как я стучу на машинке. \nШагах в двадцати кол хозники к мостику выгоняют коров. А вон и \nАрип возвращается ... Пора начинать день. \n\n13 апреля. \nХамзаабад-Фергана."}
{"text": "13 апреля. \nХамзаабад-Фергана. \n\nВчерашний наш знакомец Тахир Ганиев, директор гостиницы для туристов, вызвался показать нам Хамзаабад. \nОжидая его, мы прогулялись по селению, вдыхая запахи утренних дымков. Они поднимал ись из-за глинобитных заборов даже не дымом, а струям и дрожащего воздуха. И в этих струях волшебно преображалась картина гор. Послушали, как тысячами шумов и шумиков переговариваются речки Ак-су и Кос-су: они тут сливаются, образуя Шахимардан-сай. \nНаконец Ганиев пришел. И по изгибам дороги мы поехали круто вверх, к ма взолею Хамзы. \nНа горной площадке, залитой солнцем, несколько цветущих деревьев урюка. Ореховое дерево без листьев. Розоватая шапка карагача. И среди деревьев - мавзолей нежно-зеленого цвета с белыми лепными украшениями. \nЗа решеткой внутри мавзолея - серый мрамор надгробия, поверх желтая плита поменьше. « 1 889- 1 929». А на стене в изголовье лепной порлрет поэта - простое дехканское лицо в тюбетейке. \n\nДОРОГИ, \nВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ \n3 1"}
{"text": "Хамза Хакимзаде Ниязи - узбекский поэт, драматург, композитор. \nВ 1 9 1 1 году он открыл в Коканде бесплатную школу для детей бедн яков. Думал, бедствия народа из-за неграмотности: стоит людей просветить - и все станут счастливы. Открыл школу, муллы обвинили его в безбожии и вольнодумстве, школу закрыли, а Хамзу изгнали из Коканда. \nВ поисках правды Ха мза скитался по Турции, Аравии, Афганистану, \nИндии и убедился: везде был и богачи и были бедня;,и, которьl:\\1 на разных языках говорил и, в сущности, одно и то же: «Не умирай, осел ! Терпи! Клевер еще вырастет». Вернувшисh в Коканд, Хамза вновь открыл \n«школу для сирот». Ее закрыли опять. Тогда Хамза открыл школу в \nМарге⃢1а не. И ее закрыли. Распростившись с иллюзиями просветительства, Xa :viзa после февраля 1 9 1 7 года в⃣1есте с русски:v1и t<оммуниста:1<1и стал организовывать «Советы трудящихся мусульман». \nПосле революции дарование Хамзы развернулось \nВОВL˦Ю. Он создал первую драматическую труппу, сам писал для нее пьесы и выступап с нею на среднеазиатских фронтах гражданскоt1 войны Он открыБап клубы, курсы по ликвидации неграмотности и шкоJIЫ. Он по:\\1огал создавать первые учебники. \nНародный трибун и орrанизатор, он по своему поэтическому обли­\n!'У похоJ:ил на }v\\аяковского. За что бы ни принимался, во всем бы,1 рево­\n.1юционером, новатором. Хамза смело ломат1 установившиеся традиции национального искусства - и в поэзии и в ⃤1узыке. \nПочти сорока .1ет начал уч иться в русской музыкальной школе. \nПервый из ко:vшозиторов Узбекистана стал пользова гься роялем. Первый выступил против старинной восточной манеры петь зажаты:v⃥ гортанным звуком. Первый научил узбекских певцов петь стоя. А главное, первый сочинил революционные песни, которые подхватил, запел узбекский народ. \nБольшинство людей старится в маленьком кругу чужих мыслей."}
{"text": "Большинство людей старится в маленьком кругу чужих мыслей. \nЕще Лабрюйер говорил: «Поступать как другие - правило подозрительное, оно почти всегда означает, что надо поступать дурно». Хамза поступал не как другие. Надо ли удивляться, что все старое, прогнившее и отжившее ополчилось на него?! Клевета стала ходить за ним по пятам. Его попытались исключить из партии. Его устранили из созданного \nИ:\\1 теа11ра. Его стихи и пьесы не печатали и «терял и» в издательстве. \nПочти все пьесы Хамзы были «потеряны». И только после смерти Хамзы актеры, вспоминая свои роли, коллективно восстановили их текст. \nПокинув Ташкент, Хамза уехал в кишлак Авваль - близ Ферганы. \nСоздал там артель из бывших батраков и бедняков. Открыл «красную чайхану» ( тогда справлялись «день красной винтовки», «день красного подарка» - наивное и романтическое время ! ) . \nПотом Хамза переехал в Шахимардан. Открьи> школу. К:урсы по ликвидации негра мотности. Организовал посадку деревьев п о склонам гор. Начал строить канал для орошения новых земель\". \nВосьмого м арта 1 929 года Хамза провел первое в Шахимардане собрание женщин. В этот день двадцать три женщины кишлака сбросили паранджу. Спустя десять дней мусульманские фанатики зверски убили \nХам зу. \nМулл в Шахимардане в то время было больше, чем где бы то ни было. На этой самой горной п.1ощадке с древних времен на ходилась с вятыня Средней Азии - могила Али, четвертого халифа, двоюродного брата Муххамеда , человека, которого на Востоке зовут Uарь Мужей, \n«Шах-и· мардан». К его мавзолею ( м азару) пешком и верхом шли и еха­"}
{"text": ".1 и паломники со всей Средней Азии. \n\n32 \nВИКТОР ВИТКОВИЧ"}
{"text": "По мере того как поезда, автомашины и самолеты начали сближать страны, на мусульманс1шм Востоке стали обнаруживаться и другие могилы Али. Их оказалось восемь в разных государствах. \nКинорежиссер Камиль Я:рматов однажды рассказал забавную истор ию, как рождаются подобные легенды. \nПеред войной снимал он фильм «Друзья встречаются вновь». Художник П . Галаджев невдалеке от Канибадама построил для съемок глинобитный мазар. Спустя два года Я:рматов побывал в тех же местах на охоте. Проезжая мимо своего мазара, увидел : куст перед ним увешан тряпочкам и - значит, сюда приходили молящиеся и отрывали кусочки от своих халатов, 1<ак положено мусульманам у святых мест. \nВ соседнем селении Ярматов спросил какого-то ста рика о мазаре. \nИ тот рассказал «старинную» легенду о святом, похороненном здесь,­ за два года она успела сложиться и укорениться. \nСейчас на м есте этого м азара катит серо-голубые волны новое Кайрак-Кумское море, созданное для орошения Голодной степи. \nМорЕ: вытеснило легенду. \nН о в Хамзаабаде легенда об Али еще живет. При мне к беседке, поставленной на каменном фундаменте бывшего мазара, подошл а какая-то узбечка и стала жарко молиться камням. И я, признаюсь, задумался: а следовало ли оскорблять чувства этой женщины, разрушив м азар?! Разве разрушать - борьба с религией? ! Скорей наоборот -­ это раопространение религии. Гонимая, она обретает зля этой женщнны первоначальную святость. \nВообще наша антирелигиозная пропаганда нередко еще бьет мимо цели. Она не учитывает психологии человека. Большинство наших антирелигиозных брошюр написано для атеистов, а не для верующих. \nИх непререкаемый или иронический тон лишь оскорбляет верующих. \nПравда, мазар Али был немым свидетелем, да, пожалуй, и косвенным участником злодейского убийства Хамзы. Понятно поэтому и гневное жела•ние срыть его, уничтожить самую память о нем. Тем более что с м азаром этим связана еще одна трагическая страница. \nВ 1 9 1 9 го,ду басмачи сожгли в нем тридцать два красноар мейца."}
{"text": "В 1 9 1 9 го,ду басмачи сожгли в нем тридцать два красноар мейца. \nБыло та-к. Отступая с боями, преследуемая множеством басмачей, горсть кра·сноармейцев заперлась в мазаре: не станут, мол, басмачи жечь - осквернять святое место! Но басмачи принесли хворост и солому, обложили мазар и подожгли. Сгорели все. Лишь двое. спрятаашиеся в другом м аленьком м азаре, спаслись. Они все видели, обо всем рассказал·и. \nДуховенст•во вновь отстроило мазар. Потом его срыли. И теперь в Ленинграде отливают памятник тридцати двум. Его воздвигнут тут же, на краю горной площадки. \nОтсюда, сверху, я смотрю на Хамзаабад. С одной стороны выше селения - гигантский сад урюка: бело-розовая пена цветов над чернотой корявых стволов. Тот самый сад, который начал сажать Хамза. \nС другой, тоже над Ха мзаабадом, но пониже, чем мы стоим,- далекая бесед,ка, деревья и строения пока еще безлюдного пионер·ского лагеря. \nА внизу - солнечные кровли и очерченные резкими тенями прямоугольники садов Хамзаабада. К ним от нас многочисленными ступеньками льется белая uе:v1ентная лестница. Внизу возле нее сидят ( видел их, прогули1вая·сь утром) два старика: сJiепой и его тов-арищ. Подняли roJioвы вверх, туда, где был мазар Али, и бормочут молитвы. Позади них карагач. Сверху ви:rна его шапка - розовато-дымчатая, вся из бесчис.1енных вето⃦< и веточек, переплетенных в шатер. \nПока мы стояли, любуя·сь видом, мимо нас кто-то прошел к доДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ \n33"}
{"text": "мику с двумя крылечками, видневшемуся из-за деревьев. Это, увидев нас, открыл музей его директор. \nВ музее пять комнат с фотографиями и доку⃧1ентами. Есть фотографии, которые заставляют сжать кулаки. Фотографии убитого \nХамзы; улички, где его задушили; улички, по которой волочили его труп; щель, куда бросили его тело (из окошка музея видна и сама эта щель в горе над Ак-су) . \nЕсть и фотография канала, который он н ачал здесь соо·ружать и который был достроен уже после его смерти (из окошка виден и канал этот, прорезанный в склоне горы) . Есть и такой снимок - Хам за среди людей, с которыми он начал создавать тут сельскохозяйственную артель. \nВспомнился ночной разговор об электрическом свете . \n\n. дум ая о будущем шахимарданских ребятишек, Хамза поплатился жизнью. Давно пора здешним школьникам, да и взрослым (тем школьникам, которых обучал сам Хамза) подарить вечера. Дать нм воз1.1ожность вечером открыть книгу или включить радиоприем•ни•к. \nДавно-да•вно пора прогнать из Хамзаабада ночную тьму. Вот чт·о было бы лучшим памятником Хамзе! \n\n14 апреля. \n\nФергана - Кзыл-Кuя. \n\nСобрался было начать день с осмотра Ферганы. Арип еще на заре ушел в гараж, куда постанил на ночь машину. Я оглядел гостиницу - по архитектуре современную, уютную, с удобствами - и вышел на улицу. \nПодкатил Арип. Я сел с ним рядом. И на вопрос куда - неожиданно для себя сказал: \n- В Кзыл-Кия. \nЭтот шахтерский городок сыграл в моей жизни большую роль, и мне вдруг остро захотелось пройтись по нему, все вспомнить. \nПочти сразу же за Ферганой «Проголосовала» колхозница с грудным младенцем на руке. Рядом на траве - огромный узел. Сама в ярко-желтой бархатной безрука•вке поверх зеленого платья. Кир гизка. Ей"}
{"text": "в Араван (за Кзыл-Кия ) . Посадили ее бок о бок с термосом и машинкой. \nДо Кувасая долетели м игом . \nШоссе поразительной гладкости: строили-то хозяева цемента и бетона! (В Кувасае крупные заводы строительных материалов.) Потом по шоссе поплоше среди предгорий поднялись в Кзыл-Кия. \nН аша попутчица с младенцем на пер вом же перекресг-ке шахтерского города вылезла пересаживаться на араванский автобус. Мы длинной улицей (садики, побеленные дом а, ресторан «Уголек») дока ­ тили до входа в городской сад, в глубине которого на холме шахтерский Дворец культуры. \nТам председатель рудком а познакомил меня с Ни·кол аем Петровичем Анисимовым, старым шахтером, чтобы показал сегодняшний \nКзыл-Кия. \nОсобый шахтер·ский говорок, характерное лицо, на котором складки кожи вокруг глаз собрались ка·к бы в постоянную улыбку. Когда глаза улыбаются - все сливает·ся воедино. Но когда глаза строги, возникает противоречие - щеки улыбаются, з ⃨лаза нет. И это усили1вает впечатление серьез·ности. Таков Анисим ов. \nПодъехали мы с ним к копру шахты 4, по наклонному ходку коЗ \n« НовыИ jvi Иp>> М! 10 \n\n34 \nВИКТОР ВИТКОВИЧ \n\nторой когда-то с карбидным фона'ре м в руках подним ался я из-под земли. Было это больше тр.идцати лет назад. \nШахту давно выбрали и закрыли. На кирпичные стены копра наведена крыша. Был копер - теперь отделение связи. Грустно приезжать на такие рудники. И у шахт есть возра·ст. К ним тоже приходит старость. \n« Если тебе осталось жить до полуд!ня, все же заработай, чтобы тебе хватило до вечера». Эту фразу я слышал из уст \nЛеонтия Гри⃩ горьевича Солнышко, зJешнего шахтера. Он был мудр и знал жизнь. \nАниеимов хорошо помнит его. \nСлучается, встретишь человека раз или два. Не придашь никакого значения встрече. А потом оказывается, что именно он дал тебе тот толчок, который стал определять твое отношение к жизни и к людям. Такую роль в моей жизни сыграл Леонтий Григорьевич Солнышко, хоть видел его только в тридцатом году, когда первый р аз приезжал сюда. \n\nСолнышко"}
{"text": "Солнышко \n\nМне поручили тогда написать очерк об угольщиках. \nПриехав в Кзыл-Кия, я, вместо того чтобы изучать жизнь, стал с наивной прямолинейностью молодости задавать вопросы товарищу \nСол нышко. Я искал примеры к заранее припасенной схеме: прежде жилось плохо - теперь хорошо. \nМежду тем шел тридцатый год - время революции в- деревне и разгар индустри ализации. Людям в те дни случалось от1казывать себе в самом необходимом. Можно представить, как мои вопросы должны были раздражать Сол•нышко. Он перестал отвечать мне и нахмур ился. От смущения я смешался и умолк. Тогда Солнышко на·смешливо взглянул на меня и сказал: \n- А из тебя шахтер выйдет. Трудновато придется только первые десять лет, а там привыкнешь. \nЯ в ответ забормотал что-то в роде: \nПри чем тут шахтер? Признаться, я не собираюсь ... \n- А ты собер ись! - нее так же насмешливо сказал Солнышко. \nИ, как видно, убедившись по выражению м оего лица, что загнал в угол, вдруг заговорил просто: \n- Думаешь, мы боролись, кровь проливали только р ади хлеба, ради крыши или даже ради вот этого? - Подвел меня к окну, за которым среди бочек с известкой и груд кирпичей рабочие укладывали фундамент нового дом а.- Нет! - оказал он, замол чал и уставился на меня. \nЯ инстинктивно почувствовал, что и мне еледует молчать. Задай я в ту минуту вопрос: «А ради чего?» - он, думаю, опять срезал бы меня насмешлиной фразой и р азговор на том бы и кончился. Н о я молчал. \nТ or да Солнышко сам задал этот в опрос: \n- А ради чего?! \nСтрого взглянул на м еня и начал рассказывать историю КзылКия. \nДо революции здесь по склонам гл·инистых холмов, поросших полынью, бурьяном да колючкой, лепились шахтерские землянки. Шестнадцать часов в сутки работали шахтеры : спускались под землю задолго до ра,ссвета и выходили вечером, в темноте. \nОтсюда и фамилия Солнышко - из прозвища. От воскресенья до воскресенья шахтеры не видали .ёI;Невного света. Молодой же ЛеонДОРО ГИ, ВСТРЕЧИ, Р АССКАЗЫ \n35"}
{"text": "тий Григорьевич в ту пору работал откатчиЕом, вьшозил уголь на-гор а . Возвращался в шахту, его и спрашивал и : \n- Ну Е а к денек? \nОн отвечал : \n- Солнышко. \n«Солнышко» да «солнышко», так и осталось за ним. \nВходом в шахту служила дыра в земле. Сквозь эту «дудку» шахтер прямо на угольной бадье спускался в штольню, которая почти никак не вентилировал1ась, хотя глубина залегания угольных пла·стов .::.оходит здесь до двухсот м етров. Зады.:<-ансь без воздуха, лежа на животах,, иногда в лужах воды, забойщики прорубали кирками кривые \nШТ>реки. \n«Шахтер в шахту опу•стился - с белым светом распростился ... » \nЭти слова из старой горняцкой песни имели в Кзыл-Кия реальное значение. Каждую неделю бадья поднимала тела р аздавленных породою, задохнувшихся или умерших от истощения. \n- В будни м ы работали, а по воскресеньям хоронили товар иЩ€Й,- р а·ссказывал Солнышко. \nВ Кзыл-Кия не было ни кладбища, ни попа. Покойников заколачивали в гробы, выстраивали рядами в часовенке. И каждое воскресенье ут-ро1м из Кзыл-Кия в город Скобелев (Фергану) на «кукушке» выезжала похоронная процессия. \nИ у всех провожающих, если была зима, в кармане лежали мочалки. Своей бани в Кзыл-Кия не было. Летом шахтеры купались неподалеку от поселка под водоладом. Зимой заодно с похоронами смывали с себя в городе недельную угольную грязь. \nИнтересно, что в 1 9 1 7 году шахтеры этого маленького пролетарского посел;ка, затерянного, словно песчинка, в глубине феодальной \nСредней Азии, отозвали·сь забастовкой протеста на р асстрел июльской демонст,рации в Петрогра,Де. \nПравда, отозвались с запо·зда·нием, так ка к номер большеви·стской газеты, посвященный этим событиям, проплутал больше месяца, прежде чем добрался в эдакую глушь. Солнышко был одним из вожаков заба·стов1ки. \nЛеонтий Григорьевич расокавывал о том, как после революции шахтеры с оружием в руках отстояли здесь совеТ>скую власть. Их поселок называли в ту пору «кзыл -кийской республикой»."}
{"text": "И о том, как, отказывая себе в необходимом, шахтеры потом перестроили шахты. Ках научили горняцкому делу киргизов. Как многие р азъехались по кишл акам - помочь дехканам объединиться в артели. И как им там нелегко. \n- А ты меня про что спр ашиваешь?! - запальчиво за·ключил он.- Про живот?! Ты раньше про сердце узнай! Ты мне лишнее дай! \nА без необходимого я обойдусь! \nДня три после этого разговора Солнышко приглядывался ко мне. \nНеожи1данно зазвал к себе. И на этот раз р азделал под орех на глазах всей семьи. У.садил за стол в горнице, налил чаю, положил на блюдечко вишневого варенья. С простодушным видом спросил: \n- Значит, хочешь при·нести вред советской власти? \nЯ вздрогнул: \n- Что вы? ! Почему?! Совсем не хочу! \n- Нет, хочешь,- стр·ого сказал Солнышко.- Я тебя сразу понял. \nТы хочешь писать, что дала нам советская власть. Верно? \n- Ну? - .сказал я, вопросительно глядя на него. \n- А чего не дала - об этом молчок? \nЯ прсбормотал что-то нечленораздельное."}
{"text": "- Мычишь? - С⃜1ешливые огоньки зажглись в его глазах.- Мычи, мычи. Лучше не скажешь! \nЯ вспыхнул и встал, чтобы уйти. Но он с силой взял м еня за плечо и посадил обратно на стул. \n- Подумай сам : что сделается на свете, если все будут писать про одну только сторону жизни?! Все перестанут верить во в⃝с,е. И наступит царство отчаянного пессимизьма! - (Так и произнес - с мягким знаком.) \n- Почему? - удивился я. \n- А потому! - Леонтий Григорьевич пристально поглядел на меня, как бы испытывая мою серьезность и искренность. И заговорил : -\nВозьми врага ... пишет про нас одно плохое. Ну прочту я, прочтет другой. Отложит в сторону. Да еще посмеется: «Ну и брехня!» Но если кто пишет про нас только беленькое - вот от кого вред! Полагаешь, каждое твое печатное слово как застрянет в мозгах, так и останется: это, брат, все равно что верить в колдонство! Дураков мало ... Бывает, правда: когда вместе соберутся да друг под дружку подлаживаются - тогда ну чисто все дурак,и. А та,к сам по себе каждый умен, все знает, все понимает, на хлебной мякине не проведешь. Прочтет твою пи,санину, да и скажет: «Вот гад! Половины не сказал - побоял•ся! Того не написал, и того, и того ... » Будешь показывать одну сторону жизни - добьешь·ся, что все увидят только другую. А ежели и прочие станут вроде тебя в ту же сторону гнуть ... тогда все во всем разуверятся. Никаким,и статейками не уговоришь! Н ет, ты так напиши, чтобы все было: и рожье, и божье, и красное, и чер,ное, и серо-буро-малиновое! Нея как есть жизнь! Прочту я, прочтет другой, скажет: про меня тут правда - значит, и про других. Гляди на обе . стороны жизни - и станешь человек! \nТак закончил Леонтий Григорьевич. \nЯ не сразу понял глубину оказанного им. Но жизнь нее чаще и чаще заставляла меня этот разговор вспоминать, и только м ного лет спустя я по-настоящему оценил его."}
{"text": "Леонтия Григорьевича Со.1нышко давно нет на свете. К руднику подкралась старость. Всюду стоят немые, нера,стущие терриконы выброшенной породы. Исчерпываются угольные богатства. А в городе все так же цветут вишни ... \nЧем же лшву-r здесь люди? На что надею'Гся? Что впереди? \n- Бсть еще шахта Джинджиган,- говорит \nАнисимов.- Вот-вот должны пустить. Обязались к Первому м ая. Посл едняя шахта: больше не будет ... \nЕдем среди голых холмов за неоколько километров. Подъезжаем ... \nДжинджиган - в переводе \n«Скопище джинов», \n«Скопище чертей». Любую старую шахту можно бы именовать «скопищем чертей», когда из шахты выходила смена - черные от угольной пыли шахтеры. \nТолько не эту! \nЕсть люди, которые совестятся говорить о хорошем, чтобы не подумали про них плохо. Что ж, их тоже можно понять: слишком долго быJiо заведено о многом :vтолчать. Но неужели здесь, в городе Леонтия \nГригорьевича Солнышко, ⃞ше стыдиться своего восхищения?! Это было бы тоже потерей стыда - ну хотя бы перед людьми, воздвигнувшими эту шахту. \nПредставьте: среди холмов - ·Современное трехэтажное здание. \nШахтеры величают его по старинке «баней». Но разве это баня? Н а втором и третьем этажах - р аздевалки с шкафами для каждого р абочего. Стены - из те:-.iно-зеленого и бел ого кафеля. Под ногами розаДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ"}
{"text": "вые метлахские плитки : их делают тут же, в Кзыл-Кия, из той са·мой глины, что под ногами. Наtд шкафами трубы - одежду сушить. \nПереодевшись в робу, шахтер спустится на первый этаж в вестибюль. Подойдет к витри·не световых сигналов. Ее зовут по стари·н•ке \n«ламповая». Но не лам•пу возьм•ет тут шахтер, а ⃟жлючит сам себе свет - в шахту, на свое рабочее место. \nИ спустится по широким ступеня1м вни:з на работу ... Там, в шахте, угольные комбайны - самая современная техника. \nРядом с «баней» в высоком здании «копра» - два лифта для уголька. Прямо под кровлю здания подходят бункерные вагоны. \nВыйдет шахl'ер после смены из своего «метро». Перед ни·м поблескивает длинный ряд моечных машин для сапог. Потом - в раздевалку. \nОставит р обу. И в баню - под душ. И тут кафель и ч·истота. Наконец через другую дверь - во вторую раздевалку, где обычная его одежда. \nНадел костюм. Выключил свой свет в «л амповой». И чи·стый, в белой рубашк·е - прямо хоть на футбол или в кино! \nХорошо! Но что дальше? Дальше-то что? Джинджиганского уголька ведь ненадолго хватит. Спрашинаю Анисимова. \nГлаза его стали строгими - щеки смеются. Серьезен. Серьезней нельзя.\" \n- Да вот построят рудоремонтный завод на базе наших м астереких. Будем ремонтировать горное оборудование для в·сей Средней \nАзии. И, кроые того, есть мысль (решения пока нет) воздвигнуть у нас еще один завод на несколько тысяч р абочих: тогда займем всех. \nКонечно, завод или что-нибудь другое, а строить придется. Не б росать же хороший город со сложившимся р абочим коллективом, с высокой техникой, с шахтерскими традициями, с больницами, библиотеками, \nДворцом культуры, музыкальной школой, горным техникумом, с историей, которой гордятся. \nИ нее же грустно, что нсему приходит конец. И что надо думать, как его отдалить ... \n\n15 апреля. \nА ндижан."}
{"text": "15 апреля. \nА ндижан. \n\nДлинный день. \nС утра казалось - в Фергане должен пойти дождь. У каждого облаЕа была серебряная подхладка. А с запада надвигала·сь темнота туч. \nПоехали по городу. Несколько раз останавливали машину во \nФрунзенском новом жилом маосиве. Дома здесь куда веселей Чиланзара (ташкентских Черемушек) . \nЛюбуясь разноцветной окраской домов и национальными орнаментами на них, вспомнил, ка·к некогда приезжи м пока·зывали здесь достопримечательность совсем другого рода. Но тоже дом. \nЖил-был в Скобелеве до революции офиuер. Поехал на охоту в \nАлайскую долину. И умудрил,ся там продать киргизам эту самую \nАлайскую долину за тысячу рублей. «Алайская царица» \nКурбанДжан-Дотхо, простодушная старая киргизка, сочла его погоны и мундир достаточной гарантией. \nОфиuер составил шуточный до•кумент, по которому зна'Чилось, что он, такой-то, продает Алайскую долину в:vесте с ее ручьями, трав·ами и камнями. С таким же успехом он мог заодно продать ей Ферганскую долину с ее городами и реками. И вообще весь Туркестанский край. \nКогда проделка офицера выя-снилась, царские чиновники весело поо1еялись. Шутник отделал·ся двадцатью сутками гауптвахты. И по-\n\n38 \nВИКТОР ВИТКОВИЧ"}
{"text": "том за эту тысячу .рублей построил себе роскошный по тому времени дом. ( Где теперь этот дом? И не отыщешь.) \nПроезжая мимо текстильного комбината (почти такого же громадного, как ташкентский ) , вспомнил другую историю подобного же рода. О первом скобелевском «тек·стильщике», если его можно так назвать. \nЖил -был в Скобелене чиновник, ничем не примечательный. Тихий, нез аметный, перепи·сывал какие-то бумаги в губернской канцелярии. И возмечтал, чтобы о нем заговорил весь город. Стал разводить в своем маленьком домике пауков-крестовиков. Сыпал на подоконниках и полу крошки и сладости, чтобы привлеч⃠ мух. Помогал паукам : ловил м ух и швырял в паутину, е ю б ыл и затканы все углы его дома. \nПаутину выматывал из живых пауков, наловчился. Тратил на это долгие вечера и воскресенья. Из паутинок сучил нитки. Копил их несколько лет. Н аконец соткал себе материю, сшил сорочку. И достиг вершин сла вы в своем Скобелеве: его приглашали в лучшие дома показать гостям сорочку из паутины крестовиков. Смешные времена, жал1кая слава. Да и надолго ли ему хватило ее? \nЗаехали мы посмотреть вырытое молодежью Комсомоль·окое озеро \n(сейчас без воды, купальный сезон не начался) . Какой-то м естный житель сказал мне: \n- У нефтяников озеро л учше. \nИ мы поехали на новый ферганский н ефтеперер абатывающий завод. \nБывает, сам смотришь - перевернут, взволнован. Пробуешь потом рассказать - собеседник зевнет .разок-другой, да и перебьет тебя вопросом про свое. Не берусь подробно описывать нефтезавод. Только несколько штрихов. \nРафаил Айрапетович Ш ахназаров - директор нефтеза:вода, молодой, спортивного вида, с юмором - говорил: \n- Как-то один корреспондент попросил : «Покажите мне нефть или нефтепродукты». Не можем - все в трубах. \nПо трубам прих одит, по трубам уходит. Живой нефти нигде нет - не м ожем показать!"}
{"text": "По трубам прих одит, по трубам уходит. Живой нефти нигде нет - не м ожем показать! \nПред:ста вьте себе, что кому-то пришла в голову мысль вынести нз химической лабор атории нее приборы на колоссальнейший д·вор и расставить их в трехстах шагах один от другого. З атем он позвал обыкновенного чародея. Тот взмахнул волшебной палочкой, каждый прибор увеличи.1ся в деся11ки раз и стал называться уже не прибором, а установкой. Еще раз взмахнул палочкой - и над каждым прибором выросла крыша. А чистота так и осталась л абораторная. Проложите между этим и приборами-установками трубы разной формы и величины -­ и перед вами картина ферганского нефтезавода. \nВнутри каждой установки вмонтирована комна11ка, в ней пульт управления. За стеклами стрелки, устремленные к uифрам. Перед пультом пять-шесть человек, включая ремонтников. Вот и все люди. \nВ ыехали с завода. Дорога - вдоль и·скусственного озера. Вода - как пемза: ее серая поверхность вся в уколах тысяч игл дождя. Но в воздухе его не видишь - такой мелкий дождик. Ощущаешь влагу только кожей лиuа ... \n- Это наш пожарный водоем ... - усмехнулся Ш ахназ⃡.ров.- Денег на озеро не давали. Раздобыли деньжат на пожарныи водоем. \nПусть называется хоть якорной стоянкой подводных судов-! Не все ли равно?! \nРаспрощался с Шахназаровым у широкой трубы нефтепровод? ,"}
{"text": "ухоJ,ящей в степь. Я приложил ухо к трубе. Она жила, дышала, слышно было, как движется по ней тяжелая нефтяная струя. \nИ я решил сегодня же поехать навстречу этой струе, на один из новых нефтяных промыслов (их выросло много в Ферганской долине) . \nПожалуй, лучше всего (все равно ехать в Андижан) завернуть по пути на промысел с тем же именем Андижан, где, если верить тому, что нам рассказывали, на нас глядит техника будущего. \nВ ернули·сь в Фергану за чемо.:rаном. И сплошным садом, непрерьшной цепью селений поехали через Маргелан, Ташлак ... \nВ Маргелане, у поворота на Андижа;н, Арип глянул на громадный плакат: «Руль шоферу я не дам, если выпил он хоть грамм» - и пре · зрительно отвернулся. К нему не относится : спиртного в рот не берет. \nВ придорожной чайхане, где остановились выпить по пиале чая, прочел .на стене: « Кто вырастит одно тутовое дерево - будет жить сто лет». \nКоленопреклоненно относятся здесь к деревьям. Вдоль шоссе - тутовники, тополя, карагачи у чайхан. Кой-где огромные стволы таловых деревьев, так перекрученные, будто какие-то проезжие великаны, забавляясь, хотели завязать их в узлы, да и перекрутили. \nВесело ехать сред'и этих широколиственных стен ! \nУже у Ленинска м ы почувствовали, что въехали в нефтяной район. \nВ ·селениях среди м олоденькой красноватой листвы виноградников увидели газовые трубы, тянущиеся •К жилым домам. \nОт Ленинска свернули на Хаджиабад ... \nЯ жил в Баку, знаю промыслы. З апах нефти доставляет мне наслаждение. Это запах юности. Когда дело касается техники нефтедобычи, меня трудно чем-нибудь удивить. Но даже самые ·смелые мечты инженерной мысли той поры не осмелились бы взлететь \n.к тому, что увидел я своими глазами, когда мы въехали на промысел Андижан."}
{"text": ".к тому, что увидел я своими глазами, когда мы въехали на промысел Андижан. \nСреди пологих серо-зеленых холмов на почтительном р аестояняи одна от другой работают качалки глубинных на·сосов - вверх-вниз, вверх-вниз. Но людей ... Хоть бы одна душа ! Только трубы, да СУ'СЛИК1f, да птицы, да наша «волга», пробирающаяся по дороге, петляющей среди холмов. И на всех, даже самых дальних холмах - легчайшие ажурные вышки и -работающие .качалки. \nКилометров двадцать едешь - из-за холмов вырастают новые ходмы, и на них тоже такие же легкие вышки. И всюду чья-то невиди1мая рука нажим ает на поперечную планку качалки - вверх-вниз, вверхвниз ... В·прочем, были екважины (и это объя·снилось потом) , где качалки застыли в неподвижности. \nАрип простодушно спросил: \n- А где же люди? \nИ поразился, что людей нет. Даже не поверил сперва. Потом до.1- го щелкал языком и качал головой. \nВид промысла вернул меня к юности, к Баку, к тем года1м, когда я учился в Азербайджанском университете. Его готические корпуса с черепичными крышами стоят в Баку и поныне. \nВ этом здании я слышал последнюю лекцию поэта Вячеслава \nИванова - перед тем как он уехал в Ита.1ию. В этом здании, макая кисть в красную краску, писал я плакат о предстоящем вечере Сергея Есенина. \nБыло так. Осенью 1 924 года Есенин приехал в Баку. Мы - я и \nШурка Полецветов - от имени студенческой литературной группы пригл асили Есенина выступить у нас. З атея эта не обошлась без тра гикомического приключения. В день его выступления, когда наши объяв­\n.ения уже зам анчиво пестрели в коридор ах университета, м ы увидеrrи"}
{"text": "в горо.:.е печатные афиши, извеща•вшие, что в этот самый день, в тот же самый час в Азербайджанском театре оперы состоит·ся вечер Есенина и Хольцшмита. \nСраженные таким надувательством, мы побежали в гостини цу \n«Старая Европа», rще жил Бсенин. Он только что проснулся и умывался, склонившись над мраморным умывальником, когда мы постучались и вошли. Лицо его было еще чуть припухшим после сна. \nС удивлением уставился на нас. Шурка ему нее вьшожил : \n- Вы же обещали! .. Мы уже и плакаты р азвесили! .. \nУразумев из сбивчивых слов Шурки, в чем дело, Есенин рассвирепел. Оказал·ось, Хольцшмит приставал к нему, но Есенин наотрез отказался с ним выступать. И вот (Сергей Александрович только от нас это узнал) Хольцшмит поставил его перед свершившимся фактом : как виJ,но, сговорился с администрацией театра и заказал афиши. \nИз слов Есенина мы поняли, что Хольцшмит - минский поэт, по профессии не то цирковой борец, не то боксер. \nЧто «лечит женщин стихами». И его образ сразу стал нам отвратителен. Тут отворилась дверь, и на пороге появился сам Хольцшмит. Есенин сразу же накинулся на него. Тот слушал, сбычась и иронически щурясь. \nЭто окончательно вывело Есенина из себя. Он схватил пустую бутылку и швырнул об пол прямо у ног Хольцшмита. Бутылка разбилась в.:.ребезги. Хольцшмит по-медвежьи повернулся, вышел и прикрыл за собой дверь с такой силой, что вырвал ручку. Вторая медная половинка ее вывалилась внутрь комнаты на пол. \nНаступила тишина. Мы сидели на диване, ошеломленные. Есенин поглядел на нас. В его светлых глазах сверкнуло веселье. Он сказал: \n- Вам обещал, у вас и буду выступать! \nИ действительно приехал к нам. \nА в театре был скандал. Публике возвращали деньги за билеты. Хольцшмит из горо.:.а предусмотрительно скрылся. \nЧитал стихи Есенин прекрасно, без модных в ту пору эффектов. \nСлышал потом его еще несколько р аз на собраниях литературной группы в редакции газеты «Бакинский р абочий». \nЗакроет глаза, прислонится спиной к косяку двери и читает негромко, нараспев, по-своему, по-особому окрашивая каждый стих."}
{"text": "Закроет глаза, прислонится спиной к косяку двери и читает негромко, нараспев, по-своему, по-особому окрашивая каждый стих. \nВ напряженном месте вдруг открывает глаза, как бы усиливая взглядом смысл самого важного, самого весомого слова. И опять прикроет веки, будто уйдет ь,rутрь ... Впечатление на нею жизнь ..."}
{"text": "Уж коли взялся я рассказывать про Баку, надо р ассказать и о \nМаяковском. Видел Владимира Владимирови·ча недолго - :всего несколько дней. \n\nЧуть-чуть о Маяковском \n\nВ конце 1 927 года Маяковский приехал в Баку. Его встретили, в общем, не очень-то дружелюбно. Это было время, когда в центральн ы х газетах и журналах нападки на Маяковского стали обычными. \nЯ учился в университете и р аботал в бакинской газете «Молодой рабочий». Маяковского мы любили, стихи знали наизусть. Ко дню его приезда тиснули несколько его стихотворений и статью о его творчестве. Ее написал я. В конце «литературной страницы» б ыло объявление об очередном собрании литrруппы. \nНа это-то собрание - в разгар чтений и споров - в продымленную нашу комнатушку неожиданно вошел Маяковский, пригнувшись, чтобы не стукнуться лбом о низкую пркюлоку р едакционных дверей. \n\nДОРОГ И, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ \n\nВсе вскочили. Он на·с усадил: \n- Продолжайте р аботу! \n\n4 1"}
{"text": "И мы стали продолжать. Но какая была р абота, когда среди на·с сидел Маяковский! \nРешивши·сь ·Первым принять огонь на себя, я прочел стихотворение \n«Бронепоез,д». И Влади1мир Владимирович стал разбирать - стро11ш, рифмы, созвучия\". разбирать, как умел только он. Это был уро·к, «!ШК делать стихи». \nПосле меня читал и другие. Каждую строку Владимир Вл адюшрович р азбирал так же подробно, показывая, как шатки, как случайны слова в наших стихах. Н а·конец и сам прочел стихотворение «Нашему юношеству»: «На ·сотни эстрад бросает меня ... » и т. д. Проче.'1 и сказал: \n- Придирайтесь! \nМы честно придирались. Он оборонялся. На всю ЖИЗtfЬ вынес я с этого l!iHЯ понимание, что поэзия - колоссальный труд по строительству слов, требующий и опециальных знаний, и отточенного слуха. \nДвоих из нас, читавших в тот вечер - меня и Георгия Строганова \n(того, который потом писал тексты песен для Бейбутова) ,- Маяковский выбрал: выступал с нами на заводах и в клубах. По два-три высту1пления в день. Прочтет стишок Строганов, прочту я, пото'1 вечер ведет Маяконский. \nТогда мы не задавались вопрос-ом, почему Маяковский для ·совместных выступлений, разговоров о поэзии, поездок на заводы выбрал нас, двух начинающих. Как и пол ожено в юности, '1Ы приписали это собственным дост·оинствам. Лишь много позже понял : это было слеJ:­ ствием одиночества. \nВ то время о Маяков·ском писали: одни - что стихи его непонятны народу, другие - что он «кончил•ся», \n«иописался», \n«ничего выдающегося больше не создаст». \nВ Средней Азии говорят: «Величина башни измеряе'Гся длиной ее тени, величина человека - числом завистников». М.аяковский был великано м : ни у кого не было такого количества завистников, кгк у него. \nВ литературных салонах смаковалась грязная брошюрка како·го-то \nАльвека, доказывавшего (идиотизм этого сейчас и младенцу ясен ) , что \nМаяковский нсего л ишь «обокрал» Хлебникова."}
{"text": "Альвека, доказывавшего (идиотизм этого сейчас и младенцу ясен ) , что \nМаяковский нсего л ишь «обокрал» Хлебникова. \nВ нашем отношении к нему Владимир Владимирович по крайней мере мог быть уверен. Понимал, что мы, двое мальчишек, влюбленных в его стихи, не держим камня за пазухой. И это - возможность и·скреннего общения - было для него кое-чем. Вот и таскал нас с собою. \nВ доках имени Парижской коммуны и на заводе имени лейтенанта \nШмидта Маяковский проводил голосование. Это бьиrо ответом тем, кто утверждал, что стихи его непонятны на роду. \nСтоя посреди цеха на перевернутом ящике, \nМаяковский читаJl стихи. И в конце спросил: \nВсем понятно? \n- Понятно\".- зазвучали голоса. \n- Кто мои стихи понял - поднимите руку! \nПоднялась тысяча рук. \n- Кто не понял? \nПоднялась одна рука. Опять же библиотекарь! Вот она - преднамеренная нелюбовь! \n. \nПосле выступления в доках мы шли по заснеженному приморскому бульвару. Владимир Владимирович развивал перед нами свою излюбленную мысль о необходимости работать в газете, писать стихи на злобу дня."}
{"text": "Я - в ту пору был Маяковскому по плечо,- гJiянув снизу вверх, спросил : \n- А как же тогда Пастернак? \nЯ любил стихи Пастернака. Знал, что и \nМаяковский их любит. \nПоглядев на меня с высоты своего роста, ВJ1адимир Владимирович сказал : \n- Пастернак - особое дело. \nИ на мгновенье умолк. Это «особое дело» так на всю жизнь и застряло во м не. Теперь-то я знаю: настоящая поэзия вся «особое дело». \nКак и поэзия самого Маяковского. \nПоразило меня в те дни и то, что я увидел двух Маяковских, совсем разных. Один - тот, что разговаривал с нами и выступал на заводах,­ был сдержан, серьезен, всем интересовался. И если острил, так не зло. \nНо когда Владимир Владимирович вышел на сцену Дворца азербайджанской культуры, куда бакинская публика пришла на его платный вечер, ожидая скандала, его было не узнать. \nЯвно вызывающим жестом снял пиджак, повесил на спию-:у стула. \nИ распрямился, молча оглядывая зал. Гладиатор, готовый сразиться с бандой пошляков! Он ОГJ1Ядывал ряды, где уже начали свистеть и топать ногами. И внезапно покрыл весь зал своим могучим басом. \nБыл у нас такой студент, считал себя знатоком искусства. В середине вечера, когда Владимир Владимирович стал отвечать на записки, он визгливо закричал: \n- Маяковский! Вы не оправдали наших надежд! \n- Зато я оправдал надежды моих родителей,- спокойно парировал Маяковский. \nЗал отозвался свистом, смехом, воплями. \nНе запомнил других острот, а их было множество. Зал бесновался и выл. Особенно остроумны были ответы на записки. \nНаутро следующего дня зашел я за Маяковским в гостиницу. И застал такую картину. На столе, диване, стульях разложены записки - те, что вчера получил. \nПерехватив мой взгляд, Владимир Владимирович усмехнулся: \n- К драке примериваюсь! \nОказалось, после каждого вечера готовится к следующему. Сразу отвечал на записку, если ответ напрашивался на язык, либо если был заранее готов: м ногие записки ведь повторяются!"}
{"text": "Тогда меня совершенно покорило его отношение к бою как к бою, а не к болтовне. Остроумнейший из полемистов, Маяковский не полагался только на находчивость. О н знал, что и тут необходим труд. \nВ следующий раз мне пришлось встретиться с Маяковским совсе₻1 незадолго до его смерти. В Ленинграде. \nПришел на вечер Маяковского в Дом печати на Фонтанке: на его выставку «20 лет работы». Он читал «Во весь голос». И что было удивительно: не отвечал на выкрики и реплики с места. Это было до того не похоже на него. Кончил читать. И к выходу. Во дворе заметил меня, потянул за руку и буквально втащил в свою машину, стоявшую у подъезда. \nВ м ашине еще кто-то сидел. Но я был так поглощен разговором с \nВладимиром Владимировичем, что не разглядел кто. \nОн ехал на Васильевский остров в университет выступать. Там его ждали: выступал уже в университете накануне, но днем - большинство студентов не смогло попасть. и его попросили выступить еще раз. \nПо пути в университет расспрашивал, что делаю в Ленинграде, что пишу. Неожиданно спросил:"}
{"text": "ДОРО ГИ, \nВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ \n43 \n\n- Об Усманове написал? \nФантастическая память! В Баку я рассказывал ему много историй. \nЕму понравилась история про Усманова ( расскажу ее дальше) . Тогда он сказал: \n- И нам, м астеровым слова, иногда приходится так, как твоему \nУсм анову ... \nИ в университете Маяковский читал «Во весь голос». И там у его ног бились взволнованные выкрики. А он стоял глыбой - и ни слова в ответ. Таким его и запомнил. \n\n* \n* \n*"}
{"text": "Арипу надоело ждать, просигналил. Я вернулся к машине. Поехали. И опять - ни души. Опять справа и слева от дороги ажурные вышки и работающие качалки - вверх-вниз, вверх-вниз ... \nТолько при въезде в поселок промысла мы встретили первых людей. \nТрактор проволок навстречу нам доми к на колесах - это проехали мастера подземного ремонта со своим передвижным жильем и инструментами. А м ы нырнули под перекинутые через дорогу трубы нефтепровода и въехали в зеленый поселок. \nНалетел порыв ветра. И макушки тоненьких топольков пригнулись. \nИ откинулись назад. И снова пригнулись, шумя молодыми листочками. \nИ брызнули крупные капли дождя. Опять дождь? Ну и весна ! \nВ маленькой ком натке у пульта управления промыслом работает смена - два человека. Всего двое с помощью радиоволн управляют пром ыслом, на котором больше пятисот скважин выдают нефть. \nГлавный инженер промысла Зарип Дехканович Салиев растолковывает нам, что тут к чему. Окно слегка дребезжит, по нему хлещет дождь. \n- Промысел Андижан первый в СССР перешел на полное телеуправление,- говорит он.- Б ыло это в пятьдесят восьмом году. \nШесть лет назад! \n- Эта вот система телемеханики ЦКУ-2 р азработана тоже в Ферганской долине - на п ромысле Южный Алым шик. \nМы слушаем его, переминаемся с ноги на ногу, почтительно глядим на пульт управления. А он рассказывает житейскую историю, которая могла бы показаться печальной, если бы не была смешной. \nРаботают на промысле Андижан два изобретателя, два человека из того племени людей, о котор ых в Узбекистане говорят, что они могут заставить цвести розы на стальной наковальне. \nСконструировали они \n(при участии научных сотрудников И нститута нефти в Москве) автомат: в малодебитных скважинах он останавливает работу качалки. Когда пласт накопит достаточно нефти - автом ат опять включает качалку."}
{"text": "Алехин и Писарик - вот фамилии этих двоих. Обычная история: они понимали в технике, но далеко не все понимали в людях. И совершили грубую ошибку. Они не только изобрели, но и сумели изготовить свой автомат и поставить его на промысле. И лишь после того, как убедились в его безотказной р аботе, подали чертежи в Комитет по изобретательству. \nА по правилам этого самого Комитета, если изобретение уже освоено - его просто-напросто не принимают. И поэтому изобретатели не получили авторского свидетельства. \nИзобретение сыграло, по всеобщим свидетельствам, «громадную» роль в автоматизации промысла. Автомат освободил качалки от лишней работы, экономя энергию. Качество нефти бла годаря автомату резко повысилось, так как нефть при более мощном пласте освобождалась от прорывов газа."}
{"text": "44 \nВИКТОР ВИТКОВИЧ \n\nНо изобретение изобретением, а правила правилами. На то они и правила, чтобы их выполнять. Мыслительные способности человека при этом в расчет не принимаются. \nКогда находишься в храме новой техники, глупость, да еще глупость свысока, возмущает тысячекрат. \nНа том же пульте прибор, следящий за работой другого автомата -­ тоже детища Алехина и Писарика. Этот автомат берет пробы и определяет проuент воды в нефти. Раньше, чтобы взять пробу, останавливали качалку. Теперь автомат берет пробы каждый час, не прерывая работы насоса. \nЕго изобретатели уже овладели премудростью: все сделали по правилам, свидетельство получили. И обрели тот минимум жизненного скептицизма, без которого иногда, к сожалению, трудно бывает жить на \n\nсвете. \nОбидно, что об этом приходится думать именно здесь! \nЯ был потрясен, увидев телединамоскопирование. Оно изобретено не тут, но приспособлено к системе UKY-2 именно на этом промысле. \nСтоишь перед специальным пультом, перед тобой мечется на молочнобелом экране светящийся шарик. Мечется стремительно, оставляя позади зеленые полосы, неожидан ные на первый взгляд. \nПо рисунку этих кривых (таблиuа их тут же - на стене) видно, как работает скважина - нормально или нет. И где изъян. \nДо сих пор я заворожен этим зрелищем. Все остальные впечатления сегодня были где-то поверх чувств. \nПеред глазами и сейчас мечущийся шарик с загадочной зеленой скорописью. В ушах звук тяжелой нефтяной струи, движущейся по трубе. И запах нефти в ноздрях. \nМногое видел сегодня, и все же главное впечатление дня - это' \n\n16 апреля. \nА ндижан."}
{"text": "16 апреля. \nА ндижан. \n\nВот история, которую я рассказывал Маяковскому. \nБыло это тут, в Андижане. Но прежде о тЬм, как я попал сюда и что здесь делал. \nВесна 1 923 года. Перешел я в девятый класс. Начались каникулы. \nИз Ташкента в Ферганскую долину отправлялся особый отряд по борьбе с басмачами. Молодежный отряд. Узнал случайно. \nПобежал. \nЗапыхавшись, упросил взять и меня. Посмеялись, но взяли. \nВ А ндижане в штабе полка взглянули на меня строго. Пятнадцать лет. Низенький. Говорит дискантом. Комиссар дальше меня не пустил. \nОставил при штабе вестовым. \nЖил я в казарме, ходил в шинели (до пят! ) . НаучиJiся чистить коня. Развозил пакеты. И чувствовал себя орудием высшей справедливости, хоть басмачей и не rзидел. Только пленных. \nБыл у нас Усманов - прекрасный наездник, любитель и знаток лошадей. Басмачи напали на его родное селение, сожгли его и угнала с собой гордость Усманова - жеребца Гырата, названного так (теперь-то я знаю) в честь легендарного коня богатыря Героглы. Жажда отомстить бандитам привела его к нам. \nУсма нов снискал общее уважение своей прямотой. Но одно служило поводом для постоянных шуток: присутствуя в качестве переводчика н а допросе пленных, он неизменно задавал и м и свой вопрос, вопрос о Гырате. Собирая сведения, он всегда знал точно, где, в каких горах пасется его конь и какой бас:\\1а,1 им владеет. Заветнейшей мечтой его было встретиться с этим бао1ачом и тогда ... Нет, тогда он, Усманов, стреля·₼ ::, \n\nДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ \n45"}
{"text": "не станет. Он поднимет обеими рукам и корук - длинный шест с волосяным арканом, всегда притороченный к его седлу,- настигнет басмача, набросит корук ему на шею, стащит с седла и с позором поволочит по земле. \nСлучай распорядился иначе. Однажды Гырата в стычке с басмачами отбило другое соединение Красной Армии. Узнав об этом, Усманов возликовал и отправился за своим конем. \nН о командиру части, отбившей Гырата, скакун самому пришелся по сердцу. Захватил его в бою и отдавать не хотел. \nУсманов не раз ездил к нему, тщетно упрашивал, умолял, пытался выкупить коня, обменять на других лошадей. И в конце концов как-то ночью Гырата украл. \nА дальше уже не случай, а простая логика событий привела Усм J ­ нова на скамью подсудимых. Его судил реввоентрибунал з а кражу конн. \nВесь наш эскадрон поехал выручать Усманова. И ؑ1Ы выручили бы его, ибо еще до суда объяснили трибуналу, в чеl\\1 дело. И знали заранее: \nУсманова оправдают и коня ему вернут. Но сам Усманов об этом не знал. \nИ то ли потому, что в сознании его никак не укладывалось, что судят за собственного коня, то ли просто не вынес позора (суд происходил откр ыто в красной чайхане, вокруг которой толпился народ) - словом, пока прокурор читал обвинительное заключение, а Гырат в качестве вещественного доказательства стоял у чайханы, мирно отмахиваясь хвостом от мух, Усманов вдруг вскочил на него, гикнул и, подняв клубы пыли, прежде, чем мы успели опомниться, скрылся из виду. \nПогоня его не догнала. \nДело приняло серьезный оборот. За побег с реввоентрибунала Усманову теперь грозило суровое наказание. \nПоиски Усманова ни к чему не привели. В штабе полка сложилось м нение, что ушел к басмачам. В этом не было бы ничего удивительного. \nВ те времена случалось, что человек, даже яростно рубившийся с басмачами, сам оказывался скрытым басмачом, принадлежавшим к другой группировке, враждующей с первой."}
{"text": "Но нам, знавшим ближе Усманова, как-то не верилось. И мы в душ2 посмеивались над командиром эскадрона, который, и сам в это не веря, все же на допросе пленных для порядка спрашивал их об Усманове. \nТак продолжалось до тех пор, пока наш командир, скорей в шутку, чем всерьез, не задал одному з ахваченному в стычке басмачу излюбленный вопрос самого Усманова: вопрос о Гырате. Тот неожиданно сказал, что на Гырате ездит Палванкуль - главарь одной из небольших басмаческих шаек, совершавших набеги из глубины гор. \nЭта весть опечалила нас. Было ясно, что с Усмановым приключилась беда, скорей всего нет в живых, раз конь в чужих руках. \nПрошел месяu. Однажды ночью в августе я проснулся от конскuго ржанья и того характерного гула, за которым угадываешь слитное дыхание множества лошадей. В ыбежав из казармы, увидел в призрачном свете луны целый табун. \nНаш командир стоял на крыльце, а перед ним ... Перед ним навытяжку ... Усманов! \nПоблескивая белыми зубами, он кончал докладывать командиру: \n- ... У них больше ста сабель и ни одного коня! \nТо, что сделал Усманов, было и впрямь удивительным. Ускакав в го памятное утро с суда, он решил угнать у басмачей табун и привести на суд вместо своего Гырата. \nП риехал к басм ачам. Чтобы завоевать доверие, в первый же денL подарил Гырата главарю шайки. Когда басмачи привыкли к Усманову,"}
{"text": "46 \nВИКТОР ВИТКОВИЧ \n\nон вызвался однажды пасти лошадей и той же ночью угнал весь табу1-1 вместе с Гыратом. \nСпустя полчаса после прибытия табуна наш горнист проиграл боевую тревогу. Усм анов в качестве проводника повел эскадрон в горы. \nШайка Палванкуля была р азбита в ожесточенном, хотя и короткоl\\1 бою. И р азбежавшиеся басмачи потом б ыстро переловлены поодиночке. \nОстается сказать еще, что через несколько дней Усманова опять судил реввоентрибунал. «Принимая во внимание смягчающие обстоятель₽ ства», трибунал ограничился двадцатью сутками гауптвахты. \nА когда Усманов с гауптвахты вышел, наш командир выстроил эскадрон, объявил Усманову от имени командования благодарность и вручил именные золотые часы. \n\nСмерть птицы"}
{"text": "В том же двадцать третьем году я шел мимо ряда чайхан на Cтapol\\l базаре в Андижане и возле одной увидел толпу. Подошел. Протискался. \nНа помосте чайханы густо сидели узбеки в своих халатах, чалмах и тюбетейках. По обрывкам узбекских слов, которые тогда уже знал, понял: только что кончился бой перепелов. \nСтрасти еще не улеглись. И если люди и не говорили хором, так только потому, что народный обычай не разрешает говорить всем сразу. \nКак всегда, на помосте сидели две партии - друг против друга. \nКаждая ставила деньги за своего перепела. Тут же в клетке шевелился перепел-победитель. \nВо главе проигравшей партии сидел старик с реденькой бородкой. в железны х очках и чалме, судя по общему уважению - опытный бида\"' набоз, специалист по перепелиным боям . \nВо главе выигравшей - сравнительно молодой узбек ( а может, таджик) , красивый, хотя и рябой, со сросшимися густыми бровями, из-под которых насмешливо глядели глаза. Он подшучивал над проигравшими. \nНо я не настолько знал язык, чтобы понимать его остроты. \nВдруг к старику подошел какой-то ремесленник - лоб повязан платком, на плечах простой халат. Вынул из своего рукава перепела. И молча протянул старику. Тот не спеша взял птицу за ножки. Не говоря ни слова, стал р азглядывать. Рябой биданабоз искоса взглянул и лениво усмехнулся. Перепел выглядел жалким, тщедушным. \nО бычно в клетке перепел втягивает голову, свешивает хвост прямо и делается шарообразным. При каждом шаге словно бы кивает. Кажете; толстым и важным. Но когда его извлекают из рукава со слипшимися перьями и он испуганно вертит головой, обнажая ржаво-бурое горлышко, перепел выглядит маленьким и н₾счастным. \nПоэтому я б ыл удивлен, когда, протянув птицу обратно, старик ска· зал ремес.11еннику: \n- Твоему перепелу цены нет! Всех победит. Его надо подержать в темноте еще дня четыре. Да кормить\". \nОн сказал чем, но я не понял. \nТут рябой биданабоз пошел в атаку. Он направлял уколы своих острот не на старика - на перепела. Но косвенно слова его относились к старику сопернику."}
{"text": "- Ежели волк не сожрет, коза до Мекки дойдет,- образец его насмешливого красноречия. \nОн всячески р аззадоривал старика, пока тот опять не протянул руку"}
{"text": "к ремесленнику и взял перепела. Рябой насмешливо поблескивал гл::­ зами. А старик испытующе р азглядывал и разглядывал птицу. Дул в \n\nДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ \n47"}
{"text": "маховые перья и под брюшко. Провел пальцем по серому роговому клюву. Потом поднял голову и сказал: \n- Собирайте! \nЭто значило, что готов сейчас же этого перепела выпустить в бой, отвечать за него всем своим авторитетом. \nПронесся говор. Рябой биданабоз иже взял перепела, мельком оглядел, вернул старику. И развязал пояс. Вытащив из него пачку бум ажных червонцев, он небрежным жестом положил их на помост. И тотчас же со всех сторон к нему потянулись руки с деньгами. По количеству рук я понял, что его перепел - знаменитый боец, имеющий прочную славу победителя многих поединков. \nТщательно пересчитав деньги, рябой объявил ставку. Не помню цифру, помню: огромность ее поразила всех. \nСтарик повернулся к ремесленнику - хозяину перепела, спросил, сколько поставит тот. Ремесленник смущенно выложил пять измятых рублевых бумажек. \nСтарик с сожалением, почти с укоризной сказал: \n- Вырастил такого бойца, а денег нет ... Жаль! \nИ повернулся к людям . \nКой-кто начал класть перед н и м по одной, п о две бумажки. Видно было, что в авторитет стар ика верят. Но слава того перепела заставляла людей опасаться делать крупные ставки. \nВ результате кучка денег перед стариком оказалась ничтожно мала по сравнению с тем, сколько собрали противники. Бою явно не суждено было состояться. \nВот тут-то старик всех удивил. Извлек из своего шелкового пояса солидную стопку денег. Подсчитал. Положил на помост. Потом развернул пояс еще на один оборот, вынул какие-то бумаги - оказалось, доку-· менты на владение домом и садом. \nОдносложно сказал об этом. Над чайханой пронесся вздох изумления. Из соседних чайхан повалил народ. \nНаконец оба биданабоза особым движением подбросили перепелов друг к другу. И возгорелся бой. Толпа, тесно сгрудившись, не дышала. \nНа карту была поставлена жизнь и судьба старика. Даже перешептываться опасались, чтобы не потревожить дерущихся птиц."}
{"text": "На карту была поставлена жизнь и судьба старика. Даже перешептываться опасались, чтобы не потревожить дерущихся птиц. \nВзъерошенные, остервенелые, с глазами светлыми, но от ярости ставшими буро-красными, перепел а наскакивали один на другого, норовя клювом угодить друг другу в голову. Наскакивая, они чуть приоткрывали крылышки. \nСразу стало видно - достойные соперники! На своих тонких ножках с длинными п альцами без шпорцев они прыгали по войлоку, разостланному на помосте, иногда превращаясь в два осатанелых вертящихся шара, взлетрли и опускались опять, не прер ывая драки ни на секунду. \nВдруг старик протянул обе руки и, прикрыв голову своего перепела ладонью, другой взял его под брюшко и вывел из боя. Все оживились, громко заговорили, принялись за чаепитие. \nПо условиям перепелиных боев каждый биданабоз, чтоб ы дать отдых своей птиuе, может взять ее. Но в течение всего боя и меет право сделать это не больше трех раз. \nСпустя несколько минут бой возобновился. Опять все сидели не"}
{"text": "дыша. \nЛюбитель зрелищ, я с детства завидую людям, видавшим бой быков. \nВзмах плаща тореро мне довелось видеть лишь на экране. И может быть, потому, что при этом не было главного - заражающего волнения толпы, выход матадора и удар шпагой в шею быка, когда из-под шпаги хлынула кровь, вызвали во rше только отвращение. Этq было простое убийство. \n\n48 \nВИКТОР ВИТКОВИЧ"}
{"text": "48 \nВИКТОР ВИТКОВИЧ \n\nН а петушиных боях приходиJ1ось бывать. Острое зрелище. Почти такое же острое, как бега,- когда идет заезд знаменитого рысака и вместе с ним бежит «темная», невесть откуда взявшаяся лошадка, от которой все ждут чуда. \nНо тот перепелиный бой в Андижане превосходил по азарту все, что я могу вспомнить. Никакими словами не передать степень напряжения этого боя. Очень скоро всем стало видно, что перепел рябого дрался с большей ловкостью. Да и по силе он явно превосходил. \nИ старик и рябой по очереди брали своих птиц, давая им короткий отдых. Причем последние два р аза старик брал перепела, спасая его в опасный момент. Рябой же брал перепела скорей из вежливости. Чтобы все видели: уважает седины. И это усиливало общий азарт. \nНаконец перепеJI рябого изловчился и клюнул противника в глаз. \nГлаз сразу вытек. Но перепел ремесленника не прекратил битвы. \nОн продолжал сражаться и с одним глазом. Видно было, что с каж· дым мгновением слабел. Слабел, но сражался! \nВсе сидели бледные. Чаще и чаще перепел рябого нападал, а тот, второй, только изворачивался. В следующую секунду перепел ремесленника и сам нападал. Но тут же получал отпор - клювом в голову. Удары в голову становились все сильнее. И хоть каждый удар был бесшумным, он звучал, как барабан, исторгая из сотен глоток клокочущий вздох. \nВдруг перепел ремесленника упал. Все на помосте вскочили, чтобы лучше видеть. Перепел вновь встал на ножки, стремительно бросился на противника. Но, не долетев до него, упал опять. Голова его откинулась. \nВ клюве показалась капля крови. \nНе вздох, а стон прокатился по чайхане. Все не двигались с местэ. \nВ наступившей тишине я увидел : рябой биданабоз протянул руку к кучке денег, лежавшей перед ним, и подвинул ее старику. \nЖест великодушия? Он показался мне фальшивым. Но старик как ни в чем не бывало вынул из кучки червонец, подозвал чайханщика. \n- Возьми ... - п ротянул червонец.- В ыкопай могилу и похорони"}
{"text": "с честью! \nЧайханщик бережно поднял с помоста мертвую птицу. И унес. \nА старик стал выдавать выигрыши (выигрыши? ! ) каждому из своей пар-. тии. Под конец повернулся к ремесленнику, стоявшему позади. Протянул и ему скромный выигрыш - десять рублей. \n- А за то, что вырастил такого перепела ... - И он добавил ему еще двадцать пять рублей из объем истой кучи денег, оставшейся перед ним . \nСовершенно сбитый с толку, я спросил какого-то узбека: в чем дело? \nТот объяснил: оказывается, есть старинный обычай - если побежденный перепел не бежал с поля битвы, а погиб, наступая, победителем считается он. Это бывает исключительно редко. \nПерепел ремесленника погиб, выиграв бой. \n\n17 апреля. \nАндижан. \n\nРаннее утро. Из окна вижу, как чайханщик р аздувает жаровню для шашлыка. Рядо\\\\J из м ашины-фургона выгружают бутылки кефира. На старой покрышке от грузовика, прислоненной к забору, охорашивается кофейно-белая горлинка. Прохожих еще нет, город спит ... \nРасскажу о вчерашнем. \nПо плану должен был поехать в Исбаскентский р айон в колхоз \n«Шарк юлдуз» к мастеру хлопка Ширмату Юсупову .\n.\n \nV\\.ного слышал о нем, но сам в Исбаскентском районе не бывал никогда \n\nДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ \n49"}
{"text": "Когда сказал об этом в обкоме, по лицу инструктора прошла тень. \nОн сказал: \n- Поезжайте лучше в колхоз имени Ахунбабаева, раз уж решили в Исбаскентский район. А в «Шарк юлдуз» ... Ширмат Юсупов у₿1ер. Что ж там смотреть, раз его нет. \nЧто Юсупов умер, я не знал. Но самый мотив показался мне до того странным, что твердо решил ехать именно в «Шарк юлдуз». Однако, чтоб не ввязываться в спор, промолчал. \nВ Исбаскент п риехали под мелким дождем. Повернули к райкому. \nОказалось, идет заседание бюро. Я обрадовался этому и не стал ждать. \nА то, чего доброго, и в райкоме начнут отгова ривать ехать в «Шарк юлдуз». И мы покатили дальше, сообщив секретарше, куда отправилисh. \nНас в «lllapк юлдузе» не ждали. Вот и хорошо! Прошел в правление мимо бюста Ширмата Юсупова - положен был ему еще при жизни ка⃁\\ дважды Герою. В правлении - только бухгалтер. Где председатель? \nСейчас найдут ... \nЗаглянул в кабинет. Ковры, несколько рядов кpeceJI для заседаний - все роскошно, на всем «позолота»: вот, мол, как мы богаты. \nНастоял не ждать председателя: \n- Отыщется - прекрасно! Нет - и то ладно! \nИ бухгалтер, чтоб выиграть время, пока найдут председателя, повел \n⃀1еня в школу-интернат, в обширный сад, обнесенный решеткой. Сперва в учебный корпус. \nШкола как школа. В классах за нятия. В коридорах выставка детских р исунков и плакатов. Далеко не все тут живое. Да что поделаешь. \nНадо обладать боJ1ьшим вкусом и тактом, чтобы уберечься самому и уберечь ребят от пошлости и шаблона. \nОднако, когда я зашел в общежитие, сразу увидел: все напоказ - для всякого рода ком иссий, для меня и таких же «налетчиков», а не для ребятишек. \nЧистенькие спальни. Ребята убирают сами, и это хорошо. Поколение это принесет чистоту во все, даже в самые отсталые сельские дома. \nВозле каждой кровати - пара ночных туфель. И все! Одна тумбочка на троих-четверых. На тумбочках ничего! Голо. На стена х тоже ничего - ни картинки, ни саi\\юделки."}
{"text": "Вся территория интерната за решеткой. К родным в колхоз до субботы не выйдешь. Раз в две недели коллективный поход куда-нибудь. Каково ребятам - особенно маленьким, в эдакой полушколе-полуказарме? ' \nБез матерей и отцов. \nВиден только расчет: освободить руки женщин. Но ведь, кроме рабочих рук взрослых, есть еще и детские сердца ! О них тут думают явно ыеньше всего. \nВ школе-интернате нас настиг Мамаджан Уралов - инструктор райкома, примчавшийся вслед за нами из Исбаскента. Начал уговаривать ехать в колхоз имени Ахунбабаева, не терять тут попусту время. Там ведь предупреждены! Ждут! \nИ хотя я уже понимал, почему в обкоме мне сюда ехать не советовали, все же решил осмотреть колхоз хотя бы поверхностно. Мне нужны ведь обе стороны жизни. \nПроехали вдоль колхозной утщы. Рядок новеньких типовых двухэтажных коттеджей. Большинство пустует. В одном-двух живут. И что удивительно - садов нет! Может, потому в домах и не живут, что садов нет? Не хотят переезжать? \nБольшую часть года колхозник узбек мивет в саду. С виноградника, с сада начинается в сельском доме уют. Как хорошо я это знаю! С детства. А тут ..."}
{"text": "Городские удобства в коттеджах, говорят, есть. Но желания сделать жизнь уютной не видно. Скорей всего исполнялся полусовет-полуприказ, полученный сверху. \nВенцом осмотра был сад. Колхозный, общественный. Персики, абрикосы, сливы, гранаты ... Чудесны й сад! Но невольно пришло на ум: для кого? \nСреди отцветающих яблонь появился председатель колхоза Мамадали Суяров. Приложив обе руки к животу, пригласил нас в дом-гостиницу, выстроенную в саду. \nОтлично все понимая (бывал в десятках таких узбекских «колхозных» садов пятнадцать и двадцать лет н азад) , все же спрашиваю в слабой надежде, что здесь последовали примеру лучших колхозов: \n- Это у вас дом отдыха для колхозников? \nУсмехнулся: \n- Да, дом отдыха. \nКак бы не так. Спрашиваю: \n- И кого же сюда направляете отдыхать? \n- Ну, кого ... Ну ... - уловил н асмешку в моем голосе.- Лучших колхозников\". Будем ... \nВ это мгновенье на верацде гостиницы зазвонил телефон. Хозяйским жестом, как у себя в кабинете, Суяров снимает трубку. Деловой разговор. \nЯсно: этот дом с коврами и обеденными столами, буфетами и радиолой - для гостей сверху и для собственных гулянок, когда приезжих нет. \nНад самой поверхностью водоема свешиваются два фонарика. Чтобы рыбки выпрыгивали на свет из воды, веселя глаз и сердце. \nСлышу, как Суяров дает инструкции насчет плова. Вмешиваюсь. \nПрезрев все обычаи, отказываюсь наотрез. Ссылаюсь на недостаток времени. \nНо от чая увильнуть уже невозможно. Рассаживаемся в комнате для гостей. Прошу: \n- Позовите, пожалуйста, шофера ... П усть чаю с нами попьет. \n- Мы его уже накорм ил и,- говорит Суя ров.- Мы шофера всегда кормим р аньше хозяина. О н сыт, всем доволен ... \nОбидно за Арипа. К шоферу - сверху вниз. Кормят где-то та1\\1 отдельно - «в людской». Да не лезть же со своим уставом в чужой монастырь. Хоть накормили, и то ладно. \nЗавожу р азговор на острую тему: \n- Дорого обходятся колхозу вот такие заезжие гости? \n- Да что вы! Ни во что не обходятся! \nИзлишняя почтительность и усмешка."}
{"text": "- Дорого обходятся колхозу вот такие заезжие гости? \n- Да что вы! Ни во что не обходятся! \nИзлишняя почтительность и усмешка. \nА в это время на стол ставят урюк, изюм, орехи, фисташки, миндаль, конфеты, белые лепешки, восточные сладости, виноград, по-весеннему подсушенный, но еще свежий, яб.1юки, груши ... \nДля вежливости беру две изюминки в рот. Говорю: \n- А ведь неправду говорите! Знаю, в показательных колхозах Узбекистана гости - бич божий! Едят. пьют! И все за счет колхоза ! \nОпять усмешка. Ни одному моему слову не верит. Думает: хитрю. Не понимает: как можно всерьез об этом? \nЯ, переведя разговор, внезапно спрашиваю: \n- Находите ли вы правильным решение о ширине междурядий на хлопковых полях в шестьдесят сантиметров? \nЗдесь это острейшая тема, и притом политическая. Она как лакмусовая бумажка. Суяров явно сбит с толку, мь!'-lит что-то неопределенное. \nПотом говорит: \nРаз наверху решили - значит, правильно! \n- Что решили так, знаю1- говорю.- Но меня интересует ваше лич•"}
{"text": "ное мнение как руководителя крупного хлопководческого хозяйства ! Вы же специалист! Вам и карты в руки. Что об этом думаете? \nЗа последние годы, когда жил я в стороне от Узбекистана, от м ногих слышал, что была здесь по этом у вопросу жаркая схватка. Говорят, что даже Усман Юсупов был снят с поста председателя Совета Министров республики из-за того, что не согласился с решением о ширине междурядий. Тот самый Юсупов, который до того м ногие годы был первым секретарем ЦК компартии Узбекистана, а потом министром хлопководства СССР. \nПриходилось слышать, что в республике м ногие специалисты и колхозы недовольны решением. И мне интересно было об этом порасспросить. \nСуяров ускользает от ответа. Вдруг выясняется, что ему надо срочно отдать какие-то распоряжения. Воспользовавшись этим, поднимаюсь. \nПрощаемся у м ашины. Спрашиваю Арипа: \n- Накормили? \nАрип проводит рукой по горлу: \n- Во как накормили! \nИ м ы уехали. \nКак потом выяснилось, Арипу дали только пиалу пустого чая. Но какие-то люди из тех, что на побегушках у Суярова, передали Арипу: мол, я о нем беспокоился, передали и что ответил мне председатель. \nИ м илый мой Арип прикинулся накормленным досыта - не хотел ставить меня в смешное положение. \nЕдем в колхоз имени Ахунбабаева вместе с Мамаджаном Ураловым, инструктором райкома. Спрашиваю его: \n- Жалуются колхозники «Шарк юлдуза» на председателя? \n- Нет, не жалуются. А что? \nСтал допытываться: не получил ли я какую жалобу. Потом, отведя \nАрипа в сторону, спросил: \n- Откуда он знает про председателя? Ему что-в обкоме сказали? \nКаким отдыхом для сердца было после этого посещение колхоза имени Ахунбабаева! Встретил нас председатель UJарифиддин Сайфуддинов, бывший фронтовик. Живой, коренастый, улыбающийся. \nТак как уже надвигались быстрые южные сумерки, мы с ходу поехали осматривать колхоз, надо было успеть засветло хоть поселок увидеть."}
{"text": "Как бы я хотел привезти в этот колхоз тех из моих друзей-скептикоа, которым дай все своими руками пощупать, а то и веры неймется. Проехать бы с ними по главной трехкилометровой улице, новой, проложенной частью вдоль большого арыка : он катит мутно-белесые воды под ветвями деревьев, свешивающимися до земли. \nУлица замощена еще не вся. Начали работу, да приостановили: пусть сперва проложат водопровод, чтоб потом асфальт не ломать. \nЗаглянуть бы с друзьями в один из новеньких домиков, воздвигнутых по генеральному плану реконструкuии кол хозного поселка. Возле каждого сад - несколько абрикосовых 11 персиковых деревьев, водоем, суфа - широкая деревянная кровать, покрытая паласом, а то и ковром. \nНа айване - узбекской веранде, подпертой точеными колоннами.­ поет, подобно сверчку, свою песенку электрический счетчик. А под окна­\nؐш блестит винно-красная листва райхона, его пряный запах залетает в дом. Вот где настоящий vют! \nВ комнатах на стенах- в традиционных, украшенных лепными решетками нишах рядом с кувшинами и сосудами книги, и электроутюг, и телевизор, и транзистор\". \nСпрашиваю С1 йфудщнюва: \n- Шарифиддин-ака! А типовые коттеджи СТ!)ОИТЬ не ду⃂1аете?"}
{"text": "Сайфуддинов широко улыбнулся: \n- Мы взяли типовой проект дома - сохранили кухню с газовой плитой, водопровод, ванную ... Но зачем нам, как в городской ком мунальной квартире, сводить двух хозяек на одном дворе? Сеять ссоры? Зачем лишать колхозника сада? Чтобы нас проклинал? Мы и договорились со строителями, переделали проект на ходу. \nПриятно разговаривать с человеком, у которого собственная голова на плечах. Да и отношения председателя с колхозниками тут сразу видны. Подходят запросто: гости гостями, дело делом - так заведено. \nСпрашиваю насчет школы-интерната. \n- Мы пошли другим путем,- отвечает.- Не хотим отрывать ребятишек от матерей ... \nКолхозный поселок велик. И вот по генеральному плану в нем строится три центра - чтобы от любого дом а близко. В каждом центре детские ясли и детсад, школа, столовая, магазин, клуб, амбулатория, чайхана. \nНе все еще выстроено. Побывал в детском саду, опустевшем в этот час. Стем нело, зажглись звезды в р асчистившемся небе. Заглянул в школу, в клуб._ \nК правлению колхоза подъехали уже при свете уличных фонарей. \nКабинет председателя небольшой. Ничего лишнего, все чисто, удобно. \nБез «позолоты». \nСразу же на столе появилась скатерть, но по-домашнему, как среди своих. И разумеется, пригласили Арипа: иначе и быть не могло. \nЗастольный р азговор о том, о сем. Пришел агроном Дмитрий Петрович Серов, второй человек в колхозе. Невысокий. Лицо в морщинках от среднеазиатского солнца. Общительный, веселый. За столом еще не⃃ сколько колхозников. Почетные старики. \nНет на свете сухих тем. Есть сухие люди. Когда сидишь в кругу живых людей, все делается и нтересным. Я и Сайфуддинову задал тот же вопрос - о ширине междурядий. \nОтветил С еров: \n- Мы сделали опыт, вырастили десять гектаров хлопчатника с мет-о ровыми м еждурядьями. Как в Америке. Хороший результат. Особенно если иметь в виду новые пропашные тракторы «Беларусь». Когда шесть⃄ десят сантиметров, вторая поперечная культивация почти невозможна. \nРуками приходится. А при метре трактор прекрасно проходит._ \nСайфуддинов подхватил:"}
{"text": "Руками приходится. А при метре трактор прекрасно проходит._ \nСайфуддинов подхватил: \n- Понимаете, кто-то придумал: мол, при шестидесяти сантиметрах на каждом гектаре будет вдвое больше кустов. З начит, страна получит и хлопка в два раза больше. Мы проверили эту арифметику. Когда междурядье м етр, вокруг куста воздух. Куст разрастается вширь, коробочек больше, крупней ... Ну, баш на баш и выходит. Урожай тот же, а мороки меньше. \nЯ спрашиваю: \n- И как же будете прореживать в этом году? \nНеожиданный ответ: \n- С междурядьями в шестьдесят сантиметров. \nУвидев мое удивление, Сайфуддинов сказал: \n- Есть а некдот о Ходже Н асреддине. Переделаю чуть н а себя ..• \nПришел ко мне товарищ Уралов,- ( кивок на сопровождавшего нас инструктора р айкома) ,- говорит: «Выгодней всего шестьдесят сантиметров». \nВ ыслушал я его и сказал: «Ты прав». Потом пришел ко мне Дмитрий \nПетрович,- (кивок на агронома) ,- и говорит: «Выгодней метр!» Я и ему: «Ты прав». Ушел он. Жена и накинься на меня : «Шарифиддин! \nКак не стыдно! Два гостя говорили п ротивоположное, и каждому ты"}
{"text": "ДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ \n53 \n\nсказал, что он прав!» Я ей сказал : «И ты права». - Сайфуддинов расхохотался . Но тут же перешел на серьезный тон : - Что ж мы - будем хлопок рука ми убирать? ! Хлопкоуборочные машины сконструированы из расчета на шестьдесят санти метров. Вот приедут на наше опытное поле специалисты. Быть может, наш опыт их и убедит. И если начнут выпускать уборочные машины с метровыми междурядьями - мы первые на это перейдем на всех наших полях!"}
{"text": "18 апреля. \nН аманган.. \nВ чера въехали в Наманга н по новой автотрассе из Андижана. И сразу попали на улицу неописуемой красоты. Четыре километра едем по ней, то и дело останавливая машину, чтобы выйти на бульвар посреди улицы и оглядеть цветники. Кой -где косые решетки виноградников, вздыбленные в верх, торчат из-за глинобитных заборов. Удивительная чистота, оп·рятность. И великолепнейшие деревья ! \nА сегодня с утра поехали осматривать На!\\! а нган с Умаром Саматовым - заместителем председателя горисполко⃅1а, человеком интеллнгентным, влюбленным в свое дело. Нам посчастливилось. Наконец-то выдался по-настоящему солнечный день. \nУлицы в деревьях ::_ раза в полтора выше, чем обычные. Видно, что деревья здоровые, их холят, за ними следят. \n- Был раньше обычай: рождался сын - отец сажал двадцать деревьев: когда сын вырастет, построит себе из них дом ... А пр иходили сваты от жениха, родители невесты спрашивали: «Сколько деревьев вырастил жених?» Если не выращивал - негодный, непутевый жених ... \nПоглядите, сколько в Намангане одних чинаров! - Видно, что Саматову радостно показывать приезжему город.- Нигде в Средней Азии не найдете на городских улицах столько деревьев! Только в прошлом году м ы в ысадили больше тысячи. \nПо пути осматриваем парк в центре города. В парке - вокруг прудn и повсюду - тоже гигантские чинары. Все посажены в 1 868 году. Через четыре года Наманган будет праздновать их столетие. Юбилей деревьев! \nЗ а глянули по пути в небольшое медресе Ходжа₝IНи Кубри - теперь отделение краеведческого музея. Построено в XVI I веке. Внешне не ахти, но внутри неповторимое по красоте, единственное в своем роде. Не оторвешь глаз от растительного орнамента. Узоры писаны белыми и розовы м и красками. Это придает всему необыкновенную легкость и воздушность. \nПокатили осматривать электроста нции. Выехали за город и увидел ;₵"}
{"text": "Покатили осматривать электроста нции. Выехали за город и увидел ;₵ \nНаманган сверху. Деревья в городе так высоки, что ни крыш, ни домо'3 не видно. Только крыши самых высоких зданий кой-где проступают среди зелени. А так - необозримый сад в низине, сад до горизонта. \nИ вот уже ворота электростанции № 1 . Встретил нас сторож, он же смотритель, он же уборщик, он же садовод и цветовод. Один человеr< rв всей электростанции! Как и остальные три электростанции города, она телеуправляема. \nПо бетонному лотку мчится поток пенящейся воды. Бесшумно рабо · тает турбина. Вокруг все в цветах и деревьях. \nНа обратном пути заехали на электростанцию № 2, базовую. Здесь пульт управления. Отсюда один диспетчер управляет всеми четырьмя электростанциям и. И тут техника и цветы. \nВ городе заглянули в «Чайхану стариков». Над каналом такой ширины, что не перепрыгнешь, сомкнул кроны сплошным навесом листвы ряд старых морщинистых таловых деревьев и чинаров, всегда молодых, не знающих возраста: даже когда в четыре обхвата, их листва свежа ;; ярка."}
{"text": "54 \nВИКТОР ВИТКОВИЧ \n\nВ тени их, у самой воды, стоит длинный помост, накрытый коврами. \nЧайханщик подал чайник крепкого пахучего чая. Я налил пиалу. И вспомнил случай,- когда-то о нем р ассказал мне Наби Ганиев. \n\nГорсть серебра"}
{"text": "Б ыло это здесь, в Намангане. Чай ханы в ту пору были частными. \nНаби Ганиев был молод. Как-то раз забрел он в чайхану. Сидел, пил чай. \n- В ижу - заходит узбек, молодой, красивый, в новенькой тюбетейке. Глянул в сторону самовара - сидит в неподвижной позе старик чайханщик с жидкой бородкой. \n- Бир чай! (Один чай ! ) \nСтарик повел глазом. Мальчишка, р азносивший чайники, бросил в чайник щепотку чая, налил кипяток из самовара, схватил пиалу и проворно поставил перед молодым узбеком. \nКак и положено, тот «пролил» чайник (несколько раз налил чай в п иалу и обратно, чтоб скорей настоялся) . \nДержа ладонь на крышке, он неторопливо оглядел сидящих в чайхане. Потом, явно предвкушая удовольствие от чая, налил его в пиалу. \nПоднес к губам. Глянул. И не отхлебнув ни глотка, пиалу поставил. \nВынул из кошелька горсть серебряных монет. Бросил их в пиалу, прямо в чай. И молча ушел. \nВидели бы вы, что началось! \nСтарик подскочил, будто его кто шилом уколол. С проклятиями бросился к мальчишке. Тот завопил, метнулся из-под его рук и кинулся наутек. Подобрав полы ха,qата, чайханщик помчался за ним. Оба исчезли за углом. \nТогда посетители поднялись с мест и один за другим молча покинули чайхану. Выйдя следом, я спросил одного, в чем дело. И он ответил : \n- Деньги берут за лисий мех, а не з а лисью нору. Ты, я слышу по выговору, ташкентец. Вы, ташкентцы, забыли обычаи. Есть старый обычай. Если чайханщик нальет жидкий чай, каждый может бросить в пиалу горсть серебра. Это значит: «Тебе нужны деньги? Вот тебе деньги!» И чайханщик опозорен на всю жизнь. З акрывай чайхану и занимайся чем-нибудь другим. Никто не придет! \nТак на моих глазах повернулась судьба старика, рухнуло дело его жизни. И поделом! Он имел право зарабатывать деньги на чем угодно, только не на чае! Не вам говорить, что для нас, для узбеков, чай! \nНаби Ганиев помолчал и заключил: \n- Сколько раз в жизни потом хотелось мне бросить горсть серебра разным людям - р авнодушным чиновникам, плохим поварам, бессердечным писателям. Если бы можно было этим способом их опозорить:"}
{"text": "«Тебе нужны деньги? Вот тебе деньги!» И после этого никто бы не подавал им р уки!"}
{"text": "19 апреля. \nУ подножий Тянь-Шаня. \n\nСегодня распрощаюсь на неделю с Арипом, сяду в один из самосвавалов - несмотря на воскресенье, они то и дело с грохотом прокатывают мимо - и к вечеру буду уже в сердце Тянь-ШаняСперва думал сделать иначе. Хотел пересечь Тянь-Шань по новому \nВеликому Киргизскому тракту: по моим расчетам, его должны были завершить. Но вчера узнал, что на самом трудном участке - из долины \n\nДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ \n55"}
{"text": "ДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ \n55 \n\nКетмень-Тюбе в долину Сусамыра - тоннель еще не закончен. Проехать нельзя. \nТогда решил: Арип возвращается в Ташкент - оттуда опять вместе с ним поедем в Самарканд, Бухару ... А я возьму с собой термос, «колибри» да пару старых киргизских блокнотов. На попутном самосвале покачу в долину Кетмень-Тюбе, погляжу хоть одни м глазом на строительство Токтогульской ГЭС - одну из самых больших строек Средней \nАзии. А там как-нибудь да переберусь через Тянь-Шань. Не с «двумя черносливинами в кармане», как здесь шутят про легком ысленных альпинистов, но все же налегке. \nИ вот утром мы с Арипом покинули Наманган. Доехали до начала \nВеликого Киргизского тракта. Тут, недалеко от Уч-Кургана, остановили машину. \nСветит солнце. Но горы в р ваных лохмотьях туч. Оттуда задувает холодный ветерок - даже захлопнул дверцу м ашины. \nВот в этих Чаткальских горах, что передо м ной,- знаменитые дикие ореховые и фруктовые леса Южной Киргизии. \nПоедешь направо - голову потеряешь (от красоты! ) . \nНалево - кроме головы, потеряешь машину (это вместо коня! ) . \nМы с Арипом не поехали н и направо - через Базар-Курган в волшебные леса Арслан-боба, ни налево - через Караван на озеро СарыЧе,rек, которое может разве что в сказке присниться. \nНе поехали, потому что не сезон-дорога завалена снегами и впрямь погубишь машину. Да и при всей дикой красоте лучшее время года начнется там недели через три, когда деревья оживут и поляны запестреют цветами. \nР асскажу л ишь историю, которая завершилась как раз в Арсланбобе, в ореховых лесах. \nРомантическая история. Знаю ее с чужих слов, поэтому не могу поклясться, что все подробности - чистая правда. \nОднако р а·ссказали мне ее по свежим следам. И это - несмотря на ее необычность и исключительность - в известной мере ручательство правдивости. \n\nЗвери Того, Кто Ходит Ночью"}
{"text": "Звери Того, Кто Ходит Ночью \n\nБ ыло это что-нибудь году в тридцать шестом. В ташкентском цирке гастролировал американский клоун с группой дрессированных енотовполоскунов. \nНа манеже около вигвама «горел» костер. Помешивая искусственные угли, клоун играл на какой-то индейской дудке. Из вигвама один з а другим появлялись еноты - милые американские зверьки, похожие и на медвежат и на барсуков. \nОни вытаскивали воду из колодца (похожий номер я видел потом в в уголке Дурова) , выливали ее в корыто, стирали и полоскали белье, развешивали сушить. Лесная идиллия завершалась дружеским ужином, в котором принимали участие клоун и еноты. \nВ разгар сезона у клоуна - человека немолодого и потрепанного жизнью - произошел инфаркт. И он, окруженный врачами и сестрами в своем м аленьком цирковом вагончике, оклеенном афишами (перевозить в больницу оказалось поздно) , потребовал нотариуса. \nЕго история вырисовывалась из завещания и из рассказов циркового врача, который подружился с клоуном в последние его дни. \nКлоун (тогда еще он н е был клоуном) жил в Нью-Йорке, пробовал свои силы в журналистике. Он полюбил одну женщину, но не был счастдш с ней. )Кенщина обманула его. И он бежал от лжи, бежал к индей-\n\n56 \nВИКТОР ВИТКОВИЧ"}
{"text": "цам, в резервацию. Решил жить с ними, их жизнью, потому что у них были правда и благородство. \nМного лет провел он среди индейцев, сжился с ними и носил индейское имя, означающее Тот, Кто Ходит Ночью. Он ходил ночью, потому что его мучила тоска. Не только по женщине. Но и по большим шумным городам. \nИ однажды совет вождей решил, что белый человек должен вернуться к своим. \nНа прощанье индейцы подарили ему ручных енотов-полоскунов -\n«младших братьев», которых он сам выкормил и научил разным фокусам. И ндейцы называют «младшими братьями» всех зверей. Они не убивают ни одного «младшего брата», не испросив благословения своих лесных божеств - своего рода первобытная охрана природы у охотничьих племен. \nПокидая лесную долину, предоставившую ему приют в трудный час жизни, Тот, Кто Ходит Ночью дал своим братьям индейцам клятву: умирая, где б ы ни был, выпустить «младших братьев» на волю, в лес. \nВ костюме клоуна он объездил весь мир, показывая своих енотовпрачек. На афишах печатал индейское Имя. \nИ вот, умирая вдали от родной земли, он в завещании просил советских .11юдей выпустить его енотов-полоскунов на волю в подходящем лесу. \nКогда его похоронили и надо б ыло выполнять завещание, столкнулись две точки зрения. \nОдни говорили, что ручные еноты погибнут в лесу. Ведь они не привыкли к жизни в диких условиях, не сумеют добывать себе пищу и скрываться от опасностей. Разве не лучше сохр анить превосходный цирковой н омер - плод долгого труда умершего - и поручить его кому-либо из молодых дрессировщиков, сохранить для людей. \nДругие - поскольку дело касалось иностранного подданного, боясь, как бы за границей не было нежелательных откликов,- н астаивали, чтобы завещание было выполнено точно: енотов надо выпустить на волю. \nЭта точка зрения победила, и зверьков, помещенных на время в ташкентский зоопарк, поручили выпустить в леса трем практиковавшим там студентам-зоологам. \nК: счастью, у студентов оказалась своя собственная точка зрения. \nНа них произве,1 а в печатление история клоуна, р ассказанная врачом."}
{"text": "На них произве,1 а в печатление история клоуна, р ассказанная врачом. \nК зверькам они отнеслись, как к сиротам. А главное-они решили поставить увлекательный научный эксперимент. \nДиких зверей люди приручали не раз. Но ручных зверей превращать в диких людям было как-то ни к чему. Интересно было попытаться возродить в зверях дикие инстинкты и научить их добывать себе пищу. \nЕнотов решено было выпустить в реликтовые леса, сохранившиеся на земле от третичного периода,- в леса Арслан-боба. Там для них вдоволь и ВОДЫ и еды. \nТрое студентов - два парня и девушка - привезли вьюком на лошадях ящики-клетки с енотами в глубину ореховых лесов, к ручью. Еще в клетках, когда вокруг запахло прелыми листьями и валежником, зверьки пришли в необыкновенное возбуждение. А когда их выпустилиразбежались, скрывшись в кустах и на поляне, где в высокой траве цвели крупные белые мальвы. \nНе успели студенты н атянуть палатку и зажечь костер, как среди трав и кустов одна за другой стали появляться морды енотов с будто нарисованными полумасками вокруг глаз. Звери подходили и, как в цирке, вставши на задние лапки, просили есть. Взяв еду, тут же отбегали"}
{"text": "к ручью, прилежно полоскали ее и перетирали в воде. И только после съедали. А насытясь, опять скрылись в лесу. \nТри н едели прожили студенты в Арслан-бобе у ручья. Всем семерым енотам сделали удобные гнезда в дуплах деревьев. Убедились, что те в них поселились. Приучили к здешней еде. \nНаступил день отъезда. Помахав зверькам на прощанье, студенты стали удаляться верхом от полянки, где был р азбит лагерь. Неожиданно из-за кустов и деревьев появились все семеро енотов. И дружно двинулись но тропке вслед за студентами. Они не желали расставаться с людьми. Студенты закричали, слезли с лошадей. Начали швырять сухими ветками. Еноты разбежались. Но едва студенты тронулись в путь, еноты вновь вышли н а тропку и пошли следом. Стало ясно: надо сперва полоскунов совершенно отучить от людей, сделать осторожными, возродить в них инстинкт самосохранения. \nСтуденты вернул ись, разбили лагерь на новом месте, в стороне от \n«енотовой поляны», и дали друг другу слово не подкармливать зверей, не подпускать к себе, выбить из сердец жалость - единственный способ сохранить енотам жизнь. \nСперва зверьки, увертываясь от палок, взбирались невдалеке н а деревья, с удивлением взирая на своих друзей, которые почему-то сделались злыми. \nОни порывались подойти, приласкаться. \nИх неизменно встречали окрик, гиканье. свист. \nОднажды Зоя - девушка-студентка - подсмотрела, как ее любимец енот Чилеви стирал в ручье ее носовой платок, оброненный н акануне. \nЗоя не выдержала. С плачем бросилась к зверьку. Обняла. Принесла на руках в палатку. Накормила. За этим занятием ее и застали товарищи, вернувшиеся из леса. Разразился скандал. Товарищи возмутились: это жалость наоборот. Она погубит животное. \nЕнота прогнали обратно в лес. И Зою отстранили от «охоты». \nА охота была своеобразная. Один выполнял роль загонщика, пугал енотов. Второй стрелял холостыми зарядами в воздух, чтобы звук выстрела совпадал с комком глины или веткой, летевшими в зверька."}
{"text": "Когда напасть на след енота-полоскуна и отыскать его сделалось понастоящему трудно, студенты вновь навьючили лошадей. Отъехали на некоторое расстояние. Но вдруг услышали со стороны «енотовой полян ы» выстрел. Вскачь вернулись назад. И увидели издыхающего Чилеви. \nПодстрелил браконьер.\" \nБраконьера студенты не догнали. Но вернулись с киргизом лесничим, рассказали ему историю енотов и поручили их охранять."}
{"text": "* \n* \n* \n\n\".Но пора прощаться с Арипом, пересаживаться на самосвал и перебираться через \nТянь-Шань. \nБормочу про себя песенку альпинистов: \n«Умный в горы не пойдет, умный гор ы обойдет\".» \n\n20 апреля. \nУ ложа Н арына. \n\nМаленький зеленый вагончик. Входят люди, с плащей стекает вода. \nЛюди толкутся. Задерживаться некогда: н адо что-то решить, что-то подписать. Входят, выходят ... Здесь штаб участка скальных работ. \nПримостившись в уг.1у, я, как заправская :машинистка, стучу на машинке. По крошечному окошечку стекают редкие капли дождя. Время от времени слышится эхо да,11еких взрывов. Да невдалеке река шумит. шумит\". \n\n58 \nВИКТОР ВИТКОВИЧ \n\nОгромное удовольствvе стоять возле реки, слушать ее. \nСтоишь ... Слышишь гул перевертываемых камней. По-особенному тонены<о подпе3ают прибрежные водопадики, звенит пена, гудит прибой у твоих ног. И звуки эти, сливаясь, отзываются где-то высоко протяжным гулом. \nПеред тем я взбирался по висящему н ад пропастью деревянному трапу к верхолазам-буриJтьщикам. Трап подвешен к отвесной скале, м окрой от дождя. И еще не закончен. На нем цепочкой стоят плотникиnерхолазы, передавая из рук в руки для достройки трапа деревянные брусья, доски, анкерные кот1ья. \nВпереди плотников - бурильщики. Это альпинисты, которые вызвались помочь строительству. В исят на канатах, сверлят перфораторами отверстия в отвесной скале, закрепляют м еталлические стержни и карабкаются дальше. \nТа м, на трапе, все время свистит ветер. Чуть утихнет - и задует с новой силой. Ветер бросает н а скалы редкие капли дождя, холодит"}
{"text": "спину. \nДобрался по трапу до отметки 1 070 метров. Увидел близко внизу ветку цветущей вишни, чудом выросшей в скале. \nИ далеко под ней \n(страшно б ыло смотреть с такой высоты!) - река, вся в клочьях пены и пятнах камней. \nНарын - киргизская река. Старая знакомая! \nВ ней, говоря языком науки, скрыты грандиозные энергоресурсы - тридцать м иллиардов киловатт-часов электроэнергии в год. На ней можно построить, и построят, тридцать крупных электростанций - целый каскад общей мощностью до семи м иллионов киловатт. \nПервая в каскаде Уч-Курганская ГЭС в низовьях Нарына уже дает ток. И вот строится самая большая из будущего каскада - Токтогульская ГЭС. \nТоктогул. Его образ сопровождает м еня со вчерашнего дня. Когда-то я был в гостях у него, разговаривал, слушал его песни и виртуозную игру на комузе. \n\nВ гостях у Токтоrула \n\nБыло это в 1 930 году. Я приехал сюда, в долину Кетмень-Тюб⃆. попал в Мазар-сай. Мне сказали: вот, мол, есть тут старик, хорошu поет песни. Имя Токтогула тогда ничего мне не говорило. И я пошеJ1 послушать его. \nУвидел маленького старичка с добрыми глазами. Удивительно гладкая розовая кожа на лице. Совершенно белая борода. Встретил меня вежливо, но сдержанно. Перед нами сразу появились ч ашки с кум ысом . \nСпеть согласился охотно. Взял в руки комуз и начал ... \nСлов я не понимал. Но его игра на комузе м еня захватила. Это были сразу и музыка, и театральное представление, и цирковое искусство. Токтогул склонялся над своим инструментом, словно спрашивая его о чем-то. И когда его пальцы отрывались от струн, комуз неожиданно ему отвечал. Чем бы Токтогул ни прикасался к комузу - пальцами, ладонью, локтем, плечом,- куда бы в порыве ни отбрасывал свой инструмент - под мышку, на плечо, за спину,- его разговор с комузом не умолкал ни на мгновенье. Что это? Шутка? Пожалуй. Но Токтогул \n(теперь-то знаю) был зна менит своими шутками, теми, о которых в Киргизии говорят: «Шутки высекают огонь». \nС его слов записал тогда и подстрочные переводы двух песен. Вот одна из них. \n\nДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ \n59"}
{"text": "ДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ \n59 \n\nПесню эту он сложил для м еня, гостя: повод, которым часто пользуются киргизские народные певцы, чтобы высказать свои м ысли совсем о другом, о своем. \n\nЭ-эй! Комуз мой! Скажи, ответь ... \nХодит джигит вдали от родимого дома, \nОставил милую, милая его ждет\". \nСкажи, что делать джигиту? \n\nНе ходи, джигит, вдали от родимого дома. \nМилая подождет, подождет ... \nУлыбнется ей парень, \nС парнем она уйдет! \n\nЭй, комузl Зачем сердце посыпать солью? \nУслышит твои слова джигит, \nУслышит их и заплачет, \nК чему миру еще одни слезы? \n\nПусть плачет! Пусть плачет! \nПоплачет джигит и перестанет, \nСделается мужчиной. \nСердце будет, как у льва. \n\nДля чего ему сердце льва, \nЕсли милая будет плясать, \nЕсли милая будет радоваться, \nЕсли милая будет смеяться с другим? \n\nСердце льва поможет ему вынести беды. \nИ станет он биться за правду! \nЗа одну правду! Только за правду! \nТолько правда чего-нибудь стоит на земле! \n\nЭ-эй, комуз! Недаром называю тебя другом. \nЗнай, джигит! Знайте все! \nПридет день. Ложь провалится в пропасть. \nДевушка будет лить длинные слезы. \n\nИ останется правда! Только правда! \nОдна правда останется на земле!"}
{"text": "И останется правда! Только правда! \nОдна правда останется на земле! \n\nТогда строки эти показались мне любопытным и, и все. И лишь спустя несколько лет, узнав и сторию Токтогула, ощутил по-настоящему трагический подтекст этих строк. \nДве любви было у Токтогула. Первую - Алымкан - выдали насильно замуж за другого. Юноша Токо был в ту пору всего лишь нищим певцом. Его песню «Алымкан» знает наизусть каждый киргиз. \nВторая - Тотуя, его жена и мать его сына,- сама ушла к другому, когда Токтогул был на царской катор ге. \nТоктогула давно уже нет в живых. \nИ вот я на строительстве Токтогульской ГЭС. Может ли памятник поэту быть грандиознее?! \nБудет станция мощностью в м иллион двести тысяч киловатт. Будет \nТоктогульское море с поверхностью воды в двести шестьдесять пять квадратных километров. Будут лодки. Будут санатории. Будут сады\". \nИ была бы моя воля - я начертал бы на здании ГЭС четверостишие Токтогула: \n)Кил человек. Глядишь - зарыт. \nЗачем же ссориться, джигит? \nПойми, не ссора жизнь твою, \nА дружба счастьем озарит. \n\nЧтобы стихи эти всегда стояли перед глазами людей, сдерживая их от злых слов, сказанных хотя бы и в порыве р аздражения. А главное, чтобы обиды не застилали людям глаза. \n\n60 \n\n21 апреля. \n\nФрунзе. \n\nВИКТОР ВИТКОВИЧ"}
{"text": "60 \n\n21 апреля. \n\nФрунзе. \n\nВИКТОР ВИТКОВИЧ \n\nПоздний вечер. Я в номере гостиницы «Тянь-Шань». \nВчера, когда я мирно сидел в зеленом вагончике участка скальных р абот строительства Токтогульской ГЭС, вдруг сообщил и: есть случайный вертолет во Фрунзе. Еще днем, объезжая стройку, я в Каракуле, новом поселке строителей, сказал, что хотел бы срочно попасть во Фрунзе. И вот оказия. \nСел в колясI<у мотоцикла. Примчались ... Сразу - в вертолет, где уже дожидалось несколько пассажиров. З ахлопнул и дверцу. З авертелся пропеллер. Вз.11етели. Опомниться не успел. \nНе стану описывать панораму строительства ГЭС с воздуха. Грандиозно! Вся долина разворошена строителями. Но стройки гидроузлов, в общем, похожи одна на другую. \nПрилетел во Фрунзе. \nПообедал в кафе «Сонку,11ь». В центре Фрунзе - стеклянное современное здание, построенное со вкусом. На стенах - мозаичные панно, видна рука настоящего художника. А вот вкусно поесть не удалось. \nСтоишь в очереди с подносиком в руках. Стоишь долго. И когда наконец ставишь на поднос нечто под названием «ЩИ», и холодные котлеты с белесоватым налетом застывшего сал а, и бледно-розовый кисель в граненом стакане - от желания поесть не остается и следа. \nЗаведующий этого I<афе напоминает м не того бухарского продавца халвы из народного анекдота, который орал на базаре: «Сахарная халва! Душистая халва! О аллах, хвалю тебя, что ты создал столько людей и народов!» Кто-то, заинтересовавшись, спросил : «А почему тебя р адует, что аллах создал столыю людей?» - «Попробуй мою халву - узнаешь!» \nПрохожий бросил продавцу монету, взял халву в рот и выптонул : «Ну"}
{"text": "1 1 дрянь! Никогда больше в рот не возьму твою халву!» А продавец сказал : «Вот и ответ на твой вопрос. Если бы людей было мало, кому бы продавал я халву?» \nКаI<ой урок жизни нужен заведующему кафе «Сонкуль», чтобы пробудить в нем гордость за свое дело и уважение к людям? Суметь построить прекрасное здание и не суметь в нем накормить! .. \nС металлическим привкусом киселя во рту отправился на балет \n«ЧОЛПОН». \nРядом сидела скромно одетая девушка, гладко причесанная. Сидела, чуть склонив голову, отчего каза.·юсь, что глядит на все исподлобья. \nВесь ее облик был м не приятен и в то же время досажда,ТJ идущий от нее хоть и слабый, но ощутимый запах сладковатых духов. \nНадо сI<азать, что с запахами у меня свои, совсем особые отношения. Но чтобы слова эти не показались пустой фразой, расскажу заодно кое-что, сейчас всплывшее в памяти. \n\nПодарок Осипа Мандельштама \n\nМосква. Зима, вероятно, тридцать третьего или тридцать четвертого года. Поэтесса Аделина Ефимовна Адалис привела меня к Осипу Мандельштаму: он жил на Тверском бульваре, во флигеле Дома Герцена. \nПривела, чтобы он послушал мои «киргизские р ассказы» (некоторые из них были уже напечатаны) . Ей они нравились, вероятно, хоте­\n.ТJось, чтоб понравились и ему. \nИ вот я сижу в его низенькой, темноватой 1<омнатке, заставленной мебелью. Сижу ·за столом и читаю. \n\nДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ \n61"}
{"text": "ДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ \n61 \n\nОсип Эмильевич, низенький, под стать комнате, смотрит на м еня внимательными глазами, сидя на сундуке. Изредка повернет голову к Адалис, и тогда успеваю заметить его птичий профиль и где-то возле уха клок встрепанных седоватых волос. \nОт него «сыплются искры», как бывает у очень нервных людей. \nТо и дело вскакивает с сундука, опять садится. Но, чувствую, не оттого, что скучно, а просто так устроен. \nПрочел ему два р ассказа - «Звездопад» и «Жара, товарищи!». \nИ замолчал. \nОсип Эмильевич вскочил с сундука. Пробежал несколько раз из угла в угол своей крошечной комнатки, ни р азу не наткнувшись при этом ни на нож1<у стула, ни на угол стола. Для меня это было бы тут мудрено. Потом остановился. И, глядя в упор, спросил: \n- Что у вас с носом? \nЯ опешил: \n- С носом? \n- Да,- сказал он, еще раз пробежавшись по комнате.- Зрение у вас хорошее. Просто отличное! Слух тоже хороший. А что с носом? \nИ опять уставился на меня, ожидая ответа. Я был поражен: суметь разглядеть, слушая р ассказы ... \nДело в том, что в раннем детстве мне вырезали аденоиды. Знаю это со слов м атери. Из-за этого почти не ощущал запахов. Только самые резкие. Не ощущал, ну и не писал ... Но чтобы заметить это, слушая р ассказы! .. \nЯ объяснил Осипу Эмильевичу, в чем дело. \nПотом был подробный р азговор о рассказах. Он говорил и хорошее \n(уменье, которое не каждому дано) и плохое (прямо и без обиняков - и это дано не каждому) . Р азговор был для м еня интересным. Не о нем \n\nречь. \nС того дня я стал думать о запахах, вписывая их в прозу. А чтобы писать их, стал принюхиваться. Добрых два года с силой вдыхал в себя ароматы и запахи. И с каждым годом стал ощущать их острей. Оказалось, и обоняние можно развить. \nТак Осип Эмильевич подарил мне мир запахов. Не попади я тогда к нему, моя жизнь была бы ·бедней. \n\n* \n* \n*"}
{"text": "* \n* \n* \n\nСижу в театре. И чуть м орщусь от аромата дешевых духов. Разглядываю резной портал сцены. На нем меж сказочных скал и деревьев изображены летящие, прыгающие, пробир ающиеся ползком фантастические звери и птицы. \nПоднимается занавес. Выпорхнули танцоры. А потом на сцену вышла колдунья Айдай - балерина Бибисара Бейшеналиева. Ее встретили аплодисм ентами. И спустя несколько секунд все-все отодвинулось, ушло, даже запах дешевых духов. Все исчезло. В самом деле колдунья! \nВесь зал влюбленными глазами следил за Бибисарой. \nНо о ней напишу завтра. Во-первых, потому что уже поздно: глубокая ночь, пора спать. Во-вторых, потому что утром пойду в театр знакомиться с ней. Хочу услышать из ее собственных уст, все ли правда в той единственной в своем роде истории, которую давно слышал о ней. \n\n22 апреля. \nФрунзе. \n\nС утра, как и собирался, пошел в театр. Но прежде чем рассказать, как познакомился с Бибисарой Бейшеналиевой, вот строки, что я запи-\n\n62 \nВИКТОР ВИТКОIЗИЧ"}
{"text": "62 \nВИКТОР ВИТКОIЗИЧ \n\nсал о ней несколько лет назсд со слов Швембергера, старейшего в Кирп;зии драматурга-ку1юльника. \n«Она была совсем маленькой девочкой, когда ее отправили учиться в Ленинград, в балетную ш1юлу. Росла в Ленинграде, и потому старые киргизские обычаи для нее попросту не существовали. \nПотом вернулась во Фрунзе, стала р аботать в театре. Потом полюбила юношу, тоже молодого киргизского интеллигента, и вышла замуж. \nПотом родился сын. \nИ вот однажды пригласила на спектакль родичей м ужа - показать свое искусство. Они приехали из глубины гор на грузовиках. Человек сорок. С торжеством р асселись. Было это еще в старом здании оперного театра, в Дубовом саду. \nВ ажно сидели а ксакалы в первом ряду. Поднялся занавес - и на сцену выпорхнула балерина. Как на грех, она выступала в тот день не в киргизском, а в классическом балете - в ыступала в пачке. И тут случилось то, чего ни она, ни ее м уж не ожидали. \nАксакалы переглянулись и поднялись с мест. За ними, теснясь в проходе, устремились к выходу и остальные родичи. Что-что, а увидеть жену своего парня, бесстыдно обнажившей ноги и руки перед людьми,­ этого они перенести не могли. Сели на свои грузовики и уехали». \nЯ переписал почти слово в слово, так как история эта - своего рода эпиграф ⃇ю всем м оим сегодняшним встречам и р азмышлениям. \nБейшеналиеву я застал в репетиционном зале. Балетмейстер Тугелов нас познакомил. Уговорились, что приду к ней домой вечерком: сегодня спектакля нет. \n- Хотя лучше поговорите с Нуриддином! - кивнула она на Тугелова.- Он знает м еня лучше, чем сама себя знаю. А ко м не, если нужна, приходите\"\" \nЭто, как видите, не было приглашением. Скорее наоборот. И все же решил - пойду. Так мне понрави.1ась какая-то редкая, особенная открытость ее взгляда. Да и хотелось посмотреть, как живет киргизская балерина, какой у нее быт. \nС Тугеловым мы «спрятались от его дел» в комнатке концертмей· стера (три четверти занимает роя.1ь) . И он действительно хорошо рассказал о Бейшеналиевой. \n\nБибисара"}
{"text": "Бибисара \n\nЕй было десять лет, когда м ать привезла ее из Воронцовки в Пишпек (тогдаш нее название Фрунзе) . Привезла к своей сестре. Мать была неграмотна, по-русски ни слова. Отец - коновал-самоучка. \nСестра предложила отдать дочку учиться. Мать оставила Бибисару у нее. А тут набирали в бадетное училище: кто-то приехал из Ленинграда. Отправили группу мальчиков и девочек, среди них и Бибисару. \nВскоре м ать приехала в Пишпек навестить дочку, привезла куржун \n(переметную сумку) с продуктами. Думала, что Л енинград где-то за \nТокмаком. Трудно было ей втолковать, как далеко. А когда поняла, очень плакала и бранила сестру. \nВ Москве, когда ребята переходили через площадь с Казанского вокзала на Ленинградский, Бибисаре показалось, что мостовая из зеркала. Долго потом была в этом убеждена. \nТугелов вспоминал : \n- Я ей говорю: «Наверно, перед тем мостовую только что полили или прошел дождь».- «Нет! Из зеркала!» - говорит. Спорит, а у самой от обиды на глазах слезы. \n-\n\nДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ \n63"}
{"text": "ДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ \n63 \n\nПять лет училась в Ленинграде. Тугелов учился там же. Б алетное училище в центре города - на улице Росси. Бегала киргизская девочка с косичками гулять на сквер перед Александринкой, заглядывалась н а пышные складки чугунного платья Екатерины. \nНачалась война. Пришлось, не доучившись, возвратиться домой. \nБибисару оставили во Фрунзе, в театре. Н ачала танцевать ... \nОтец, когда впервые увидел ее на сцене, был огорчен. Слишком не вязалась ее одежда с обычаями. Однако быстро примирился и стал дочкой гордиться. Мать загордилась сразу. \nОчень скоро маленькую ленинградку выдали замуж. Насыпали ей на голову боорсаки \n( кусочки поджаренного теста) - киргизский обы чай. Напялили платок. \nР аботала Б ибисара (как и теперь) неустанно. В старом здании театра, в балетном репетиционном зале есть ее место. Там на доске --. две ямки от ног Б ибисары. \n- Она вытоптала. Других ямок нет - только ее. Мы сохраняем эту доску, водим молодых танцовщиц, показываем - вот что значит р абота! \nБ ыла у нее подружка. Вместе вернулись из Ленинграда. Поеха.1а к себе в селение. Там ее быстренько выдали замуж. Родила ребенка. Не выдержала - ушла от мужа. В ышла замуж во второй раз. Сейчас двенадцать детей. Не может слышать о балете или об искусстве: выключает телевизор и радио, когда передача посвящена балету. \nРодился сын и \\[ Бибисары. Несмотря на это, сумела остаться в балете. \nВырастила сына и проводи.Тiа учиться в Москву, в Энергетический институт. \nКогда она выступает на сцене, у всех ее товарищей приподнятое настроение, как на премьере. Все - и актеры и оркестр - подтягиваются. Она всех заражает. Сама преображается. И аплодисменты публики сотрясают зал. \n\n* \n* \n*"}
{"text": "* \n* \n* \n\nШел из театра, впечатленный 2ассказом. Пересек площадь центральной автостанции, где в раз ных концах стояли десятки дальних автобусов и ряды тоже дальних запыленных такси. Чуть прошел - столовая. Опять современное здание. Небольшое, двухэтажное, из стекла и бетона. П еред ним - прозрачный водоем с рыбками и фонтанчиком. \nНад стеклянным входом - изящная кривая бетонного козырька. \nДумаю: дай пообедаю здесь. Может, кор мят лучше? Зашел. И на этот р аз не ошибся. Большой выбор национальных блюд, даже бешбармак - гордость киргизской народной кухни. \nВзял лагман. Налили мне его в касу (огромную пиалу) . Выбрал ложку получше и сел за столик. Мысли лениво перебегали от одного к другому. Вдруг ко мне за столик подсели трое студентов - один русский, двое киргизов. Веселясь, один из киргизов воскликнул, кивая на тарелку товарища: \n- Сидят мар сиане у себя на планете Марс, смотрят в свои телевездескопы на земной шар и вдруг обнаруживают, что Абдрасул взял три палочки шашлыка! Тут все марсиане как закричат: «Ура! Ура! \nТеперь у нас ясное доказательство, что Земля населена разумными существами!» \n- Уйди ты! - отмахнулся Абдрасул, продолжая разговор с русским приятелем, начатый где-то р аньше.- Пойми! Даже ошибочный путь не всегда бывает бесплоден. \n\n64 \nВИКТОР ВИТКОВИЧ"}
{"text": "64 \nВИКТОР ВИТКОВИЧ \n\nЕго приятель серьезно слушал, поблескивая глазами, и ел. Абдрасул стащил зубами с палочки кусочек шашлыка, торопливо проглотил и, размахивая палоч1<0й с оставшимися кусочками, продолжал: \n- ... Возьми Кеплера! Тогдашнее идиотско⃈ учение о «музыке сфер» вдохновило его на открытие третьего закона движения планет. \nА на этом законе в свою очередь Ньютон построил теорию тяготения ... \nРасстояний как не бывало. В счете времени тоже не было никаких различий. Первые давние поездки сюда отбрасывали меня на века назад, теперь оставалось лишь нормальное поясное расхождение. Я почувствовал это во всей полноте вечером, когда попал к Бейшеналиевой. \nУ нее прекрасная квартира. Современная мебель. Ничего лишнего. \nНи какого хлама. Все со вкусом. Сидишь, будто в доме ленинградского интеллигента. Я наслаждался смехом Бибисары, ее умением понимать \n\nшутки. \nПопробовал спросить, все ли верно в рассказе насчет родичей мужа, покинувших театр? \n- Нет! Не совсем ... - смутилась. \nИ я пожалел, что спросил. Ма,'!о-помалу беседа вернулась в свое легкое, легчайшее русло. \nНо тут я, чтобы стало понятно все, что пришло мне в голову в гостях у Бибисары, расскажу одну трагическую историю. \n\nРомео и Джульетта Пишпекскоrо уезда"}
{"text": "Ромео и Джульетта Пишпекскоrо уезда \n\nЭту историю я слышал давным-давно на колхозном комсомольском собрании. Рассказал ее старик, приглашенный на собрание секретарем комсомольского комитета. \nВ давние времена, когда старик р ассказчик был молод, незадолго до восстания 1916 года, жили-были в одном из селений Чуйской долины девушка и парень - Лена Королькова и Чалагыз Бейше. \nЧалагыз батрачил у кулака-мироеда. И Лена батрачила у него же, хотя и доводилась родной племянницей. Оба были сиротами. \nУ Чалагыза м ать, как часто бывало у киргизов, погибла во время родов. А отец однажды ушел из дому и не вернулся : то ли стал жертвой \n1<аrшго-нибудь феодального князька, то ли его лавина накрыла в горах. \nОтец Лены сложил голову на русско-японской войне. Девочка жила с матерью, бедствуя в родном сибирском селе. Когда ей исполнилось пятнадцать лет, мать тяжко заболела и умерла, завещав дочке поехать в далекую «страну Пишпею>, к отцову брату Федору - единственному живому родичу, за м ного лет до того переселившемуся в Семиречье и, по слухам, забогатевшему. \nДядя принял племянницу неприветливо. И чтобы не ела даром хлеб, поручил ей скотный двор. Одиннадцать коров, два десятка лошадей, свиньи, овцы, куры, гуси, индейки - легко ли все это уходить, уследить? \nЧалагыз пас скот, а в свободное время помогал по хозяйству - где хлев починить, где перестелить солому, где н авоз вывезти из конюшни на поле. \nТрудно сказать, как оно вышло, только русская девушка-крестьянка и киргизский парень-батрак пол юбили друг друга. \nХодили слухи, что прежде всех дознался об этом Федор Корольков, и дозн ался едва ли не раньше, чем юноша и девушка самим себе признались в своих чувствах. Так или иначе, племян ницу Корольков собственноручно избил до синяков. А Чалагыза убрал со скотного двора и отослал с другими батраками работать на поле: совсем расставаться с ним не хотел, уж очень работящий и безответный был парень. \n\nДОРОГ И, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ \n65"}
{"text": "Говорили, будто Корольков сказал на людях Чалагызу в насмешку: \n- Отработаешь каJ1ым - за полсотни лошадей отдам племянницу! - И, очень довольный собой, добавил: - Это по-вашенскому, киргизскому, закону калым! \nИ будто когда разлучили их, тут-то и поняли Лена и Чалагыз, что жить оди н без другого не могут. \nН адо думать, немало слез было пролито Леной: р азве можно было тогда русской девушке не то что за11кнуться - просто помыслить, чтобы свадьбу с киргизом сыграть. \nДолго ли было лить слезы Лене, да пришел шестнадцатый год. \nСельский староста на сходе прочел царский указ о «реквизиции киргизов на тыловые работы». Потом злые люди распустили слухи, будто киргизы хотят всех руссю·IХ перерезать. \nИспугавшись, r<a r< бы с ними не расправились, киргизы батраки бежали из селений в горы. С нимн Чалагыз. \nВ одну из ночей прибежал Чалагыз на скотный двор к Лене, уговаривая вместе бежать к его братьям в горы : мол, примут ее хорошо, как невесту его. Но подумала Лена о неведомых горах, о жизни в юрте - непонятной и страшной,- не решилась. \nТут начали всех попадавших под руку киргизов хватать. И Чалагыза схватили, когда он пробирался 1< Лене. Привели к Федору Королькову. Убил бы его Корольков, да хлеба спасли: не убрана еще пшеница была, осыпалась на поле, нужны были батрацкие руки. Запер Чалагыза в сарае, чтобы утром погнать на поле с серпом. \nВот тогда-то ( где смелость взялась ! ) -- не гляди, что худенькая, забитая, а всех обманула! - выпустила Лена м илого своего на волю. \nИ сама с ним до свету ушла, да еще двух коней увела. \nЕсть пословица, родилась она в горах у киргизов, а прижилась и у русских в Чуйской долине - ходкая, как всякое меткое слово: «Родишь сына, покажешь вороне - скажет: слишком белый ; покажешь ежу - скажет: сли шком мягкий; змее - скажет: сrшшком толстый; муравью - скажет: слишком большой». \nВпрочем, беда была бы невелика, если бы только за тем дело стало, что нос русской девушки показался слишком большим женщинам рода \nЧалагыза, и волосы слишком светлыми, и ресницы слишком белыми."}
{"text": "Чалагыза, и волосы слишком светлыми, и ресницы слишком белыми. \nБеда была в том, что Чалагыз привез свою милую к родичам в недоброе время. В темных го,1овах кочевников, не умевших разобраться в событиях, начинала закипать ненависть против всего русского. \nВесь аил сбежался посмотреть на Лену. Все были возбуждены. \nСтарухи, размахивая костлявы м и руками, осыпали ее проклятиями. \nМужчины ожидали, что скажут старейшие. \nИ вот выступил вперед аксакал. \nВыслушаJ1 Чалагыза. Неодобрительно покачал головой. Сr<азал важно, что от женитьбы киргиза н а русской добра не жди: приедут, мол, казаки и в отместку всех перережут. \nПод конец старик поднял руку к горам и, приглашая в свидетели родовых предков, изпrа.1 Чалагыза из племени. \nТак для русской девушки-крестьянки и киргизского парня-батрака не нашлось места ни у русских. ни у киргизов. Остались они среди Тяньlllа ньских гор, одни на всем свете. \nСпустя три недели были они уже далеко за горами Тянь-Шаня - ­"}
{"text": "в Синьцзяне. Им повезло: границу перешли прежде, чем р инулся тyJJ,i:I же, спасаясь бегством, юrргизский народ. \nПоэтому им удалось отделаться малым выкупом: только обоих коней отдали пограничным стражникам. А Чалагыз н анялся батрачить к китайцу помещи ку. И это тоже было удачей. \n\n5 \n-.ноаы:i!: мир» N> 10 \n\nGб \n!3ИКТОР ВИТКОВИЧ"}
{"text": "Проrшю немного времени - и с Тянь-Шаньских гор сюда хлынуло столько людей, оборванных, потерявших все, готовых батрачить у кого хошь, за что хошь, что, попади Ч алагыз сюда в те дни, нечего было и думать о работе. \nИтак. в черные для киргизского народа времена, когда смерть собирала среди людей обильную жатву, счастье, хоть и бедняцкое, все же улыбнулось Чалагызу и Лене: у них была хибара, темная, да своя. \nИ они не скитались по дорогам Синьцзяня с толпами нищих. \nКто знает, быть может, в чужом краю Ч алагызу и Лене удалось бы прижиться, да вышло иначе. Увидев, что большая часть киргизов снялась с места, генерал Куропаткин р азослал по городам Семиречья телеграмму: «догнать и водворить на место». \nЦарские чиновники и каратели стали обвинять во всем киргизов, противу которых они, чиновники, действовали, мол, в порядке самозащиты. Они заполнили черносотенные газетенки воплями о «киргизских зверствах». В особенности р асписывали страдания русских крестьянок, будто бы захваченных киргизами, зная, что это вызовет впечатление совсем особого рода. \nТотчас же русское правительство обратилось с официальным представлением к правителю Синьцзяня - даотаю в Кашгаре, требуя разыскать русских женщин и детей и препроводить их российским властям. \nВ ноябрьский день, когда Ч алагыз вместе с хозяйским приказчиком уехал на базар в город Аксу продавать фрукты, у его хибарки появи­\n.1ись синьцзяньские стражники. С ними драгоман русского консульства. \nГоворят, Лена Королькова ехать не хотела. Отбивалась. Кричала. \nЗвала на помощь своего Чалагыза. Но ее схватили, связали и увезли. \nОткуда ей было знать, что она нужна царским слугам, чтобы оправдать поднятую ими шумиху? \nКогда Лену привезли в Ташкент, две сотни благотворительниц - жен царских чиновников - с величайшим р вением и торжеством препроводили «несчастную жертву» в специально обставленный дом, окружили такой роскошью, какая крестьянской девушке и не снилась, стали проводить с ней душеспасительные беседы ..."}
{"text": "Потом повезли ее в Верный, где все началось сызнова. Потом по другим городам... Прошло некоторое время, чиновники остались на своих местах. И Лену за ненадобностью отправили обратно в село. \nЗдесь Федор Коро.11ьков, дядя ее, привязал Лену к телеге. И, заголив племянницу, стегнул лошадей. Кругом стояли соседи, хмуро посмеиваясь: «Не бегай с киргизней, блюди закон». В ту же ночь Лена со стыда наложила на себя руки - серпом зарезалась. \nЗимой один из крестьян встретил и Чалагыза. Похудевший, не похожий на себя, он возвратился из-за гор , надеясь разыскать Лену. \nЖил тем, что откапывал из-под снега колосья неубранного ячменя и ел. \nКрестьянин рассказал Чалагызу о смерти Лены. \nА когда пришла весна и с полей Чуйской доJJины побежали ручьи, крестьяне обнаружили труп Чалагыза. Он лежал, скрючившись, возле могилы любимой."}
{"text": "* \n* \n* \n\nЗдесь, в комнате Бибисары, особенно видно, какая между народами была пропасть. Чалагыз и Лена первыми попробоваJJи через нее перепрыгнуть. Пропасть их поглотипа. \nНаше поколение многое сделало, чтобы эту пропасть засыпать. \nИ гордится этим. Так гордится, что своим дочерям и сыновьям только и дtлает что тычет пальцем : «Гляди, как мы жили, думая о твоем счаДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ \n67"}
{"text": "стье. А ты, вместо того чтобы жить, как мы, живешь, думая черт зоает о чем». \nМы сетуем, что нашим детям жизнь не дала тех же уроков, что нам. \nСпросите этих сетующих: неужели вы хотите всерьез, чтобы ваши дети испытали на себе все, что испытали мы постарше и мы помоложе? Тогда чего бы стоил весь наш труд? \nПредставьте себе, как сложилась бы жизнь Бибисары, родись она до революции. \nКиргизских женщин и девушек продавали, как скот. Меняли н а овец и охотничьих беркутов. Дарил и друзьям. Проигрывали н а скачках. \nПосле революции были найдены старые счета о цене киргизских девушек, которые шли в рабство,- в хорошие годы «за цену сивого мерина», а в годы массового падежа скота - «за одно лукошко лука». \nДа и в соседнем Узбекистане о девочках говорили: «Чем тебе родиться, лучше бы родился камень, он пригодился бы на постройку стены». Там десяти-двенадцатилетнюю девочку продавали замуж и закутывали ее в паранджу. \nНо в конце двадцатых годов стало все меняться. \n- Мы против того, чтобы тринадцатилетняя девочка носила на руках, кроме тряпичной куклы, и собственного ребенка! - говорила одна узбечка, выступая на митинге женщин.- Мы против того, чтобы женщину отдав али замуж десяти лет, а двадцати пяти относили на кладбище! \nЭто было время, когда киргизки приходили в женотдел и спрашив али: \n- Можно ли мне н азвать мужа по и мени? Можно л и посмотреть тестю в лицо? .. \nУслышав утвердительный ответ, они смеялись, будто им сказали что-то забавное. Но глаза их светились счастьем. \nЭто было время, когда женщины-дунганки уже участвовали в собраниях, но сидели спиной к президиуму и голосовали, не поворачиваясь. \nЭто было время, когда в юрту работавшей в женотделе киргизки \nКурбан Джан З адунбаевой ворвался убийца и с криком : «Ты здесь, преступившая законы аллаха! Комиссаром стала ... » - вонзил в спину нож. \nТревожное, трудное и вместе с тем замечательное было время. Есть чем гордиться. Но хотим ли мы, чтобы это все повторилось вновь?"}
{"text": "Были и издержки жизни, издержки роста. Желая помочь киргизскому, узбекскому и другим прежде угнетенным народам быстрей вырастить свою интеллигенцию, случалось, что некоторых тя нули за уши - помогали им писать диссертации, симфонии, книги. \nЯ с:тышал, как в одной чайхане сказали об одном из таких ком позиторов: \n- Идет собака рядом с тенью слона и говорит: «Это моя тень». \nМы жалуемся, что дети наши не получили тех же уроков жизни, что мы. И это в какой-то мере правда. Но когда мы начинаем им преподавать эти уроки, мы только ставим себя в смешное положение. \nЕще Гёте говорил: «Ничему нельзя обучиться просто на слух, и относительно тех вещей, которыми человек не овладел при помощи собственных деятельных усилий, он может иметь лишь поверхностное и неполное знание». \nА Лессинг однажды сказал, что, если бы бог захотел подар ить ему истину, он отказался бы от этого подарка, во всяком случае предпочеJт бы готовой истине труд ее отыскания."}
{"text": "5* \n\n68 \nВИКТОР ВИТКОВИЧ \n\nПочему же мы та⃉\\ негодуем, когда дети не принимают готовых истин? \nНеобходимо им разрешить искать истину самим. \nИ наче мы рискуем оказаться в роли родичей мужа Бейшеналиевой, покинувших театр. Они ушли - а балет продолжает существовать. Если мы отвернемся от своих детей - жизнь уйдет от нас. \nБейшеналиева, выросшая в Ленинграде, «идущая впереди», дружит со сверстниками и товарищами сына: их понимание жизни ей ближе. \nС ними у нее общий язык. \nПравда. и теперь доводится соприкасаться ей с прошлым своего народа. Выйдет на базар за яблоками, подходят всадники из ее родного селения, ведя в поводу лошадей. Спрашивают: \nТы не Бейшеналиева? \n- Да. \n- Похожа на отuа. Сразу узнал. Дай на кружку пива! \nА вернется с яблоками домой, приходят товарищи и товарки ее сына, заполнив квартиру молодым оживпеньем, чтеньем стихов, спорами - теми горячими спорами, которые в конечном счете и есть сама \n\nжизнь. \n\n25 апреля. \nСанташ."}
{"text": "жизнь. \n\n25 апреля. \nСанташ. \n\nОт мокрых скал идет пар - только недавно отсюда ушло облако. \nВ стороне - грязные полосы обледеневшего снега. Из-за ближней гряды гор выступают да\"1екие снежные вершины. Едва слышится пение альпийского жаворонка, серебристое, как снег. \nПеревал, где я нахожусь, называется Санташ - «Считанный камень». Так именуют здесь и холодный восточный ветер, который дует с этого перевала на Иссык-Куль. Откуда такое н азвание? \nВот он передо мной - высокий холм из камней. Это не холм, а памятник. Его камни ведут печальный счет. \nРассказывают: когда Тимур шел в поход на горцев-язычников, он велел каждому воину взять в руки I<амень и положить в кучу. В ыросла большая гора. На обратном пути, возвращаясь с победой, воины Тимура сняли по камню и унес.1и с собой в Самарка нд. Прошел последний воин, а гора осталась. Остались камни убитых в походе. Так погибшие сами себе сложили памятник. \nШироко известна картин а Верещагина «Апофеоз войны» - пирамида человеческих черепов и над ними в синем туркестанском небе хищные птицы. На раме этой картины Верещагин н аписал: «Посвящается всем великим завоевателям. прошедшим, настоящим и будущим». \nПирамида камней передо м ной куда больше написанной Верещагиным. А она ведь тоже из черепов, хотя пустых глазниц и не видно. \nКаждый камень в ней - убитый человек. \nЕсть на свете наследники Тимура, ищущие себе славы на путях войны. П резрител ьная киргизская поговорка гласит о них: «Если не сумел прославиться, подожги землю»\". \nНо о вих всем известно и без меня. Не о них - не о врагах рода че­\n.nовеческого, а о наших соседях, рядом с «домом» которых сижу сейчас на камне. я размышляю. \nМногое сегодня перевидал. \nС утра ехал рейсовым автобусом вдоль берега Иссык-Куля. Потом по волнистой долине. изрезанной холмами и ручьями, катили сквозь черно_ту_ п_аш_ен : то у дороги тем ным серебром блеснет лемех плуга\" то в стороне 1 рактор постреливает синим дымком\". \n\nДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ \n69"}
{"text": "Побродил немного по Пржевальску. Взял такси, съездил к памятнику Пржевальскому. И вот приехал сюда. \nТут сговорился с шофером грузовичка сыроваренного завода «Санташ», что вечерком прихватит меня в П ржевальск. А сам по горной дороге поднялсi! на перевал. \nНо прежде чем рассказать, зачем поднялся на перевал, напишу об \n«отчаянном тигре». \nБыло это в шестидесятых годах прошлого века. В Китае, в трех западных провинциях (Шэньси, Ганьсу и Нинся) , вспыхнуло восстание дунган - по-кита йски «чжун-юань-жень», «жителей срединной равнины». Восстание дунган было вторым валом тайпинской революции. Оно тоже потрясало китайскую империю больше десяти лет. \n· \nНе стану рассказывать о ходе дунганского восстания: все равно \n«огонь в бумагу не завернешь» - на двух страничках не передашь всей силы страстей, всей остроты, трагичности и сложности этой многолетней борьбы. \nТолько два слова о последней странице дунганского Fосстания., когда Китай услышал легендарное имя Бый Янь-ху. Бый - родовая фамилия. Янь-ху - прозвище, означающее «отчаянный тигр». \nР азбитый а рмиi!ми богдыхана, отступая и сражаясь вместе с последними нескольки ми тысячами человек, каждому из которых, останься, грозили пытки и казнь вместе с их женами и детьми,- Бый Янь-ху в конце концов очутился в Синьцзяне, самой западной провинции Китая, у подножий Тянь-Шаня. \nПоложение беглецов казалось безвыходным: позади - месть, впереди - белая смерть, ледяная цепь Тянь-Шаньских хребтов, не проходимых зимой. \nИ «отчаянный тигр» р ешился на то, на что до него не решался никто: перевалить с товарища ми, с их жена:-.ш и детьми через зимний ТяньШань. И это удалось. Правда, какою ценой! \nКогда дунгане поi!вились в Иссык-Кульской, а затем и в Чуйской долинах, одежда их, как шерсть на овцах, висела клочьями. Гочти все были истощены и тяжело больны. Многие не дошли, умерли на ледниках \nТянь-Шаня, погибли от морозов, от голода, были погребены лавинами."}
{"text": "Тянь-Шаня, погибли от морозов, от голода, были погребены лавинами. \nТе же, что дошли, тоже, вероятно, поумирали бы, если бы не традиционное гостеприимство киргизов, если бы не сердечная помощь р усских. В лагерь дунган сразу приехали доктор Поярков и фельдшер \nВасилий Фрунзе. Они организова.1и спасательные эr\\спедиции в горы, вывезли оттуда и вылечили сотни людей. \nУдивительно ли, что по сегодня иссык-кульские дунгане, внуки шэньсийских повстанцев, чтут па мять Фрунзе-от·на не меньше, чем па мять \nФрунзе-сына. \nЗдесь - возле Санташа, памятника недоброго прошлого, прославляющего войну, а не мир, ненависть, а не дружбу ,- я бы в противовес ему поставил наш па мятник: доктор Поярков и фельдшер Фрунзе, склонившиес; над больным дунганином. Человек, оказывающий помощь человеку,- в этом весь дух, смыс.ТJ и цель нашей жизни. То, на чеы воспитались и чему посвятили себя сын фельдшера Фрунзе и его друзья. \nНедавно по ту сторону границы произошло событие, которое у нас, среднеазиатов, вызвало недоумение. Речь идет, Еак ни странно, тоже о памятнике. Невдалеке от нашей границы с торжеством перенесен прах \nЧингиса и воздвигнут ему па мятник. \nМы, среднеазиаты. лучше, чем кто-.,1ибо другой, помним, что такое \nЧингис. Мы моглr1 бы напом ннть по этому поводу китайскую поговорку: \n<<Рисуя змею, не нарисуй ей ноги даже ДJ1Я красоты»."}
{"text": "70 \nВИКТОР ВИТ!\\ОВИЧ \n\nК сожалению, м ало кто знает (а знающие знают недав но) , что \n\nн Средней А::ши эпоха Возрождения началась на три века раньше, чем в Европе. В X-X I -XII веках в Средней Азии на великих торговых путях из Китая и И ндии в Средиземноморье - в Бухаре, Самарканде, Термезе, Балхе, Гургандже и других оживленных городах - впервые в ис-\n1 ории человечества торжествующе зазвучала м ысль, что главное в этом мире - человек, его судьба, его жизнь, счастье, любовь, дружба и ум, который может всем овладеть. \nСказки «Тысячи и одной ночи», а вслед за ними «Розовый сад» \nСаади, предвосхитившие дух и образы «Декамерона», в бесчисленных списках р асходились на базарах среднеазиатских городов. \nВ Бухаре, в одной из книжных лавок, пятнадцатилетний Абу Али \nИбн-Сина купил книгу философа Ал-Фараби, который еще в I X веке осмеливался утверждать, что райское счастье возможно лишь н а земле, а «все друг ое, что говорят об этом , россказни и бредни старух». Не отрываясь, прочел юноша Ибн-Сина книгу и был так ею потрясен, что выбежал на улицу и стал раздавать встречным остаЕшиеся у него деньги, говоря каждому: \n- Сегодня я получил ответ на мои вопросы! \nБухар а в то время славилась не только книжными лавками, но и больницами - они были в каждом квартале. В этой обстановке вырос"}
{"text": "и возмужал гений Ибн-Сины. \nКроме нсемирно известного «Канона медицины», этот выдающийся ученый среднеазиатского Ренессанса создал первую в мире н аучную энциклопедию - восемнадцатитом ную « Книгу исцеления», сохранил че­\n.1овечеству в переводах и ком ментариях множество страниц древнегреческих ученых, которые иначе были бы безвозвратно утеряны, широко распростра нил учение Аристотеля и в месте с ним сделался на несколько веков во всем мире непререкаемым авторитетом в области философии, естествознания и медицины. \nА Фирдоуси, титанический труд которого привлек всеобщее внимание к истории. А Носир Хисроу - интереснейший поэт-путешественник. \nА Омар Хаriям, четверостишия которого украшали беседы среднеази а гских ученых древности, как и сейчас украшают нашу жизнь. \nВ те годы в Средней Азии рождалась новая астрономия, новая математика. Здесь возникла алгебра: Ал-Хорезми разработал первые два вида алгебраических уравнений. Само имя Ал-Хорезм и в искаженной r1озднейшей европейской транскрипции «Алгарифми» дало н ачало матем атическому термину «алгоритм». \nВ XI веке Ал-Бируни - Коперник Средней Азии - поднялся до гел иоцентрической теории. Учение Ал-Би руни об образовании Северо-Индийской и Туранской низменностей предвосхитило теорию, разработанную Леонардо да Винчи на материале Ломбардской низменности. Его гениальные догадки по поводу естественного отбора среди растений \n\nн животных предвосхитили теорию Дарвина. Учения Ал-Бируни о гидростатике фонтанирующих источников, об удельном весе минералов были новым словом в науке. \nОчень вероятно, что и менно здесь, а не в Европе родилась бы та новая культура, нова я цивилизация, которая подарила нам чудеса науки XIX и ХХ веков. Очень вероятно и то, что эти чудеса могли быть подарены человечеству столетия на три раньше. И наша жизнь была бы совсем иной. Если бы ... \nЕсли бы не Чингис! \nЧеловек и его жизнь ничего не значили для Чингиса. Он не умел н и читать, н и писать. О н умел только сqитать. \n\nДОРОГИ, ВСТРЕЧ} РАССКАЗЫ \n71"}
{"text": "ДОРОГИ, ВСТРЕЧ} РАССКАЗЫ \n71 \n\nОн создал войско, разделив его на десятки, сотни и тысячи, скрепив их железной дисциплиной. Посадил двести тысяч воинов на выносливых лохматых монгольских коней. И лавиной обрушился на Среднюю Азию. \nОрды монголов прошли по Средней Азии, превращая все в пепел, кровь и руины. Ворвавшись в Бухару, Чингис крикнул со ступеней мечети: «Луг скошен! Дайте волю коням!» \nЭто был сигнал к грабежу: дома были ограблены, жите.1и перебиты, город сожжен. \nВ Термезе какой-то горожанин, спасая свои драгоuенности, проглотил жемчужину. Один монгольский воин увидел это и вспорпл е му жи-\n1ют, чтобы жемчужину извлечь. Вслед за ним и остальные воины Чингиса стали вспарывать животы всем термезцам подряд, роясь в 1шшках, ища драгоценности. \nКогда, по выражению одного среднеазиатского историка, в результате нашествия монголов «большинство селений и городов сделалось равнинами и долинами и не стало видно на земле ни изгибов, ни возвышений» - тогда соединенные войска Чингисовых сыновей - Джагатая, \n⃊'гедея и Джучи - двинулись н а Гургандж, столицу хорезмшахов. \nРазрушив Гургандж и перебив его жителей, воины Чингиса уничтожили плотину и затопили город, чтобы на земле стерлась самая память о нем. \nЧингис смял и физически уничтожил среднеазиатский Ренессанс, отбросив историю человечества назад. Средняя Азия не могла оправиться от этого удар а uелых сем ь веков - до нашего времени. \nUветущие земли в Хорезме и вокруг Термеза были превращены"}
{"text": "в пустыню. Книги сожжены. Омар Хайям позабыт. \nВ X-XII веках впервые человек здесь был поднят до уровня человека. Чинrис превратил его опять в червя, которого можно раздавиrь конским копьп ом. Или которому можно гвоздем прибить чалму к голове, как делал это на развалинах империи Чингиса Муххамед Султан, ревностный поборник ислама. \nИ этому всему памятник?! \nЧеловек, его жизнь - единственная ценность на земле. Люди не камни. С людьми надо общаться, а не считать их, как это делал по примеру Чингиса Тимур. И менно отношение к человеку - великий водораздел нашего времени. \nЕсть древняя китайская поговорка: «Не забывай, что даже жизнь столетнего - это всего тридцать шесть тысяч дней». \nВот единственный счет в человеческой жизни, уважите\"1ьный по отношению к людям. Он напоминает, что жизнь человека слишком коротка, чтобы разменивать дни на злобу и ненависть. \nНельзя допустить, чтобы людей ::>пять начали считать, как сосчитаны человечески ми жизнями ка мни, холм из которых передо мной. Иначе над людьми всегда будет висеть угроза, что борьба за мир превратится в войну за м ир. \n\n26 апреля. \nП ржевальск. А =Jропорт. \n\nДень вверх дном. И конuа этому «вверх дну» пока не видать. Сижу, жду самолета ... \n\n· Сегодня на \nФрунзенском ипподроме большой конноспортивный праздник. Я встал на заре, чтобы поспеть на него. Но вместо того чтобы прямо приехать сюда, в аэропорт, я по пути - и дернул же меня черт!⃋ \n::авернул на автостанцию. \n\nВИКТОР В! ПКОВИЧ"}
{"text": "ВИКТОР В! ПКОВИЧ \n\nУ такс11сн1 как раз оставалось одно свободное место до Фрунзе. \nОн клялся и Gо;.ю1лсп, что домчит нас за четыре часа. \nБыло пять утра. Едва зе.'Iеный глаз потух - зажегся красный глаз: в здешних такси эдак. Словно взбесившийся кролик, машина помчалась по шоссе. подпрыгивая на каждом uiaг'y И треща всем, чем возможно. \nТакси_ не только трещало. Оно еще и повизгивало и верещало. Это не мешало двум женщинам, сидевши м рядом, весело болтать. Оказалось - врачи. Возвращаются во Фрунзе из ком андировки. \nРядом с шофером покачивалась чья-то шляпа и красная, тщательно выбритая шея. Я прикрыл глаза - отдохнуть от яркого света. Лишьизредка поднимал веки - взглянуть на озерную синеву. И вновь закрывал глаза, предвкушая зрелище на ипподроме. \n\n·"}
{"text": "Я видел его дважды - воспоминание на всю жизнь,- и было бы просто гс1упо его теперь пропустить. \nМы мчались вдоль Иссык-Куля. Машина так скрежетала, что лишь нечеловечески м усилием воли можно было заставить себя спокойно сидеть. Но таксисту этого показалось мало. Он включил радио. \nВ скрежет ворвались дребезжащие звуки рояля. Большую какофонию трудно представить. Если бы не знал так хорошо, никогда не догадался бы, что играют цис-мольный этюд Шопена. Что за несчастная м ысль устанавливать в машинах приемники! \nМы ехали - вдруг - крак! - почти незаметный звук на фоне треска и скрежета. И наступила благословенная тишина. Такси остановилось. Шофер вылез и поднял капот: верный знак, что и остальным можно выходить. \nМы обступили таксиста с видом профессоров. Чем дальше, тем растерянней было выражение его лица. Сразу можно было понять: он не был знатоком своего железного коня. Его нельзя было назвать автомобильным Толубаем Сынчи. \nТак звали легендарного пастуха и знатока лошадей, о котором говорят, что по волосу из гривы лошади он догадывался, какой у нее характер, по черепу коня судил о его хозяине и легко укрощал таких норовистых лошадей, которые даже мухе не давали сесть на себя. \nРассказывают: однажды Толубай Сынчи, слушая игру на кыяке, киргизской скрипке, вдруг прослезился. \n- Почему плачешь? - спросили его. \n- Как же мне не плакать,- ответил Толубай.- Я слышу, на этот см ычок натянуты волосы из хвоста моего любимого коня, его украли у меня девять лет на зад ... Значит, он уже пал, мой любимый конь! \nДобрый час таксист пытался перехитрить мотор. Вдруг -- волнение! \nПодъехало такси. В нем два свободных места. Наш спутник в шляпе проворно за хватил одно из них. П ришлось напомнить ему о правилах учтивости. Нехотя вылез. И молоденькие врачихи укатили. \nА он хмуро вернулся на свое место и, опустив шляпу на глаза, задремал: то ли стапо совестно sa неуместную поспешность, то ли просто псе предоставил судьбе. \nМашин во Фрунзе как на грех больше не было. Туда и сюда мота­"}
{"text": "Машин во Фрунзе как на грех больше не было. Туда и сюда мота­\n.r:ись только местн ые. иссык-кульские. Наконец стало ясно, что любым автотранспортом на пра3дНИ!\\ уже не поспеть. И я вскочил на попутный грузовичок, который exaJ1 назад в Пржевальск. Надеялся попасть хотя бы на вторuй pei'Ic са мопета. Тогда был шанс успеть. Но, подкатывая к аэродрому. увидел хвост улетавшего самолета. \nСижу. дожидаюсь rретьего рейса. На байгу, на скачки, уже опоздал . На состя3ание иноходцев тоже. Есть надежда, что погляжу хоть конные игры. Что ж, и это зрелище."}
{"text": "ДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ \n\nДень тот же. \nФрунзе. \n\nОн и дальше пошел кувырком, этот день. \n\n73 \n\nСели в самолет. Самолет не поднимался и не поднимался. Выяснилось - получена радиограмма: идет шквальный ветер ⃌<Улан». Реши­\n<'1и переждать его ярость. \nЧерез короткое время «Улан» налетел и, ударившись о фю:зеляж и крылья, за рокотал, засвисте.1, зазвенеп, потом смет< почти так же внезапно. \nПоднялись в воздух. Сделали круг над озером, по которому все еще бежали барашки, взбаламученн ые «Уланом». И верную1сь обратно на аэродром. Непорядок в моторе ... \nПодошли авиатехники, забрались в кабину управ\"'1ения и откуда -то снизу проникли в мотор. Копались, rюпались. Секунды складыватшсь в минуты, минуты в часы. Наконец н ас пересадили в другой самолет. \nПотом ждали кого-то из команды, умчались за ним на мотоциКJlс. \nИ когда понял, что все кончено - конноспортивного праздника мне не видать,- мы взлетели и уверенно взяли курс на зап ад. \nБыстро миноваJiи Иссык-Куль. И над Боомским ущельем стошаrу­\n;шсь (именно столкнулись - это быrrо физическое ощущение) с грозой. \nСамолет вздрогнул, зазвенел, покачнулся. Рядом заклубилась туча, один край ее сnеркнул от солнца. Стена дождя обрушилась на нас. \nИ тут я был вознагр ажден за весь день - я увидел ... Все происходи­"}
{"text": ".:10 гораздо быстрее, чем в состоянии рассказать. Кры.1ья нашего само­\n/;ета рвали дождевую тучу, по ним стекали струи дождя. Вдруг откудато сбоку из-за тучи глянуло солнце. В ту же секунду вокруг нас вспых• нула радуга - круглая, совершенно круглая, круглая, как колесо. И в самом центре радуги обозначилась тень нашего самолета. Но тут ударила молния, границы между цветами радуги на мгновенье стерлись, исчезли, пропали. Радуга п ревратилась в многоцветный клубящийсА шарф. Но нвета разделились - вновь перед глазами колесо радуги. Еще удар молнии - опять это чудо ... Я подумал: быть может, в последний миг перед гибе.11ью чудо это видел а Ната Ва1шадзе -- моп ния ударила в са молет, когда она пролетала над Кавказски м хребтом. \nГрозовой разряд грохнул совсем рядом. \nУпало сердце. Я закрыл гпаза. И когда их открыл - клубящаяся туча стремительно улета,'Iа назад. Мы выпuрхнул и, вынеслись на солнечные прос горы над Чуйской долиной. \nКогда туча осталась позади, вздохнул с облегчением: ка₟<-то всетаки приятней умирать на земле, чем падать с небес на скалы Тянь· \nIllaня. \nП рилетели во Фрунзе. Праздник на ипподроме, разумеется, давно кончился. Места в rостинице, конечно же, не оказалось. \nТогда в фойе, напротив дежурной, я раскрыл свою «колибри». И вот гремлю. Дежурной, по-моему, это начинает. надоедать, и если у нее есть хотя бы один забронированный номер.\" \nУра ! Не успел дописать фразу, как дежурна; пом анила меня. Подошел. Сказала: «Платите деньги!» И вручила мне ключ от номера. Занял его почти с тем же проворством, с каким утром тот, с бритой шеей, захватил место в такси. На мое счас гье, возле дежурной не было дам, дожидавшихся ноч.1ега. \nСозвош1J1ся с АаJ1ы Током баевым. Завтра утром - у него. \n\n74 \n\n27 апреля. \n\nФрунзе. \n\nВИКТОР ВИТКОВИЧ"}
{"text": "Как уr оваривались, утром я пришел к Аалы Токомбаеву. И неожиданно обрадовал его больше, чем мог ожидать. \nВ 1 937 году московское издательство «Молодая гва рдия» затеяло издать книгу «Родина». Мне поручили н аписать главу о Киргизии. Каждой главе должно было быть предпослано стихотворение. Стихи о Киргизии заказали первому поэту республики - Аал ы Токомбаеву. \nНаписанное им стихотворение «Мой народ» привезла из Фрунзе, если не ошибаюсь, поэтесса Адалис, ездившая на Иссык-Куль. Привезла подстрочный перевод и киргизский оригинал. И я его переложил в русский стих. \nКогда оно уже было набр ано, выяснилось: Аалы Токомбаев арестован. Были заказаны другие стихи другому гоэту. А свой перевод я бросил в ящик стола \nТеперь, собираясь в поездку, наткнулся на них. И спустя двадцать семь лет пос.'lе того, как были они написаны, пµивез стихи Токомбаеву. \nОказалось, киргизский оригинал у него отобрали при а ресте и он безвозБ р атно утрачен. \nТокомбаев радовалс;r, сиял, п росил второй раз прочитать вслух. \nПеречитал сам. \nШирококостный, широколицый. Детский, чистый взгляд из-под прищуренных век. Седые нити волос. Рыжеватые, коротко подстриженные усики. Таков внешне Токомбаев. \n· \nКак почти все киргизы его поколения, Токомбаев не знает точного года и дня своего рождения. Вот как писал об этом он сам: «Дата рождения устанавливалась обычно в связи со значительными событиями вроде: «Он родился в то время, когда люди умирали от страшного мора» или «Когда такой-то человек пустился в п аломничество в Мекку». \nЕсли верить семейным преданиям, то я, оказывается, роди.'lся в ту весну, когда под снежным обвалом погиб некий Черный Охотник. В каком году это было? В тот год белый царь воевал с низкорослыми джап анцами. И вот в паспорте - 1 904 год». \nА день рождения? С ним еще любопытней. Прежде, когда кто-нибудь покидал н адолго свой горный ([ИЛ и его родным н адо было по каЕому-либо из ряда выходящему случаю написать ему письмо, им в поисках гра мот но го приходилось объезжать дес;тки селений."}
{"text": "Да и этот единственный грамотей писал не на своем родном языке,"}
{"text": "а пользуясь письменностью одного из соседних н ародов, близких киргизам по языку. По выражению того же Аалы Токомбаева, «гра мотного в ту пору так же трудно было найти в горах, как трудно сейчас найти в них негра мотного». \nЛишь в 1 924 году была создана в Киргизии своя письменность. \n7 ноября 1 924 года вышел первый номер газеты на киргизском языке \n«Еркин-тоо» («Свободные горы».) В этом номере напечатано стихотворение Аалы Токомбаева «Победное шествие Октября». \nЭто было первое его напечатанное стихотворение. И, кроме того, оно вообще было первы111 стихотворением, напечатанным на киргизском языке. Так 7 ноября стало датой рождения киргизской печатной литературы. В честь этого и в паспорт Токомбаева вписан день рождения -\n7 ноября. \nМальчиЕом вместе с родителями Аалы бежал в Синьцзянь в дни восстания 1 9 1 6 года. Там родители умерлп от голода. Аалы спустя год вернулся на родину круглыы сирuтой. Бедствовал. Голодал. Молил аллаха, чтобы прибрал его: он, как и все киргизы в то время, был твердо \n\nДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ \n75"}
{"text": "ДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ \n75 \n\nуверен, что на том свете встретится с матерью и отцом. Но аллах его не прибрал. \nМальчик заходил в юрты, пел сказание о Курман-беке (память быJ1а отличная) и песню о восстании киргизов «Многострадальный народ золотой \".» Ему протягивали кусочек мяса, лепешку. Выжил. \nВ 1 9 1 9 году разыскал роцственников отца. Стал пасти скот. В то время повсюду открывались первые школы. Лежа на берегу озера, выводил буквы на песке. А зимой в школе - на глине, самодельным свинцовым гвоздиком. \nПрошло два года. Вдруг новость. Приехали сверстники из Ташкента : \n- Езжай туда. Советская власть сирот одевает, кормит, учит. \nВыпросил у односельчанина заезженную, мухортую клячу. Дотрусил до Пишпека. И оттуда с погонщиками скота - пешком в \nТашкент. \nКогда шел, ему рисоватюсь, что город вырезан в скале: Ташкент - «Каменный город». Приехал - голова закружилась. \nЭто был тот самый год, двадцать второй, когда и я приехал в Ташкент. И у меня тогда голова закружилась. Хотя в идел и Одессу, и Екатеринбург, и Москву. Представляю, как должна была закружиться у киргизского юноши-пастуха ! \nВ партшколе (подготовительном отделении Среднеазиатского Коммунистического университета) Аалы впервые увидал электричество. \nЗа партами сидели люди почтенного возраста, то-1ько что вернувшиеся из а рмии, и старые деды, и сироты-подростки, все вместе. В одной \n1-:омнате сразу занималось два класса, спинами друг к другу. Не хватаJЮ помещений. \nВ двадцать седьмом году Аалы окончил САКУ. Поехал в Пишпек. \nБыл заместителем секретаря Чуйского кантонного отдела народного обр азования. Потом работал в газете «Кзыл Киргизстан». И все время печатал стихи. Десять лет спустя он был уже н ародной знаменитостью. \nПодлецы обычно сильнее честных людей, потому что честные люди поступают с подлецами, как с честными людьми, а подлецы - с честными людьми. как с подлецами. Белинский повторил эгу мысль дважды:"}
{"text": "в письмах Боткину и Герцену. \nТокомбаева оклеветали. \nПереводы стихов - труднейшее мастерство. Особенно выигрывают при переводе поэты второстепенные: случается, что истинную жизнь таким стихам дает переводчик. \nНо поэты ориги нальные, с собственн ым голосом обычно проигрывают. Их своеобразие стирается в потоке переводчиков. Лишь отдельные строки, лишь уцелевшие блестки выдают их одаренность. \nУтверждаю: хотя на русском языке у Током баева вышло несколько книг, они не дают и отдаленного представления о его таланте. \nВ 1 939 году Током баев был выпущен. \nВ конце сороковых годов Токомбаев почувствовал, что над ним вновь нависла угроза. Внезапно для всех он уехал в Москву учиться в Л итературном институте. \nСидел зрелый киргизский писатель, сорока с лишним лет, на студенческой скамье среди молодежи Не терял даром времени, учился, читал, много писал. А сокурсники посмеивались за его спиной, толком не понимая, что вдруг толкнуло за парту зрелого. уважаемого поэта. \nЯ Токомбаева долго не знал в лицо - не приходилось встречаться. \nИ все же однажды и за глаза он произвел на меня неотрази мое впечатJ1ение. Было это, когда он уже вернулся из Москвы на Тянь-Шань. \nИюнь 1 952 года . Чис.1а не помню Самый день не забыть никогда. \nБыло это в поселке Буденный, в верховьях Таласа. \n\n76 \nВИКТОРВИТКОВИЧ \n\nКак белые шатры, надо мной - вершины Таласского хребта. Орел"}
{"text": "н небе так высоко, что кажется жаворонком. В стороне воюет с камнями река: Вечереет. От та бунов, рассыпавшихся по склону гор, то и дело отделяются всадники, скачут к сельсовету и, узнав, что ожидаемых новостей еще не1 , уезжают обратно. \nВозле сельсовета прогуливалось и сидело много .rrюдей: седобородые старики в куньих шапках, трактористы в промасленных спецовках, табунщики в длинных кемента ях, участники археологической экспедиции, учитель школы, местнь1е ветеринары, зоотехники. Собрало всех сюда, поближе к телефону, событие исключитепьное. \nВ тот день во Фрунзе завершала работу научная конференция по эпосу «Манас». Решалась судьба киргизского эrioca : признают ли его народным или, наоборот, объявят антинародным. \nСестра одного из зоотехников обещала из Таласа позвонить, как только конференция окончится. И вот все ждут. \n- Какая дичь! - наверно, воскпикнет читатеJ1ь.- Как может быть антинародным эпос - произведение, созданное самим народом в тече1ше веков? ! \nЕще бы н е дичь! Но, к сожаленvю, для беспокойства з а «Манас» \n11мелись серьезные основания. \nНезадолго до того в Азербайджане некоторые критики объявили антинародным эпос «Деде-Коркуд». Это мероприятие, мягко говоря, не было отмечено печатью мудрости. Однако и в некоторых других респубJ1 иках тотчас нашлись усердные люди, которые с подозрительностью начали копаться в своих народных эпосах: «Дырявый рот от дырявого рта не отстает». \nПодвергли разгрому бурято-монгольский эпос. Объявили антинародным узбекский «Алпамыш». Нашлись и в Киргизии J1Юдн, которые набросил ись на «Манас». \n«Слово хорошего человека способно расплавить камень, плохого - сгноить траву». К чести киргизской интеллигенции надо сказать, что у \n«Манаса» нашлись и защитники. И самым упорным, самым стойким защитником, готовым, несмотря на все пережитые беды, сложить голову за «Манас», был Аалы Токомбаев."}
{"text": "Трудно найти киргиза, который не смог бы прочесть наизусть отрывок из «Манаса». И буквально все знают пословицы, поговорки, бытовые песни из этого эпоса. Но Чrобы испогшить весь «Манас» - четыреста тысяч стихотворных строк,- нужно около шести месяцев. Если его издать uеликом, выйдет примерно двадцать объемистых томов. \nВ Кочкорской долине есть м авзолей сорока «чоро» - сорока богатырей «Манаса», каждый из которых был чем-нибудь знаменит: один - искусный полководец, второй славился красноречием, третий разгадывал секреты врагов, четвертый - такой зоркий разведчик, что даже в темноте в идел следы лисы, пятый - мастер-кузнец, шестой - гадальщик, седьмой - певец, который одно убранство юрты мог, не повторяясь, воспевать полдня, и т. д. \nИ вот враги «Манаса» опять подняли гои1овы. И опять встали на его -защиту сорок новых чоро - сорок богатырей. И одни м из них стал \nАлыке - Аалы Токомбаев. \nЧетыре месяца на страницах газет шла дискуссия о «Манасе». Наконеu, чтобы подвести итоги, в столице Киргизии созвали научную конференцию. В тот день мы собрались на родиНЕ. «Манаса», в Таласской долине, возле телефона в Буденном. Звонка из района все не было и не было: как видно, ₟юнференция по «Манасу» затянулась во Фрунзе допоздна."}
{"text": "ДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ \n77 \n\nВ костер у дороги кто-нибудь в ремя от rремени подбрасыва 1 сучья, они начинали трещать, и высоко взлетал острыИ язык пла мени . В опустившейся ночной темноте у крыльца сепьсовета вспыхивали и гасли \n1.;расноватые огоньки папирос, освещая обветренные лица\". \nТолько поздно ночью сообщили: эпос «Манас», хоть и с оговорками, все же в оснонном (в основном! ) признан народным. Каким торжеством свети\"1ись глаза собравшихся ! «Манас» защищен ! \nДесятки всадников поскака\"11и в ночь к табунам сообщить эту весть. А какой-то седобородый а ксакал, вставая от костра, сказаJ1 : \n- Если ложь выдашь з а правду, правда уйдет своей дорогой. \n\n29 апреля. \nТашкент. \n\nКто-то, не помню кто, сказал: «Жизнь странней вымысла»,- чем дапьше, тем в моей поездке все странней. \nЕще вчера прошел смутный слух: что-то случилось на Зеравшане, какая-то катастрофа\". Никто ничего толком не знал. Это ощущение, что где-то что-то случилось, не покидало меня все утро. \nПодумал: пойти, что ли, в редакцию «Правды Востока»? Там наверняка знают. Пошел. Почему-то мелькнула мысль: Рацек - вот кто рассказал бы о катастрофе на Зеравшане. Что касается гор и рек - он нее знает точно. \nПравда, Рацека я никогда в глаза не видел. Не сводила судьба. \nОн - известный среднеазиатский географ, альпинист и литератор. \nЗа открытие пика Победы ( второй вершины СССР) был в свое время награжден медалью Семенова-Тян-Шанского. Читать его статьи · одно удовольствие: всегда точно, всегда собственные наблюдения. Не видал его, не знаю. Но общих знакомых тьма. \nПеред отъездом Николай Николаевич Михайлов (тот самый, чьи книги-путешествия известны почти каждому) позвонил мне - зна,ТJ, что собираю м атериалы о Федченко,- и сказал: \n- Может вам пригодиться. Был у меня Рацек. Рассказал: недавно"}
{"text": "r : районе Иска ндер-Куля нашел он скалу, на которой расписался Федченко в дни Искандер-Кульской экспедиции 1 870 года. \nСкаJ1 а с н адписью была мне вроде ни к чему. Я поблагодарил Николая Николаевича за внимание. И тут же п ро это забыл. Вспомни.1 о нем теперь. Оказалось: в этой поездке у меня все к чему. )I(дете, что \n\nн редакции встретил Рацека? Нет, все куда странней. \nДошагал до «Правды Востока». Но голод давал о себе знать, и я , ын:сто того чтобы войти в редакцию; подошел к стоянке такси. Очередь небольшая. Решил: сперва съезжу-ка пообедаю в аэропорт. По крайней мере там быстро подадут! \nСажусь в такси. Оклик: \n- Куда едете? \nКакой-то военный с рюкзаком защитного цвета. \n- В аэропорт,- говорю. \n- Прихватите меня. \nЯ кивнул. Поехали вместе. Военный - невысо1шй, худощавый, неопределенноrо возраста - обернулся ко мне. \n- Понимаете, опаздываю на самолет,- говорит.- В Самарканд \n\nлечу\". \nЯ обрадоваJiся: \n- Не слышали, что там с Зеравшаном стряслось? Что за ката⃍ строфа? \n\n78 \nВИКТОРВИТКОВИЧ"}
{"text": "- Туда и лечу ... - И он рассказал. \nВчера по неизвестной причине на Зеравшан обрушился гигантский оползень. В горах, выше Пенджикента. И перегородил русло реки. Ну, r1росто повторение сарезской катастрофы. С той р азницей только, что водьr в Зеравшане во много раз больше. Быстро поднимается за запрудой. И если прорвет, промоет запруду - вода ринется всей массой на \nП енджикент и Самарканд. Это грозит самому существованию Самарканда. \n- А вы зачем туда? \n- Да так ... - неопределенно сказал военный.- Наша помощь может понадобиться ... \nНа том разговор и кончился. \nС уважением поглядел на его форму. Вспомнил земле грясение в \nАшхабаде. Туда прежде всего были посланы на самолетах воинские части: оказать людям помощь, отрыть засыпанных заживо ... \nЗахотелось и мне сесть в само\"1ет и лететь туда. Главное, из Ташкента собир аюсь ехать-то как раз в Самарканд - правда, только через три дня: нельзя Арипа лишать праздника. \nПообедал под рокот и гул самолетов. \nПодхожу к очереди на такси перед аэропортом. Гляжу - ыой военный с рюкзаком как раз садится в машину. Теперь я окликаю: \n- Прихватите меня! \nУсмехнулся. Открывает дверцу. Едем. \nОтвечает, не дожидаясь вопроса : \n- Самолет отменили. Полечу завтра на заре ... \nСлово за слово ... Оказалось - альпинист. И географ! Я удивился: \n- Географ в военной форме? Вот не знал, что, и сейчас есть такие? \nДумал: бывали только во времена Федченко и П ржевальского. Да и \nФедченко ... \nИ р ассказал ему, как Федченко появился при дворе кокандского хана Худояр а в обычном костюме и с белой панамкой на голове. А его переводчик - в форме русского офицера. Хан был обескуражен: кто главный? \nСпутник мой р ассмеялся и спросил: \n- А вы кто, историк? \n- Да нет ... - неопределенно сказал я. \nОн остановил м а шину - доехал,- п ротянул деньги таксисту и на прощанье сказал: \n- Я был недавно в районе И скандер-Куля. Видел там на скале надпись, которую сделал Федченко в 1 870 году! - Помахал мне рукой и быстрыми шагами ушел. \nТак это Рацек! Свела все-таки нас судьба. Хоть и не познакоi\\шлз."}
{"text": "Так это Рацек! Свела все-таки нас судьба. Хоть и не познакоi\\шлз. \nНельзя же считать знакомством несколько фраз, сказанных мимоходо℈v1 в такси. Но информ ацию о катастрофе на Зеравшане получил из первых рук - тех самых, о которых мечтал."}
{"text": "30 апреля. \nТашкент. \n\nСегодня целым день у Козловских. \nЛюблю их дом. Люблю зверей ... \nФунтика - рыжего с белым,- радостным визгом встречающего у калитки и, пока дойду до крыльца, обегающего по саду несколько стремительных кругов, чтобы выразить волнение по случаю моего прибытия. \nМногочисленных котов, которым все дозволено. \n\nДОРО ГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ \n79"}
{"text": "Журавля Гоппи, египтянина, совершенно ручного. Летел он в журавлином косяке. Кто-то выстрелил. Журавль упал в сад Козловских. Алек-. сей его выходил. Научился и сам курлыкать по-журавлиному. Вот и бродят вдвоем по саду, разговаривают. Иногда Гоппи показывает Алексею свои птичьи танцы. И оба счастливы. \nСадык, садовник и цветовод, давний друг семьи Козловских, утверждает, что журавль в доме - примета счастья. \nОгромное урюковое дерево осеняет вход, в арыках воркует вода: \nСадык разделал сад Алексея в чисто узбекском вкусе. В глубине - купы персиковых и вишневых деревцев, кусты гранатов и цветущей японской айвы. В стороне - полу арка виноградника с красноватыми листьями. \nУже расцвела сирень. Весь в бутонах жасмин. У lI.альнего забора - р ядок высочайших пирамидальных тополей, посаженных руками Алексея. На них поют дрозды и иволги. А посреди садика, над водоемом, от которого в жаркие дни веет прохладой, плакучее таловое дерево свесило зелен ые плети ветвей. \nВ тридцать первом году Алексей окончил Московскую консерваторию по классу Н. Я. Мясковского. Станиславский просил рекомендовать ему способного молодого дирижера «без рутины». Рекомендовали Алексея: музыку пишет с шести лет. « Героическая увертюра», исполненная при выпуске из консерватории, пленила всех свежестью. \nКогда Алексей вышел первый раз за пульт на спектакль, Станиславский сказал: \n- У вас некоторая скованность в руках. Но я вам р азвяжу ее сейчас. Выходя на сцену, поправляйте себе запонку. \nЭтот жест с тех пор - на всю жизнь. \nБлестящий взлет музыканта. Дирижер у Станиславского. И успех первых собственных сочинений. На беду! \nПриехал с гастролями из С ША В ильямсон - гла вный дирижер Вестминстерского хора. Попросил показать ему партитуры хоров советских композиторов. Из сотен хоров выбрал «Сюиту для хора а-капелла» Козловского. И увез исполнить в Америке. \nПотом, по просьбе Вильямсона, Алексей отослал ему второй хор. \nИ хотя все делалось через Союз композиторов, ему пришлось уехать в Ташкент."}
{"text": "И хотя все делалось через Союз композиторов, ему пришлось уехать в Ташкент. \nВ тридцать шестом году вслед за ним в Ташкент переслали и п исьмо \nВ ильямсона. Он писал, что показал хоры Алексея Леопольду Стоковскому: «Они очень понравились ему. И он сказал, что в следующем сезоне исполнит любое в аше произведение». \nН икакого произведения Стоковскому Алексей, разумеется, уже не послал. А следующего сезона у Алексея тоже не было. \nНо была (и есть) у Алексея черта, которая помог.'Iа ему себя сохранить. \nОкеш Тюлебердиев, председатель одного из иссык-кульских колхозов, как-то при мне сказал: \n- Н адо любить все краски, а не говорить: «Выношу один только черный цвет!» \nУж если кто любит все краски - так это Алексей. И краски жизни, и краски искусства. Страстный поклонник Дебюсси, он в особенности ценит в музыке именно краски, колорит. Сразу же с увлечением он окунулся в краски узбекского народного мелоса. \nКогда Рабиндранат Тагор впервые услышал европейское пение, оно показалось ему странным подражанием пению птиц. Когда Николай Каразин впервые услышал узбекскую песню, он решил, что оплакивают покойника."}
{"text": "Теперь, если не считать безнаде;.1шо тугоухих .1юдеii, трудно найт11 в Средней Азии русского или узбека, которые не отыскалн бы взаимно в музыке друг друга красот, способных гJJубоко растрогать человека, вдохновить и зажечь стремJrением к веJrикому. \nДве совсем разные и ( это было убеждение⃎⃏ ⃐rногих) неслиянные \n⃐⃑узыкальные культуры встретились, оплодотворив друг друга. Больше других для этого сделаJL Алексей Козловский. Вот почему теперь он -\n1rародный артист Узбекской республики. \nКогда Джавахарлал Неру п риехал в Ташr<ент, на конuерте в его честь была испо.1нена «Индийская сюита» Алексе51 Козловского. \nНадо сказать, что в Индии, как и почти всюду на зарубежном Восто⃒ ке, ⃓rежду своей народной музыкой и европейской до сих пор пропасть. \nЗа века владычества англичане не суме.1и перебросить через нее мост. \nИ Неру был так взвол нован, так поражен, услышав в европейском оркестре свою родную музыку, не потерявшую наuионального колорита, приобретшую новые краски, оста ваясь в то же время глубоко индийской:, что тут же на конuерте попросил пода рить ему «манускрипт с нотами». \nНевысокий, плотный, стремитеJrьный, всегда весь вз111етенный, шут·' кой отвечающий на шутку - таков Алексей. Удивительная память: цити• рует наизусть целыми страниuам и Гоголн и Толстого, Пушкина и П астер· нака. Великолепное чувство истории: знает композиторов прошлого, буд· то близких друзей. \nСпросите его: «Как написан Шопеном такой-то этюд? Когда и при каких обстоятельствах Лист создал такую-то вещь?» Расскажет так, что возникнет живая картина: где и когда написано, среди какой природы, среди каких людей. как одетых, в како₝1 драматическом повороте жизн⃔r, ка кие вокруг были разговоры, восклиuания ... Не ответ, а целая истори· ческая новелла! \nОднажды Алексей сыграл при мне в филармонии Баха и Генделя, р ассадив оркестр, как во времена Баха: дирижер лицом к публике. Это был единственный в своем роде концерт. О нем долго потом ходили раз· говоры. Отзвуки слышал я спустя несколько месяцев и в Москве."}
{"text": "Дирижерское искусство Алексея восхищает пианистов и скрипачей. приезжающих с конuертами в Ташкент. Недавно Алексей получил письмо из П арижа от Жаклин Эймар: опять же восторги по поводу совместных концертов и сожаJ1ения, что встречи были так i{ратк11. \nИ о композиторском даровании Алексея тоже ходят легенды: легенды - потому что в России, кроме музыкантов, мало кто знает его музы· ку, ее знают хорошо .пишь в Средней Азии. \nЛичная почти детская незащищенность художника, инстинктивно сторонящегося всех обид и уколов, которые закрывают доступ в сердце самым тонким, самым глубоким и трепетным ощущениям жиз ни, какие одни только и дают жизнь истинному искусству,- вот причина того, что он пал еu о палец не ударяет, чтобы как-то «пристроить» свое произведение. \nДаже из Японии от какого-то человека пришло письi'vIО с восхищенными возгласами и сожалениеℇ\\!, что в его фонотеке нет еще каких-либо записей музыки Козловского. П росил Алексея прислать другие пластинки. Могу лишь rюсочувствовать этому японuу. Сам мечтаю иметь их в своем музыкальном шкафу. Но их нет. За писаны только две небольшие симфонические поэмы: «Танавар» и <{По прочтении Айни». \nСмешно сказать: после того как Неру увез к себе домой «Индийскую сюиту» Алексея , вскоре ташкентцы усл ышали ее по радио, сыгранную"}
{"text": "в Бомбее; таы, говорят, выпущена и пл аспrrша. Нсужетr надо в И ндию человеку поехать, чтобы ее приобрести?! \n\nДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ \n\n1 мая. \nТашкент. \n\n81 \n\nСунулся с утра в праздничную толпу. Люди несут в руках нарциссы, маки, ветки жасмина, садовые тюльпаны всех тонов и оттенков. Вспомнилась одна первомайская история. \nВепикая Отечественная война . Группа узбекских писателей и актеров поехала с подарками узбекского народа на фронт. \nНа передовой давали праздничный концерт. Выступали на и⃀шрови-· зирова нной сцене: у пятитонного грузовика откинули борта, грузовик задрапировали и сверху накрыли ковром. \nПоэты читали стихи. Артисты плясали и пели. А в первом ряду сиде.1 командир и чему-то все время усмехался. \nП осле концерта поэт Гафур Гулям подошел и спросил: \n- Что вас смешило? \nКомандир возьми да и откинь драпировку с грузовика. Оказалосьборта подперты мЕнами. Плясали на м инах! Артистам стало не по себе. \nА командир п ротянул им мелок: \n- Распишитесь на минах! От вашего имени пошлем в «подарок» фашистам. \nВ тот же Первомэй Гафур Гулям беседовал с плеН1-1Ыi\\I гитлеровским офицером. Вот запись, сделанная тогда же, по свежему следу: \nГ. Г у л я м. Что заставило вас поднять против нас оружие? \nО ф и ц е р. Меня мобилизовали и отправили на фронт. \nГ. Г у л я м. А как далеко вы думали пройти в глубь нашей страны? \nО ф и ц е р. До тех пор, п_ока командование не приказало бы наr11 оста навиться. \nГ. Г у л я м. Вот я узбек\". Вы знаете такую республику, такую страну - ⃕'збекистан? \nО ф и ц е р . Нет, не слыхал. \nГ. Г у л я м. Ну, а Туркестан? Про Туркестан ... про такую страну вы слыха ли? \nО ф и ц е р. Это где турки живут? \nГ. Г у Jl я м . Нет, зачем же гурки ... Это гораздо восточнее ... \nО ф и ц е р. Нет, не слыхал. \nГ. Г у л я м. Ну, хорошо, а про Баку вы CJlЫX aшr, знаете? \nО ф и ц е р. \nЗнаю."}
{"text": "· Г. \nГ у л я м. И про Индию знаете? \nО ф и ц е р. \nЗнаю. \nГ. Г у л я м. Как вы ду:'<1аете: между Баку и Индией есть какоенибудь пространство? \nО ф и ц е 1р. \nВероятно, есть. \nГ. Г у л я м. Ну вот как раз на этом простр анстве и находится Узбекистан - республика, в которой я роди,1ся и вырос. Что же, вы думали захватить и нашу республику, добраться до нас? \nО ф и ц е р. Если бы приказало командование. \nГ. Г у л я м. А что бы вы тогда сде.1али с нами, с нашими семьями? \nО ф и ц е р. То, что приказало бы командование. \nГ. Г у л я м. Вы завоевали Бельгию, Голландию, другие страны. \nСкажите, вам присылают оттуда по восемьдесят вагонов подар ков, как привезли м ы на фронт? \nО ф и 11 е р. Если бы приказало командование, привезли бы. \nГ. Г у л я ⃖!. И с такими ослами они надеются выиграть войну? ! \n(Плюнул и ушел.) \n\n6 ⃗новый мир» № 10 \n\n82 \nВИКТОР ВИТКОВИЧ \n\nИ еще отступлю на двадцать с лишним лет назад. \nМне попалось однажды в архивах старое заявление. Его энергия и поэзия пленили меня: \n\n« 1 мая 1 9 1 9 \nРСФСР \n\nЗ а я в .'I е н и е \n\nОт кр-ца 251 этапа \nТита Семочкина \n\nЯ кр-ц просился у свово комиссара добровольцем на туркестанский фронт. Но комиссар меня не отпустил. \nИ я к вам обращаюсь р абоче-крестьянская инспекция, что можно или нет идти добровольцем. Я на фронте знаю, за что погибну, за свободную грамоту всех народов. А здесь в этапе погибаю от одних вшей и скуки. \nА н а фронте, на туркестанском степей раздольи, весело будет идти против жужжания пуль. Вся моя отрада винтовка и граната. И буду и буду биться до тех пор, пока расплавится моя винтовка или свалится головка. \nКр-ц Семочкин Тит»."}
{"text": "И надпись на письме, сложенном треугольником: «Прошу товарища почтальона, как родного брата, передать в р абоче-крестьянскую инспекцию». \nРомантическое было время. На первомайских демонстрациях в \nТашкенте еще в начале Д;вадцатых годов на транспарантах, что несли высоко над головами, можно было прочесть такие слова: «У м астера в руках и снег горит!» или: «Правда светлее солнца». Первомайские лозунги были творчеством м асс. \nСоветские воины, безвестные Титы Семочкины, с первого дня революции знали, за что сражались. Н а Туркестанском фронте «за свободную грамоту всех народов». \nИ вот плоды их жизни: спустя два десятилетия Гафур Гулям, образованный узбек, академик, беседует с гитлеровским офицером; а тот не имеет понятия о стране, в которую пришел с огнем и мечом, и даже не знает, за что сражается. Ему вполне достаточно, что об этом знает командование. \nКак не вспомнить, не сопоставить этого в Первомай? \nНа улице Карла Маркса то и дело задерживался возле витрин магазинов: выставлены проекты зданий - тех, что будут воздвигнуты в \nТашкенте в ближайшие годы. \nКак видно, и здесь кончилась та полоса безвременья, когда строи­\n.1и одинаковые, будто сложенные из детских кубиков дома ташкентских \nЧеремушек - Чиланзара. \nЗа последние годы советские архитекторы в Средней Азии подар ил и людям немало оригинальных идей. \nВо Фрунзе строится полиграфкомбинат. На его крыше спроекти1рован небольшой бассейн, чтобы предохранить здание - работающих в нем людей - от лучей солнца сверху. Заодно на крыше можно будет и искупаться. А такая идея? Во время последнего ашхабадского землетрясения, уничтожившего город, среди немногих зданий уцелел подвесной элеватор. И архитекторам пришла мысль спроектировать подвесной дом. \nТрехэтажный дом-маятник в Ашхабаде уже воздвигнут. На вид он, как другие. Жильцы живут, не ощущая разницы с прочими домами. \nХотя квартиры их и построены на гигантских качелях. Остроумная защита от землетр ясений. \n\nДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ \n83"}
{"text": "ДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ \n83 \n\nВспомнил и одну неосуществленную идею. Придумал ее не архитектор, а старый ашхабадец, бывший директор студии «Турк•менфильм» \nН. Ф. Бондаренко. \nВосстанавл ивал киностудию после землетрясения. Н адо было чтото срочно решать с павильоном, пока отстроят новый. \nПридумал! В Ашхабаде почти круглый год светит солнце. Есть ли на всем белом свете более мощный осветительный прибор? А что, если взять старый паровозный круг, поставить во два⃛ре студии, установить на нем съемочную площадку, разделенную вертикальной стеной. К стене пристраивать декорации. И вращать их с помощью часового механизма за солнцем, чтобы угол освещения сохранялся ... \nПриглядел и старый паровозный КJруг на станции Кызыл-Арват - уже никому не нужный, зараставший травой. Но осуществить затею не удалось. К сожалению, частенько еще у нас тратят & сотни раз больше денег. чем надо, лишь бы сделать, «как у всех». \nЛютер Бербанк писал : «Окаменевшее знание является для мира бременем, к какой бы области духовной деятельности оно ни относи­\n.1ось. Я охотно променяю целый вагон традиций на новую идею. Можно проследить прогресс человека в течение столетий по творческим мыслям, не связанным традициями людей». \nЕсли бы не так длинно, можно бы эти слова - тоже на транспарант. \nЛюблю Первомай. В праздник хочется, чтобы было одно веселье, чтоб не омрачало ничто. Впрочем, нынче праздник омрачен событиями на Зеравшане. Оттуда все более тревожные вести. Двинули в горы людей, технику ... Сооружают отводный канал. Хотят мягко спустить быстро поднимающееся, нависшее в горах озеро, прежде чем оно обрушится на Самарканд. Сегодня Зеравшан у всех на устах ... \n\n3 мая. \nСамарканд."}
{"text": "3 мая. \nСамарканд. \n\nКогда въезжаю в Самарканд, меня всегда охватывает волнение. \nЕсли бы было принято снимать обувь при въезде в этот город, древнейший, существующий «со времен неведения», я бы тотчас разулся и пошел через весь Сама рканд босиком. \nДо сих пор, бывало, обоснуюсь в гостинице и уж потом иду на прогулку к памятникам седой старины. Но сегодня с налету очутился в Сам арканде Тимура. \nДело в том, что в м ашине сидела племянница Арипа - студентка сама ркандского медицинского института. И нам надо было сперва заrзсзти ее rз общежитие. А общежитие недалеко от Биби-ханым - соборной :v1ечети Тимур а. \nМеня пробрала дрожь, когда увидел вблизи знакомые очертания колоссальных арочных колонн, возвышающихся над городом. И чудо:>⃘ держащуюся, всю в просветах ча-сть свода мечети. \nИ остатки шестигра нных, необыкновенных по росписи минаретов. \nИ покрывающую само здание мозаику гранатового цвета, чередующуюся с терракотой и с белыми и синими письмена ми. \nСтоит лишь прищуриться, дор исовать в воображении все здание, нес:v⃚отря на величину, легкое и соразмер ное,- и тебя охватывает чувство пол нозвучной красоты. \nНад главным входом по повелению Тимура было ⃙1ачертано: \n«Мир - час, а потому вооружайтесь терпением». Время не пощадило этих слов: рухнули вместе с аркой. Одн ако для меня они и сейчас там: пр ищурюсь - и там ! \n\n6* \n\nS4 \nВИКТОР. ВИТКОВИЧ"}
{"text": "Но я не ·рассказал еще, откуда взялась племянница Арина ... \nСпозаранок у калитки Козловских раздался зна·комый сигнал. Вышел с вещами. Гляхсу - в машине на заднем сиденье строго причесан ­ ная девушка. \nАрип представи.1 : \n- Мш<су'<₭а. Племянница. Приезжала домой на праздник. Учится в Сама рканде на доктора. Подумал: все равно по пути, и\". \nВыкатились за го;род под дождем, по залитой .лужами разбитой дороге, обрызгивая встречные машины, приостанавливаясь перед колдобинами. Идущие в Ташкент грузовики и автобусы в свою очередь окатывали нас так, что по лобовому стеклу то и дело стекала пенная мутная волна. \nДомчались до Янгиюля. Дождь перестал. Перед тем как свернуть на главную улицу города, А:рип остановил машину и .вымыл: ему хотелось перед Усманом-ака блеснуть чистотой.\" \nДело в том, что я решил заехать к Усману Юсупову, тому, который при Сталине м ного лет был в Узбекистане сек•ретарем ЦК. Теперь он директор агропромышленного комбината «Хал·кабад». \nМне было интересно посмотреть, как человек, привыкший вл аствовать, как он чувствует себя, как ведет и что думает, вынужденный заниматься обычными хозяйственными делами. Сохранил о не₮·1 самые лучшие воспоминания. Знаю, что и в народе об Усмане-ака хорошая память. Об этом, кстати говоря, свидетельствует и п1риставка «ака» - в буквальном переводе «старший брат». Такой приставкой к имени узбеки пользуются, когда хотят подчеркнуть уважение и вместе с тем близость. \nЧеловек он был властный, однако горячий и убежденный в том, что делает для своего народа историческое дело, поднимая его к вершинам цивилизации. Жизнь своего народа Юсупов знал отлично. \nЯ познакомился с Юсуповым давно\". Но сперва расскажу, как встретились сегодня. Едем\". В Я нгиюле возле универ мага А1рип внезапно остановил м ашину, Максума вышла, поехали дальше. Я удивился. \nКротко мигая, Арип сказал: \n- Будет ждать нас тут\". \nПонял : не хочет осложнять присутствием пле'.<rянницы встречу с \nЮсуповы м. \nНо поче'.1у не взять ее с собой?!"}
{"text": "Понял : не хочет осложнять присутствием пле'.<rянницы встречу с \nЮсуповы м. \nНо поче'.1у не взять ее с собой?! \n- Ей надо в '.Iагазин. Очень надо,- говорил он неуверенным голосом. \nИ мы свернул и 1 \\ мостику через речку Курl\\ульдюк, чтобы ехать в управ\"1ение «Халкабада ». \nВозле ряда чайхан, среJ.и луж и грязи разъезжаемся с :;1ашиной \n«Г АЗ-69». Смотрю: за рулем «ГАЗ а» - Юсупов! Едет один. Разъехались, окликать поздно\". Поворачиваем за ни:;r и пристраиваемся в хвост. Обгонять и останавливать неудобно - невежливо. Плете:\\1ся сзади по янгиюльско℆;! улице. Едет медJ1енно, по-стариковски, аккуратно объезжая .лужи и выбоины на дороге. Притормозит перед ними - и опять дальше\". Так ходят старые люди. Подъехал к большим воротам. Сигналит. Ворота неспешно распахиваются. Въезжает. \nВыскакиваю из машины. Догоняю. Уже вижу его л ицо. Вопросительная полуулыбка. Узна,1. Здороваемся. И он знакомым жестом - как тогда, когда бы.:1 секретаре:v,1 ЦК,- полуобнимая, подталкивает к дверям дом ика. Проходим. Что-то вроде складской конторы. Рассказываю, зачем пр иехал в Узбекистан. Слушает внимательно, из-под прищура поблес-кивая ₯1олоды:v1и глазами: когда сидит та к близко, каже гся, совсем не постарел."}
{"text": "ДОРОГИ, ВСТРЕЧƜ РАССКАЗЫ \n85 \n\nВыслушал. Кивнул. Оставил меня на несколько минут: со двора долетели обрывки его слов о каких-то запасных частях к тракторам ... Потом сел к ню1 в «волгу» на хозяйское место - рядом с Ари пом. \nВыехали за окраину Янгиюля и очень скоро углубились в цветущие, совсем молоденькие сады. Показывая пальцем направо и налево, Юсупов называл астрономические цифры высаженных и принявших,ся гранатов, виноградных лоз, персиков, сл ив, яблонь, абрикос:ов, инжира. Раза два оста навл ивал маши·ну поглядеть, как р аботают тракторы. \nЕго чуть тронутое оспинами лицо все еще полно энергии. \nКилометров пять проехали \n;v1олоденькиии сада:vш и виноградника:\\1и. Среди туч выглянуло со,1нышко. Юсупов останавл ивает ;v1ашину"}
{"text": "в тени деревьев у полевого стана. где стоят столы и скамьи - огроиные, р ас₺считанные на «сколько усядется». Над стола:v1и - зеленый шатер чинара. Сквозь весеннюю листву виднеется голубизна широкой Бозсу, за ней сеJ1ения и поля ... \nВтроем (Ар ип третий) уселись на ска мью. \n- Чинар этот я посадил два.·щать лет назад\".- начал Юсупов. \nНо чтобы рассказ его был ясен, сперва кое-что расс1<ажу об Ус-:v'!ане-ака . \n... Осень сорок второго года. То,1ько что окончили ф иль:v «Насреддин в Бухаре», по сценарию, написан ному Леней Соловьевы м и мной. \nЮсупов остался доволен. \nНаутро после просмотра возле моей четырехметровой ко:-.шаты-парадной остановилась :vашина. За мной, к Юсупову! В пр иемной встречаю поэта Гафура Гуляма и Б. А. Арапова - композитора-ленинградца, зна\"1и друг друга, писал музыку к нашему «Насреддину». Он знакоыит м еня с Э. О. Капланом - оперньа1 режиссеро:vт, тоже ленинградце:v1. \nВсех привезли совершенно так же, как меня. Заче:vт? Н икто не знает. В приемной - военные, партработники, директора предприятий, ученые. Входят, выходят ... Наконец вызывают нас четверых. \nЮсупов встает из-за стола, здоровается. Говорит: \n- Простите, что задержал. Поедете в Янгиюль. Создадите музыка.!Jьную ко:v1едию о Ходже Насреддине.- (Ко мне) - Ты напишешь либретто! - (К \nГ. Гуляму) - Ты переведешь на узбекский язык! -\n( К Ара пову) - Ты напишешь ₷1узыку! - ( К Ка плану) - Ты поставишь! \nБудете делать все сразу. Даем ва :v1 комнаты в Янгиюле. Специальный паек. Кто еще нужен - скажете, привезем ! Простите: меня ждут. В Янгиюле поговори :v1 . До свиданья ! \nОпо\\₹ниться не успели, как очутились в Янгиюле. «Что же, время военное»,- р ассуди\"1и. И принялись за работу. \nДо этого много слышал об Усмане-ака - изустно, от людей, р а ботавших с ни:-.1. Знал: народные стр·ойки Узбекистана - его за:-.1ысел \n(хотя об это₸r нигде никогда прямо сказано не было) ."}
{"text": "(хотя об это₸r нигде никогда прямо сказано не было) . \nПостроить Большой Ферганский канал значило не только придумать по тому времени необыкновенные, поражающие вооб;ражение формы этой великой стройки, но и написать ее самою жизнью: суметь зажечь этой идеей десятки тысяч дехка н; послать на трассу канала инженеров-ирригаторов против их воли (привыкшие к своиУI техн ическим норма\\!, они не верили в эту затею) ; отправить туда лучших чайханщиков республики с их самоварами; лучших музыкантов, певuов, танцоров, театральные коллективы, чтобы превратить работу в грандиозный праздник; суметь подчинить все своему вдохновенному замыслу! \nДля такого необходюлы были смелость и темпера;.,тент, а главное - у\\1ение говорить с народом понятны м ему языком, у:.1ение затронуть тайные струны сердца. Словом, это был настоящий творческий акт."}
{"text": "«Сильным ударом и шерстяной кол в землю загонишь». Так грубовато, но точно сказал мне один ташкентский узбек об Усмане-ака, когда в республиках Средней Азии принимали заводы, эвакуируемые из прифронтовой полосы. \nВ · других республиках принимали \n«сколько можно разместить», иными СJ1овами - негусто. \nУсман-ака принимал все. Слышал о нем в ту пору еще и такую фразу: «Вот человек, который не прячется за «нет»!» \nЧтобы пустить заводы, необходима была энергия тут же, сейчас же - много энергии ! И в Ташкенте решили воздвигнуть - тоже методом народных строек, юсуповским методом - первые гидростанции \nБозсуйского каскада. \nКогда сверкает молния, все думают об одном и том же. Весь город вышел строить Северный ташкентский канал и первые ГЭС на нем. \nКаждое предприятие взялось вырыть определенный участок канала. \nВдоль тра1ссы запылали костры. Десятки тысяч горожан, лепясь на обрывах над головами друг у друга, начали лопатами и кетменями врезываться в землю. \nБыл свой участок и у киностудии. Наша группа «Насреддин в Бухаре» в дни, свободные от съемок, тоже работала кетменями и относила землю в сторону в заплечных деревянных носилках. Я работал в паре с \nЛьвом Н аумовичем Свердлиным : у нас была одна лопата и одни носилки на двоих. \nНесколько лет спустя, когда беседовал с Юсуповым, собирая материалы для книги об Узбекистане, он так мне рассказывал об этих годах: \n- ... Пустили заводы. И тут же стали строить ФархадГЭС и свой металлургический в Беговате. Это в феодальном-то Узбекистане ... \nРассказывал, а сам (это его м анера) сидит почти вплотную, глядя в глаза, и через каждые несколько слов могучим движением руки толкает в плечо, словно р асталкивает собеседника : «Проснись! Слушай, что тебе скажу! » \n- .. .Послал людей учиться в Сибирь, в Кузнецк. А теперь - гляди, какие кадр ы ! Образованные рабочие. Образованные люди. Это и есть интернационализм. Пример для всего мира. Как думаешь? .. То-то!"}
{"text": "Меня поразила тогда его горячность и убежденность. Хотя и грубоватость, неотесанность, что ли ... Вот ведь сделал свою республику индустриальной, гордится людьми, которые так по-русски говорят, что от русских уже не отличишь. А сам - остаток того мира: и акцент, и трудное владение русской грамматикой, которое, однако, не мешает силе и яркости выражения мыслей. \nТеатр в Янгиюле, куда нас привезли, был сердечной слабостью \nУсм ана-ака. Он всегда любил Янгиюль. Здесь был дом его родителей, куда наезжал в короткие часы отдыха. Страстный любитель народной музыки, он сам создал и янгиюльский театр. Своеобразным способом. \nЕздит по республике с хозяйственными делами, усл ышит - хорошо поет или играет человек на дутаре, на бубне, тут же сажает в свою машину и - хочет, не хочет - везет в Янгиюль. \nЗдание театра было в Янгиюле. Но жили мы в получасе ходьбы, в \nТуркменсаде - гигантском великолепном фруктовом саду плодосовхоза. \nЭтот сад, кстати, входит сейчас в комбинат «Халкабад». \nЕдва Борис Александрович Арапов написал клавир первой картины, ее тут же начали репетировать. Все впряглись в работу: и режиссер, и художники, и концертмейстеры, эвакуированные из Ленинграда вместе с консерватор ией. \nПриехал однажды на репетицию Усман-ака . Пог.11ядел-поглядел - сидно, не понравилось. И спустя неско.1ько дней привез Свердлина -"}
{"text": "показать, как надо и грать: пусть поучит, поделится опыто м ! Сrютрел, сияя, в первом ряду. Не выдержал и сам полез на сцену помогать Льву \nНаумовичу. Прелестно, наивно, но вызывало усмешки. И смех и грех! \nКак-никак секретарь UIO Впрочем, все понимали: театр и ансамбль - его детище, создал, наверное, мечтая втайне и самому в свободное время заниматься искусством. \nКогда репетировался второй акт, приехал как-то Усман-ака. И говорит: \n- Через двадцать дней назначаю премьеру! \nВсе развел и руками: партитуры ни строки, да и клавир недописан ... \n- Мобилизуем еще композиторов! \nПомогут! - сказал \nЮсу пов. \nИ уехал. Как в сказке: «Мне чтоб перстень был найден, а не то ... » А что \n«не то» - объяснять не приходится! \nНаутро машина привезла композиторов Козловского и Волошинова, с ними несколько переписчиков нот. Тоже не спросили их: взяли и привезли. Усман-ака так на ноги ставил заводы: «Сами не можете в срок? \nПоможем людьми ! » \nИ вот что странно. Премьера состоялась в срок! \nСледующий раз я встретился с Усманом-ака сразу после войны - в дни, когда узбечки, встречая из армии своих сыновей, по старинному обычаю осыпали их головы сладостями и пригоршнями монет. Приехал соби рать материалы для книги об Узбекистане. И Юсупов назначил мне беседу на три часа ночи: так было принято. Почти до семи утр а с необычайной энергией рассказывал он мне (малоизвестному литератору, который авось что-нибудь да напишет! ) о перспективах развития Узбекистана . Рассказывал, ударяя рукой мне в плечо. Словом, та самая беседа. \nИ вот опять встреча. Мы с Арипом сидим на полевом стане. Небо расчистилось, лишь на горизонте лохматая гряда туч. И Усман-ака, директор комбината «Халкабад», начинает р ассказ: \n- Чинар этот я посадил двадцать лет назад."}
{"text": "- Чинар этот я посадил двадцать лет назад. \nНадеюсь, теперь-то, когда рассказал о нем, читателю станет интересно, как он живет. Ведь не так просто жить, когда по отношению к людям находишься в положении, о котором еще Ибн-Хазм писал: «Пусть простит тот, кто простит, и бранит тот, КТ·О бранит!» Нелег·ко от·мести все обиды и суметь себя сохранить. \n- Первый р аз я попал сюда лет сорок назад,- начал рассказывать \nЮсупов, сидя с нами под чинарам.- Мальчишкой еще\". Нанялся в гидрологическую партию рабочим. Тут и работали. Тогда здесь была голая степь. Руководил нами русский г идролог, опытный человек, старый туркестанец (фамилию его, жаль, не помню) . Он брал пробы земли, а я то лопатой, то кетменем рыл землю. Мы шли и всюду позади себя оставляли глубокие ямы. Что искал он, зачем все было, какие принесло результаты - не знаю: это было тогда выше моих интересов. Но один разговор запом нил ! И было это тут, где сидим. Поднял я лопату с землей, вдруг гидролог задержал мою лопату рукой и спрашивает: «Как думаешь, Усман? На этой земле может что-нибудь р асти?» - «Может,­ ответил я.- У нас в Вуадиле все растет на камнях. А тут - хорошая земля ! » \nСмотрю, гидролог повернул голову туда, к Бозсу: текла здесь же, только маленькая, в глубоком каньоне. З аметил взгляд его, спрашиваю: \n«А как поднять воду на эти поля?» - «Не знаю»,- сказал он. \nЧерез двадцать лет вспомнил я этот р азговор. Был уже на руководящей партийной работе. Встал вопрос - где строить подсобное хозяйство ЦК. Нам предлагали на выбор лучшие орошенные земли. Я сказал: \n<₰Нет! Мы сами дадим земле жизнь!» И создал подсобное хозяйство"}
{"text": "здесь - на узенькой полоске возле Бозсу. Воду подняли из глубины каналом: сделали как умели. \nА во время войны - ты знаешь - м ы построили Бозсуйский каскад. \nИ Бозсу сдеJ1алась - вот как сейчас. И опять вспомн ил тот разговор. \nИ созвал совещание специалистов. Специалисты сказали: здесь не будет расти ничего. Но я поверил не им, а одному здешнему старику. Решил доказать всем - посадил вот чинар. \nВ подсобном хозяйстве были люди, о каких в народе говорят: «Хочет и в тени посидеть, и добиться славы» - ленивые, равнодушные люди. Разговоры остались разговорами. Приехал как-то, вижу - растет мой чинар, мой безмолвный свидетель! А дело ни с места. С тех пор в сердце была, ну, что ли, заноза. Нет-нет и вспомню. А когда еще через много лет пришел день и мне стали предлагать на выбор всякие должности, попросил, чтобы назначили сюда. \nТы знаешь - я был многим. Многим занимался. Но в душе у каж ­ дого, наверно, есть свое ремесло. Здесь понял : земля - мое ремесло. \nЗемля и сады. Нашел это - нашел себя! И вот теперь, когда вспом11наю тот разговор с гидрологом, думаю: это был голос земли ... \nЮсупов говорил серьезно, просто. В том, как говорил, не было ни тени рисовки. И все же я в упор задал ему вопрос: \n- А власть? А слава? \nУсман-ака поглядел на меня с недоумением. Потом сказал задум ­ чиво: \n- Есть такие: лишь бы говорили обо мне, а там пусть сравнивают меня хоть с гнилым яблоком! Есть, есть такие ... - Внимательно взглянул на меня. Улы бнулся.- Мое сердце - в земле, и я не хочу больше ссориться со своим сердцем. \nИ стал с увлечением рассказывать, что сделал тут, что собирается сделать. Расс1<азывал опять, как тогда, севши вплотную и могучи м движением руки то и детю толкая меня в плечо. И заключил: \n- Я читаю все, что пишут об Узбекистане. Мельче событий! События-то какие! Покойный Павленко хотел написать. Да так и не написал - писал, рвал. А умер - оказалось: кое-что все-таки написано."}
{"text": "А ты ... республику знаешь ... - Пристально посмотрел на меня. Старый навык руководителя: всеnять в человека веру в себя.- Пожалуй, что и на пишешь.- Встал, показывая, что на этом беседа окон<1ена, и добавип : - Подумай, что в Средней Азии произошло. Как СJ1едует подумаешь - напишешь! \nМы yexaJI И . В Янгиюле возле универмага пrшхватили Максуму, терпели во дожидавшуюся. И через Голодную степь по:-.1чались к Самарка нду по широкоiv1у, но изрядно побитому грузовыми машинами и тракторами шоссе. Опять набежали тучи, хлынул дождь ... Решил не задерживаться в новых селениях Голодной степи : в сущности, это было бы только повторением в большем масштабе того, что видел сегодня в гостях у Усмана-ака. \nЕсли не считать Гюлистана и Янгиера - громадных новых оазисов,- шоссе идет сначала по самым голым, самым засоленным и пока еще не орошенным участкам степи. Дождь. Голо, мокро, на шоссе лужи. \nЛишь когда свернули от Янгиера на запад и проехали еще полсотни километров, степь стала оживать Появились красные точечки маков. \nИ вскоре вся степь - красная до горизонта. Среди маков пасутся отары каракульских овец. \nДжизакским ущельем среди желтых скал промчались вдоль каменистой речки Санзар, переезжая то на правый, то на левый берег. \nДень хмурый, но дождя тут, как видно, в последние дни н е было."}
{"text": "ДОРО ГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ \n89 \n\nНаша «замарашка», опять нахлебавшаяся грязи на дорогах Голодной степи, резко выделялась среди местных, чуть припорошенных пылью машин. \nОстановились возле блеснувшего под насыпью маленького болотца. \nВ ведре, сделанном из автомобильной камеры, Максума таскала воду. \nАрип мыл машину. \nПонеслись в Самарканд. \nИз-за холмов сперва показались руины Б иби-ханым. За ними - крыши города. Его кварталы и трубы поворачивал ись вместе с руинами. \nПодъехали к мосту через Зеравшан. Стоит пикет милиции. Бульдозеры и тракторы укрепляют берега. \nНо самой реки нету - русло пустое, тысячи камней: каменная река. \nСреди камней струится грязный ручеек - вероятно, вода притока, впадающего ниже завала. Непривычная, невиданная картина. \nА там, в горах, над Самаркандом, идет битва. Тысячи людей - цвет инженерной мысли, рабочие, колхозники, саперы - стараются обуздать стихию, не дать воде прорваться на Самарканд! \nВода таl\\1 п рибывает и прибывает. Над Самаркандом нависла ( буквально нависла!) беда. Зрелище пустого каменного русла вселило тревогу. \nЕдем дальше ... Руины Биби-ханым скрылись, утонули за городскими домами, чтобы неожиданно возникнуть вновь, совсем рядом с нашей машиной. \nИ вот сижу в гостинице «Зеравшаю> (какое грозное сегодня название) , в интуристском номере, из которого могут вытряхнуть в любую м инуту. За окном смерклось, зажгли фонари. \nГород живет обычной жизнью. Пойду пройдусь вечерним Самаркандо:.с. Заодно 11айду когонибудь, порасспрошу - что слышно там, наверху? Какие ве:сти? Что сейчас творится на Зеравшане? \n\n4 мая. \nСамарканд."}
{"text": "4 мая. \nСамарканд. \n\nИз номера не вытряхнули. И есть надежда, что в ближайшие дни и не вытряхнут. \nПравда, в гостинице полно иностранных туристов - речь французская, чешская, англ ийская ... Но, полагаю, в эти дни туристский поток поубавится: страшновато ведь - а вдруг вода из-за завала да обрушите» на Самарканд! \nПро Зеравшан все узнал еще вечером. Прошелся вдоль ярко освещенных «гастрономов» до гостиницы «Самарканд» - гляжу: киносъемочная машина. Знакомые хроникеры. \nСказали : здесь, в гостинице, Малик \nКаюмов. Утром прилетел из \nАйни (горного селения, что как раз напротив завала ) . \nЯ - к нему. Так и есть: в номере у него, как всегда, клуб. Табачный дым облаком. Чай. Конфеты и изюм прямо из кульков. На подоконнике коробки с пленкой. В углу штатив. И в центре всего - радушный хозяин, один из известнейш₥:х советских операторов хроники. \nУзбек с л ицом североамериканского индейца. Орлиный нос. Грива откинутых назад седеющих волос. Ему очень пошел бы головной убор вождя ирокезов из орлиных перьев. \nКогда я вошел, рассказ а Зеравшане был в разгаре. Я попросил начать сызнова. Каюмов рассмеялся и говорит: \n- Однажды Ходжа Насреддин Аффанди купил чал:vrу. Все спрашивают: «Сколько заплатил?» - «Десять таньга»,- отвечает Ходжа. При-\n\n90 \nB!iKTOP ВИТКОВИЧ"}
{"text": "ходят новые люди н опять: «Сколько за ча.1 му заплатил?» Надоело отвечать! Тогда Ходжа прикинулся мертвым. Жена подняла крик: «Умер \nАффанди !» Сбежалось все селение. Ходжа влез на крышу и заорал: «Эй, \n.тюди ! Слушайте и знайте: чалму я купил за десять таньrа ! За десять таньrа ! » \nПосле такого нступления, разумееТ>ся, уже нельзя было н е р ассказать сызнова. Вот вкратце, что произошло. Есть против селения Айни гора \nСухто. Летом на крутых ее склонах местные жители пасут коз. Обильные и затяжные дожди этой весны, как видно, размыли сксюн. Да и самый пес зе,\\1ли от влаги увеличился чрезвычайно. И вот в одно прекрасное утро склон пополз ... Слишком медленное слово! \n«Скатился»? Но это было на слишком большом пространст·ве. «Рухнул»? Но ничего не переворачивалось, камни не летели - не походило на гор ный обвал ! \nТак что точнее всего все-таки «пополз», но стремительно пополз; в несколько минут с километровой высоты съехал всей массой в Зеравшан, перегородив в узком ущелье русло реки. \nОбошлось без жертв.· Два старика отделались испугом. \n- На той стороне, где оползень,- рассказывал при℃:утствова вшиii здесь же М.- корреспондент центральной газеты,- был небольшой сад. \nИ старики - каждый сам по себе - отправились туда поработать. Оба - счастье их! - не дошли. С одним получилось так: оползень его подхватил, опомниться старик не успел, как очутился уже далеко внизу. Но его не перевернуло: п росто вся п очва вместе с ним переместилась. Второй старик еще снизу увидел опасность и бро₦ился бежать. Оползень мчался за ним, настигал, но остановил1ся нсего в нескольких шагах от него. \nСтарик был не один, а со своим псом. Видя, что хозяин бежит, собака с рычаньем кинулась на оползень защитить хозяина. И собака погибла. \nМ. рассказал о собаке и тут же ревниво добавил : \n- Чур мое! В газете не напечатаете! \nДал ему слово: никому про собаку ни звука. Разве только сославшись на него."}
{"text": "- Чур мое! В газете не напечатаете! \nДал ему слово: никому про собаку ни звука. Разве только сославшись на него. \nВ Зеравшане воды - всем известно - дай бог! И она за запру до℀\"₧ начала скапливаться и подниматься. Разлилась многохвостым озером по ущельям, отрезав от «Большой земли» пять горных кишлаков. \nНо не о них речь, с ними просто: доставляют туда сейчас на вертолетах медикаменты и продовольствµе - и дело с концом. Беда грянет \n(вот это уж будет беда так беда ! ) , если вода прорвет завал. А ее уровень в новом озере растет на глазах. Город Пенджикент и две.:ти двадцать селений вдоль Зеравшана готовы к эвакуа ции. Да и в Самарканде у многих сложены пожитки. Всюду идут работы по укреплению берегов Зсравшана. \nНа машинах, вертолетах, самолетах в Айни сразу же устремились инженеры, рабочие, колхозники, альлинисты, солдаты. \nПришли по ущелью самоходом бульдозеры, высекая искры из камней ... \nСтолько машин и людей хлынуло в :v1аленькое Айни, что спешно вызвали мил иционеров-регулировщиков. И в горах зазвучали рупоры : \n- Граждане! Держитесь левой стороны! Гражда не, пропустите машины! .. \nА придумали вот что: пробить среди с11.11л отводное русло и по нему мягко сбросить озеро в Зеравшан. \nМ. на клочке бумаги нарисовал каньон и горную террасу, где за несколько дней это новое русло уже пробили. Рассказывали наперебой : \n- Русло пробили, глядите, вот тут! Взрывами! Перед первым взрывом поставили миноме℄:ы против горы Сухто: ecJrи от детонации возникДОРО ГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ \n9 1"}
{"text": "нет повторный оползень - мины должны б ыли его расстрелять. А из Ай ни на случай оползня всех вывезли\". \n- Н е обошлось без инцидентов,- рассказывал М.- Один старик обхватил руками дерево - выяснил ось, никогда в жизни не покидал кишлака ( обет, что ли, дал?) и отказался уходить. Его насильно втолкнули в машину. Через час всех вернули . Так старик увидел в жизни еще что-то, кроме своего двора. \nИ в глазах М. тут же вспыхнул ревнивый огонек. Я опередил его: \n- И про этого старика ни звука! Клянусь! \n- После взрыва бульдозеры расчистили русло,- подхватил Каюмов.- Потом еще взрыв! А сегодня перед нашим вылетом были третий и четвертый взрывы. Расчистят - и русло готово! Шестого-седьмого мая вода оборве'!'ся с шестидесятиметровой высоты водопадом\". \nКаюмов предвкушает, как будет снимать водопад: отовсюду, даже с вертолета. Оба на заре полетят (теперь-то уж улетели ) обратно в Айни. \n- Ученые разделились,- рассказывал корреспондент.- Одни считают вопрос полностью решенным. Другие боятся, как бы, устремясь в новое русло, Зеравшан не размыл все на пути. Правда, ложе русла покрыли синтетической пленкой, чтобы предохранить от размыва (пленку перебросили в горы на десяти самолетах) . Но кто может поручиться, нс вытворит ли чего вода? Ну, а если размоет и обрушится на долину ... \nРассказчик только присвистнул. Договаривать было ни к чему,­ и так понятно, какое бы это было несчастье. \nПостепенно разговор о Зеравшане иссяк. И заговорили о золоте. \nОдин из гостей - геолог - стал договариваться с Каюмовым, чтобы после Айни прилетел снимать к ним в Кзыл-Кум ы. \nЯ и раньше читал в газетах, что в Кзыл-Кумах открыты богатейшие месторождения золота. Но только сейчас уразумел, что они посолидней"}
{"text": "Клондайка. И руды богаче, и золотоносных жил уйма. Пришли на память рассказы Брет-Гарта и Джека Лондона о золотоискателях. Их отсветом окрасились для меня рассказы геолога о Златогорске, родившемся в сердце Кзыл-Кумов (в месте, про которое раньше говорили: «Такая пустая пустыня, что даже врага не встретишь») , рассказы о мирной жизни обычного советского городка, совсем молодого,- жизни без кровавых сенсаций, без ножей, без пистолетов, стреляющих в каждого третьего, без «золотой лихорадки», высмеянной Чарли Чаплином. Со стадионом, спортивным залом, больницей, двумя молодежными кафе - «Аэлита» и «Золот:шка». Вспом нил геолог и воду из первого колодца Златогорска, от которой волосы делались жесткими, как у дикобраза. Потом заговорили о змеях ... \nБеседа что бурдюк: пробей дырочку - и потечет. Люблю, когда разговор льется свободно о том, о се:\\1, не подчиняясь берегам. В таком разговоре узнаешь самое интересное. \nТак и сейчас\". \nГеолог не раз встречался в пустынях со змеями. \n- Самая злая и красивая - эфа,- рассказывал он.- За воинственность ее называют тут «чарю> - ястреб. Глаза золотые, ярко-красный язык, на голове белый крест. Тело песочного цвета - не заметишь в песках. Сама нападает! Подползет боком, занося вперед петли хвоста и годтягивая к ним голову. Остановится, угрожающе выбросив вперед откинvтую верхнюю часть тела. Эфа так же ядовита, как гюрза и кобра\". \nТут кто-то из кинорепортеров сообщил, что кобры к нам, в долину \nСурха н-Дарьи, приползают из Индии через каменистые нагорья Афганистана. Другой добавил, что, по исследованиям ученых, тем же путем некогда из Индии пришли в верховья Пянджа и тигры, а затем уже расселились вдоль Аму-Дарьи."}
{"text": "92 \nВИКТОРВИТКОВИЧ \n\nТак от змей разговор П<'рекинулся к тигрю1 . И я рассказал случай, слышанный еще в тридцато1'I году: \n- Приехал в район Терыеза один «двадцатипятитысячнию>, ткач из \nИваново-Вознесенска. Был он из числа тех старых кадровых рабочих, которых в дни коллективизации «бросили» в деревню помогать строит!, колхозы. Н а третий ли, на четвертый день жизни в этой чужой и непоня гной стране послали «двадцатипятитысячника» в селение неда,ТJеко от Терм еза. Поехал вepxo:vi, оружие в кобуре ... Через несколько часов возвращается пешком, без шапки. И невероятно ругается. «Ну, говорит, и котов же вы здесь р азвели!» Спрашивают: «В чем дело?» - «А в том, говорит, что еду ... Вдруг из зарослей - котище! Прыгает прямо на холку коня передо лшой. Я свалился, вынул наган ... Убил и коня и кота. Ta:vi лежат!» \nНу, поехали ... Видят - у дороги мертвый конь, а в двух шагах убитый тигр. Когда сказали ткачу, что это тигр,- побледнел даже! Оказалось, н икогда не виде,1 тигров, даже н а картинке не видел : образован ие-то двухклассное ... Не видел, ну и не испугался, а только обозлился. Да \n\"1 давай п алить. \nМоему рассказу поулыбал ись. \nВоодушевленный этим, р ассказа:₱ еще историю о последне:.1 тигре - о тигре, с которы :>1 ₲rне са:\\10₳1у дове­\n.1ось иметь дело в низовьях Аму-Дарьи. \n\nРассказ с неожиданным концом \n\nБыло это, если память не изменяет. в сорок шесто:v₶ году. Я приехал"}
{"text": "Рассказ с неожиданным концом \n\nБыло это, если память не изменяет. в сорок шесто:v₶ году. Я приехал \n\nв Ходжейли - пр истань в низовьях k\\1у-Дарьи - и вошел в кабинет начальника пароходства в ту минуту, когда там мучительно ломали голову над за гадкой. \nЕсть в нескольких десятках кило:v1етров ниже Ходжейли на берегу. заросшем тугаями - среднеазиатскими джунгляrv1и,- будка. Живут в ней два бакенщика. Дня три до того шел мимо буксир ный пароход. Шел вечером, а огни н а бакенах не горят. Да и бакенщиков не видать. Погуделпогудел пароход и ушел. \nНу, допусти₴·₵, бакенщики в ближайшем селении загуляли н а свадьбе. Непорядок, конечно, но бывает. Загадка не в этом . З а гадка началась. когда н аутро поехал ту да на моторной лодке инспектор. И от него на слуху ни духу. Ждат1-ждал и день, два ... Надо что-то предпринимать. Подумали-погадали и решили на этот раз послать катер. Я получил р азрешение ехать со всеми. \nМы весело потащились на катере по Аму-Дарье. Кроые команды, с нами был и м илиционер и врач. На всякий случай прихватили со склада три ижевских ружья. К ним патроны - с жаканаыи. С:ювом, настоящая экспедиция! \nЯ стояJI у борта и не мог оторвать взгляда от Аму, огром ной, величавой Аму, быстро катящей свои 1v1ун1ые воды. Над ней п·ерел ивался и д1рожал сильно на гретый нижннй слой воздуха, все время изменяя очертания далеких пред:v1етов: встречного парохода , тащившего за собой бар · жу, каракульской отары, спустившейся к реке на водопой, кол хозного каюка, над которы111 реял черный прямоугольный парус. \nВ красноватой воде д,1у не отражаются прибрежные туга и - заросли кустар ников и деревьев, переплетенных лианаi\\IIИ. Не отражаются нн небо, ни облака. Если в половодье взять из реки кубометр воды и выпар ить, останется больше трех килограымов высушенного ила. Огромная скорость течения, нл ; 1 пес(Ж - причина знаменитых «шуток» Аму. \nПричуды и воинственный пыл этой своенравной реки вошли в поговорку. Самоя ЗН<i :.;енитая «шутка» Аыу - уничтожение полови!;!Ы ropoДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ \n93"}
{"text": "да Турткуля: река внезапно р инулась на берег, стала его подмывать и не успокоилась, пока не дошла до центральной ули цы города. \nПризнаться, мне мерещилось, что именно «шутки» Аму - причина загадочной истории с бакенщиками. Тут бакенная служба (особенно в среднем течении) - чистое мученье. Аму проворнее бакенщиков. \nМне чудилось, что. когда пароход п роезжал мимо, может быть, к будке бакенщиков подбиралась вода (просто с парохода это не замети­\n.11и) . Может, бакенщики уехали за помощью. И, может, сейчас инспектор вместе с бакенщиками сидят на крыше ·своей будки, которая, как ковчег, плывет посреди своенравной реки ... \nТак ясно вообразил эту картину, что поверил в нее. И когда наш катер подъехал и все оказалось на месте - и будка и столб с перекладинами и шарами,- я, говоря откровенно, испытал что-то вроде разочарования. Стоит, покачивается на воде лодка бакенщика, рядоl\\1 на приколе - моторка и нспектора. Но людей - ни души ! \nСбросили якорь, спустили с борта лодку, в нее спрыгнули двое м атросов и я. Мне, как бывапому охотнику, вручили ружье. Гребем к \n\nберегу. \nСолнце греет спину. Будка все ближе. Рядом с ней, возвышаясь над зарослями,- облитые полуденным светом, недвижные листья туранга, местного тополя. А вдоль самого берега - зеленый частокол тростника да серебрятся гигантские метелки гигантского злака эриантуса. \nТишина. Только весла шлеп-шлеп - едва-едва слышно. Хороши"}
{"text": "гребцы! \nП одчалили, привязали лодку. В ышли, огляделись. Ни звука. Жутковато. От этого и сами молчим. Ощущение затаившейся угрозы. Настороженно оглядываясь, подходиЛ4 на цыпочках к будке. Постучали. Всплеск голосов. Уловил слово «тигр». Вскинул ружье, встав спиной к стене, 11 освободил пальцем предохранитель. В глядываюсь в заросли ... \nА в нутри гремят: отодвигают столы, засовы. Дверь распахивается - и нас буквально втаскивают внутрь, захлопнув тотчас же дверь. \nДвое бакенщиков, обросшие, небритые, третий - инспектор, тоже с темными подглазьями от усталости, все напуганные, ни слова не говоря, подводят меня первого (потому что ружье в руках) к боковому оконцу, тоже забаррикадированному. \nГляжу: под столбом с перекладинами (с реки-то не в идно) лежит тигрище. Глядит на катер, позевывает, раскрывая гром адную пасть. \nК:онечно, нас видел. От этой м ысли озноб ... \nПрицеливаюсь через стекло. Вокруг не дышат. Но тут тигр встает на лапы (на нас и не глядит) . Тороплюсь, нажим аю на спусковой крючок. Осечка! ! Дрожащими руками меняю патрон. \nТем временем тигр царственной походкой скрывается в кустарнйках:. \n\nУшел ... \nС катера сошли на берег остальные. Оживленье, смех, суета. Теперьто тигр уж не подойдет - все понимают. Все же поставили троих караульных с ружьями. Я ружье отдал, захотелось потолкаться, поболтать ... \nБакенщики рассказали. Однажды утром встают - под столбо'V! лежит тигр. Сразу забаррикадировались. Ружей-то нет. Ружья на складе в Ходжейли, а не тут.\" Прошел день. Тигр все лежит да смотрит сквозь заросли на реку, на идущие мимо буксиры, баржи, каюки. Ночь не спали. \nУ порога чудилась мягкая переступь звериных лап. Встало солнышко, а он - лежит, позевывает. Место, что ли, понравилось? \nП риехал инспектор: как и мы, тигр а не заметил. Открыли. Он с порога: «Ах вы такие-сякие!» Но его втащили, как и нас. К окну - сразу язык прикусил. И остался. \n\n94 \nВ11КТОР ВНТКОВИЧ"}
{"text": "94 \nВ11КТОР ВНТКОВИЧ \n\nИ еще прошла ночь. А наутро тигр - опять на свое℁\"! вахте. Деваться некуда ! Как в мышеловке сидели втроем, затаясь. \nА в чем же неожиданный конец? - спросите вы. Думаете, убили тигра? Нет. Устроили охоту и поймали живьем? Нет! Оставили бакенщика м ружья? Как бы не так! Ружья увезли обратно на склад\". \nПросто разобрали бакенную будку по бревнышку. Вместе с пожит-\n1<ами погрузили на катер и перевезли на противоположный берег Аму. \nТам дом вновь собрали. Все, в том числе и я, превратились в строителей. И бакены загорели•сь. Победу одержал тигр. \n- Чур мое! - сказал я в заключение. \nКорреспондент засмеялся. А Каюмов вздохнул. \n-- Скорей всего это был последний тигр\".- заметил он. \nКак видно, поду₨1ал, что уж никогда не придется ему тигров снимать. \n\n* \n* \n*"}
{"text": "Заговорили, что тигров в Средней Азии всех уничтожили. А заодно с ними и бухарских оленей. Нет больше на свете ни одного экземпляра этого прекрасного животного, тоже жившего в здешних джунглях. \n- Тигров нет, зато змей хватает,- сказал серьезно геолог.- Зря смеетесь! Если змеи начнут исчезать, человек кинется их спасать! \nЕще бы! Без змей какая жизнь\".- усмехнулся один из хроникеров. \nЯ не о том ! Я серьезно. Создадут питомники кобр и питомники эф\". \nТут все поняли, что говор ит он о змеином яде. Врачи лишь недавно стаrш его изучать. Но уже известно: яд щитомордника в микронных дозах усиливает свертываемость крови. Яд кобры - прекрасное анестезирующее средство. Известны случаи успешного лечения ядом кобры некоторых опухолей\". \nТак от тигров разговор возвратился к змеям. Но почти тотчас же перескочил на бальзам. Действительно сенсаuионное открытие. \nО сказочном лекарстве, которое целит все недуги и раны, известно с глубокой древности. Из-за обладания бальзамом (восточным «мумие» ) шли некогда кровопролитные войны. Египтяне бальза r-.1ировали своих фараонов («мумия» - «мумие»: слишком близко, чтобы могло быть случайным ! ) . \nАвиценна в своей фармакологии применял «мумие». Но врачи последних столетий на вопрос о бальзаме в лучшем случае могли с иронией сказать, что достоверно лишь одно: им врачевали боги на Олимпе. \nНикто своими глазами бальзама не видел. \nВдруг здесь, в Средней Азии, сперва стары й доктор Ходжа Расулев, а вслед за ним пенджикентский учитель Усман Джалилов нашлн высоко в горах натечные образования на скапах, похожие на кусочки застывшей смолы. И оказались они настоящим природным «мумие» - бальзамом ! Тем самым, о котором рассказывают легенды. \nСпрашиваю: \n- А какова природа бальзама? Что думают ученые? \n- Ответа еще нет,- говорит М.- Оказалось очень сложное соединение. Изучают. Проблема по меньшей мере для четырех докторских диссертаций: геолога, хи мика, фармаколога, врача! \n- Кстати,- подхватил - Каюмов,- найден-то бальзам в верховьях"}
{"text": "- Кстати,- подхватил - Каюмов,- найден-то бальзам в верховьях \nК:штут-Дарьи, впадающей в Зеравшан между Пенджикентом и Айни\". \nИ разговор, естественно, вернулся к Айнн."}
{"text": "ДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ \n95 \n\nЯ открыл рот, собираясь задавать новые вопросы. Но тут выяснилось, что М. умирает от усталости и хочет спать. И что диванчик, на котором я примостился, абонирован и м на ночь. \nГеолог грузно встал и сказал: \n- В первый час гость - цветок, во второй - соловей, а в третий - палку бери и бей! \nМы распрощались и ушли. \n\n5 мая."}
{"text": "С детства люблю барабаны. Когда м не было пять лет, мечтал стать барабанщиком. Любил играть на деревяшках, извлекая звуки разной высоты. Любил бежать, ведя палкой по забору: замечательный получался треск. \nКогда приехал мальчиком в Среднюю Азию, обрадовался глуховатому точеному звуку нагара - свадебного барабанчика. \nДробные удары нагара заставляли меня несколько кварталов идти за арбой, ехавшей на свадьбу. \nНо загадкой, едва приехал в Ташкент, были для меня м аленькие глухие барабанчики, которые то и дело звучали в р азных концах Старого города. Прислушивался к ним, замирая. Мне казалось, это кукольные барабанчики, игрушечные. И очень захотелось такой барабанчик купить. \nСпросил каки х-то узбеков в чайхане. Меня сперва не поняли. А потом, поняв, долго и весело хохотали. Хохотали, как смеются только здесь,- тонким голосом, валясь на один бок и откидываясь чуть-чуть назад. В ыяснилось - это не барабаны, а крики перепелов. Городской мальч ик, я никогда до тех пор и х не слышал. А тут клетки с перепелами висят в домах. \nСегодня утром, когда подъехали с Арипом к Гур-эми ру, мавзолею \nТимура, и остановили машину, прежде всего услышал далекие, глухие барабанчики перепелов. \nПередо мной сверкал среди зелентт деревьев голубой ребристый купол Гур-эмира. Озарены были солнцем стены, украшенные синей и голубой мозаикой, похожей на вышивку крестиком, и портальный вход, где в общем колорите слиты такие краски, как белая, зеленая, синяя, голубая, желтая, черная и золотая. \nВ скверике перед Гур-эмиром и грали в «лянгу» дети: подбрасывали внутренней стороной ботинка свинцовую бляшку с пучком перьев. \nВнутри мавзолея в прохладном полумраке нежно отражался свет решетчатого окна на темно-зеленой, почти черной плите из нефрита - надгробном камне Тимура. \nЖелезный хромец, «полюс мира и веры», эмир Тимур Гураган, свирепый завоеватель, стер с л ица земли сотни цветущих городов, извлекая «ветром грабежа и погрома дым из их жилищ и имущества», как описывал, восхваляя Тимура, участник его похода на Индию Гийасаддин Али."}
{"text": "Вот жизненный анекдот, который приключился сравнительно недавно и начало и конец которого были как раз тут, в Гур-эмире. \nДевятнадцатого июня сорок первого года по решению научных учреждений Узбекистана была вскрыта для изучения гробница Тимура. \nА 22 июня Гитлер напал на Советский Союз Мусульманское суеверие тотчас же объяснило: в старинных-де книгах было предсказано - когда откроют гробницу Тимура, выпустят на волю духа войны. И вот выпустили !"}
{"text": "Сойна, к а 1с и всякое бедствие, приносит вспышку релн гнозностн. \nСлух, что ученые выпустили духа войны, нашел благода рную почву в отсталых слоях населения, взбудоражил их, настроил против советской интеллигенции : мол, не было бы А1.::адемии наук - не было бы и войны ! \nЧто противопоставить этm1у? Решили торжественно возвратить останки Тимура в Гур-э\\шр, ши роко оповестив об этом и превратив в грандиозное зрелище. Приехали специальные делегации. Прибыла правительственная комиссия. Говорились речи, разъяснялась научная причнна вскрытия, научные результаты \". И останки Тимура 20 декабря \n1 942 года при большом стечении народа вновь предали земле. \nНо в эти дни развернулась Сталинградская битва. И когда Паулюс был пленен, опять-таки возникло объяснение - сами-де видите: похорон11ли духа войны - и Гитлеру солоно пришлось\". До сих пор в Узбекистане, улыбаясь, рассказывают эту историю. \nТимур говорил: «Правитель, который значит меньше, чем его плеть, недостои н быть начальником». Плети в этих словах отведено слишком высокое место. Но о Тимуре все же можно сказать, что он значил больше, чем его плеть. Утопив в крови, разрушив и ограбив Грузию, Армению, Малую Азию, Индию, он сохранял жизнь м астерам и свозил их в \nСамарканд, стремясь превратить свою столицу в «центр вселенной». \nРуками мастеров этих воздвигнуты лучшие здания эпохи Тимура. \nПеред па:vятью их безвестных строителей почтительно склоняешь голову, стоя во дворе Биби-ханым - соборной мечети Тимура, той са₩юй мечети, о которой поэты некогда писал и : «Ее купол был бы единственным, когда бы небо не было его повторением. Единственной была бы арка, когда бы Млечный Путь не оказался ее двойником». \nТеперь сквозь купол Биби-ханым днем проглядывает синий купол неба, а ночью сквозь арку переливается сереброу Млечны й Путь: н купол и арка обрушились от времени и землетрясений\". И все же и от развалин Биби-ханым не оторвешь глаз."}
{"text": "В центре двора Биби-ха ным стоит гигантская мраморная подставка для корана. Туристы любят рядом с нею сниматься: ничтожность человеческого роста выразител ьно подчерки вает величину подставки. В своем простодушии они думают, что это всего-навсего подставка для кора на . \nНа самом деле это гробница - еще одна гробница, воздвигнутая Тимуром. Под сим мрамором похоронено одно из семи великих искусств древности - искусство каллиграфии. \nПочти двадцать лет назад я услышал об этом от здешнего старика сторожа, но, признаться, принял его рассказ за легенду. Однако, когда спустя еще десяток лет прочел об этом же в «Трактате о каллиграфах и художниках» Кази Ахмеда, писателя XVI века, понял : это подлинная страница прошлого. Перескажу ее - наполовину по ?v1оей записи, сделанной со слов сторожа, наполовину по Кази Ахмеду."}
{"text": "Смерть седьмого искусства \n\n)К11л-6ыл искусный каллиграф. Его обуяла жажда славы и жажда денег. И он решил на писать и преподнести в дар Тимуру коран вели чиной с ноготь\". \nНо передаю слово Кази Ахмеду: \n«другой нз знаменитых l\\1астеров писЬ'\\1а - Омар Акта: он не имел правой руки и левой писал на страницах таки м образом, что взоры знатоr:ов изуш1ялись, а \\Iудрый р азул؏ iliутнел, взирая на это. \n\nДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ \n97"}
{"text": "Он написа.1 для господина вре₪1ени эмира Тимура Гурагана список \n[коран] почерком губар : по объему этот [список] был так мал. что его можно было уместить под гнездом перстня, и принес в дар господину в ремени ... » \nТимур не пони м ал м аленьких вещей. Он ценил только гигантское. \nКаллиграф двадцать лет трудился над своим миниатюрным кораном. \nНо Тимур не дал ему в награду ни гроша ... \n« ... Так как он слово его святейшества всеведущего царя написал чрезвычайно мелко, он [Тимур] не одобрил, не принял и не соизволил быть к нему любезным ... » \nНа Востоке говорят: «Если тесен твой сапог, что пользы от широты вселенной?» Весь мир показался каллиграфу тесны111. Брызжа слюной и понося Тимура, он вернулся домой, в раздражении взял листы бумаги величиной с площадку арбы. И за семь дней левой рукой написал ги· гантский коран. Взгромоздил его на арбу и повез во дворец. \n« ... Омар Акта написал другой список, чрезвычайно большой, каждая сторона его была один локоть и даже более; после окончания, украшения и переплета, привязав этот [список] на арбу, он пошел во дворец господина времени. Когда это известие дошло до слуха султана - господина вре1мени,- он вышел навстречу со всем духовенство:v, вель:vюжа ₖ1и, эмирами, столпами державы, оказал упо:vянутому каллиграфу большие почести, и уважение, и безгр аничные милости». \nВ награду Тимур дал каллиграфу десять тысяч золотых тиллей. \nА для корана по его повелению сделали мраморный пюпитр. И постаВИJlИ в соборной мечети. \nНо каллиграф совершил ошибку. Получив деньги, он начал хвастать, что написал коран всего за семь дней, и смеяться над Тимуром, что тот за неделю работы заплатил ему десять тысяч золотых типлей. \nЭтот каллиграф не знал простой истины: чем меньше человек пони мает в искусстве, тем ему кажется проще судить о нем. Тимур был умен как воин и как правитель, но, помимо этого, мало что знал."}
{"text": "Доносчик сообщил Тимуру о словах каллиграфа. И Тимур рассудил : если коран можно написать за семь дней, то за переписку книг можно платить в сто раз меньше. И с тех пор по его повелению стали каллиграфам в сто раз меньше платить. \nВ этот день умерло искусство каллиграфии. Оно сделалось простой перепиской."}
{"text": "* \n* \n* \n\nМечеть Биби-ханым напомнила мне еще одну занятную историю. \nНо прежде чем ее рассказать, объясню, кто же такая Биби-ханым. \nНастоящее имя ее Сарай Мульк-ханым. Была она п равнучкою Чингиса. О внешности ее в одной из чагатайских легенд говорилось: «Если сказать о ее красоте, некрасивой покажется она, потому что девушка эта красивей всех слов». \nНа ней первой женился Тимур и прожил с нею долгие годы. Ей одной доверил воспитание сыновей от всех своих жен и воспитание внуков. Словом, единственно ее он любил, одну ее уважал и только с нею считался, относясь к прочим женам, как к гаремным наложницам. \nА для ее погребения воздвиг отдельный мавзолей. И сейчас еще напротив мечети Биби-ханым возвышается над крышами домов этот мавзолей, с одного бока осыпавшийся. На стенах его выросли кустарники, а кой-где в эти весенние дни прямо меж серых каменных плит расцнели красные маки. \nТак вот, поверите ли, я однажды видел Биби-ханым. Я говорю не о мечети, не о мавзолее. А о ней са:'.юЙ - о старшей жене Тимура. \n\n7 ₫новый мпр» № 1 0 \n\n98 \nВИК:ТОРВИТКОВИЧ \n\nМоя встреча с Биби-ханым"}
{"text": "В 1 946 году, бродя по Ташкенту, н аткнулся как-то раз на Музей кустарно-художественных ремесел. О его существовании не подозревал. \nИ очень удивился, увидев табличку с его названием. Вероятно, многие ташкентцы и до сих пор не знают про этот музей, так как находится он на тихой уличке, в стороне от обычных путей горожан. \nВошел. Дом оказался единственным в своем роде. Строил его еще до р еволюции некто Половuев. И украсил в чисто узбекском вкусе, поручив расписать внутри :1учшим народным мастерам. С интересом разглядывал росписи на стенах и потолках. И выставленные - тюбетейки, одежды, вышивки, ковры, сюзане, гончарные кувшины и блюда. \nДиректор, русский человек, водивший меня по музею, под конец спросил : \nА хотите поглядеть Б иби-ханым? \n- В каком смысле? - не понял я. \n- Ну, ca:viy Биби-ханьJТ11... Сарай Мульк-ханым, старшую жену \nТимура? \nПодвел меня к углу. Откинул покрывало. И я увидел под стеклюrным ко.1паком деревянный саркофаг. \nВ нем лежал хорошо сохранившийся костяк м аленькой женщины. \nОстались части одежды, кусочек бархатного женского наряда, местам и на лице кожа, ногти на руках. И волосы\". прядь седых волос! \n- Откуда?! - мог я только выдохнуть в изумлении. \nОказалось, когда в сорок первом году вскрывали гробницу Тимура и з аодно, в том же Гур-эмире, гробни цы его сыновей и знаменитого внука Улугбека - одновременно в м авзолее Биби-ханым вскрыли ее гробницу. \nПотом Тимура (и сыновей и Улугбека) при стечении людских толп снова захоронили. А Б иби-ханым з асунули вот в музей и позабыли\". \n- Почему же вы о ней не н апомнили?! \n- Сколько раз! Никому неохота заниматься этим. Отмахиваютсяи дело с концом! \nЯ уехал из Ташкента. И долгое время вспоминал об этом, как о странном сне. Рассказал одному, другому, меня высмеяли : сочиняешь! \nИ сам з асомневался : уж не почудилось ли? \nНо вот в этот приезд, вернувшись из Ф рунзе в Ташкент, неожиданно узнал конец истории с Биби-ханым. Рассказал мне его Л. И. Ремпель - крупнейший зна1 ок древней архитектуры Узбекистана."}
{"text": "- Был такой Юсупов Мамед С алихович - директор самаркандского музея ... Может, знали? - так начал Ремпель рассказ. \nЗнал. Очень хорошо помню его - худощавый, невысокого роста,­ был он скромным ученым-историком, п реклонявшимся перед великими тенями прошлого. ОтJ1 ично знал историю Са:\\1арканда, вдохновенно о ней рассказываJ1. Но темой для своей собственной научной работы избрал «делопроизводство и судопроизводство в бухар-:ком эмирате»: тема, мягко говоря, мелковата. но по тому врем ени ( существенная подробность) была «безопасной». \n- Так вот\".- продопжал Ремпель.- Работал я с ним в бухарских архивах. Тихо жил этот человек, старался уйти в тень.- Ремпель грустно усмехнулся: - Но у самых тихих людей порой с неодолимой силой вспыхивает мечта сделать гакое, чтобы весь мир посмотреJl на тебя и удивился. Кто из скромнейших застрахован от этого? Я бы сказал даже наоборот: с ни:v и-то как раз это чаще всего и случаете я. \nЮсупов зна.1, что Биби-ханым .'1ежит где-то в Ташкенте. Такой непорядо!\\ жег его сердце. Но он долго даже поду:1ать не мог вмешаться в"}
{"text": "это: черт его знает, что еще может выйти. Однако положение директора самаркандского музея (такая мысль все же однажды пришла ему в голову) , пожалуй, дает ему право заняться этим. И когда идея перенести \nБиби-ханым обратно в Самарканд овладела им, он уже не мог найти себе места. \nРешившись, вдруг сорвался в Ташкент. Пришел в руководящие инстанuии с просьбой, изложенной на бланке музея,- разрешить ему, Юсупову Мамеду Салиховичу. перевезти прах Биби-ханым в Самарканд. \nБыло это в сорок восьмом году. И Мамед Салихович добился, получил разрешение. И пришел в Кустарно-художественный музей за uариuей. \nНо как перевезти ее на аэродром? На грузовике;> А вдруг рассыплется от тряски? Да и на арбе тоже может ее растрясти. И Мамед Салихович решил нанять - и нанял - четырех рослых носильщиков - тех, что носят на траурных носилках покойников на мусульманские кладбища. \nС чрезвычайными п редосторожностями взгромоздил он саркофаг н а носилки и, дрожа з а сохранность великой uариuы, любимой жены Тимура, пошел пешком рядом с этой необычной проuессией через весь Ташкент - от Шелковичной улиuы и до аэропорта. \nШел Юсупов, и его прямо-таки распирало от счастья и гордости. \nКак хотелось ему, чтобы в эту минуту его увидели знакомые и друзья. \nШли мимо прохожие, скользя пустыми глазами по носилкам. Но обратиться к п рохожим, рассказать им, какое совершается историческое событие, Мамеду Салиховичу каза.1ось небезопасным. \nИ тогда - не в силах удержаться - Мамед Салихович стал рассказывать об этом носильщикам. Носильщики не были проникнуты чувством историзма. Они мало что поняли из его разглагольствований. \nПоняли только одно - что продешевили. Они переглянулись, дружно поставили носилки на мостовую. И сказали, что дальше не понесут, есл и и м н е прибавят плату. \nНапрасно Мамед Салихович ( перевозивший прах отчасти на средства музея, отчасти на свои скромные личные сбережения ) их стыдил. \nНапрасно объяснял, как должны гордиться, что участвуют в траурно;v1 кортеже самой Биби-ханым,- они стояли н а своем."}
{"text": "Напрасно объяснял, как должны гордиться, что участвуют в траурно;v1 кортеже самой Биби-ханым,- они стояли н а своем. \n- Я бы на вашем месте сам бы еще заплатил за это! - в отчаянии воскликнул Мамед Салихович. \nИ это окончательно погубило дело. Носильщики, обидевшись, показали спины и зашагали прочь. Пришлось им удвоить плату. Тогда они бодро взгромоздили носилки на плечи и понесли Б иби-ханым дальше. \nДобравшись до аэропорта, Мамед Салихович мыкался с Биби-ханым, совался туда и сюда. Носильщики торопили. Пойти к аэропортовскому начальству, оставив Биби-ханым на носильщиков, не решался. \nНаконец, на его счастье, сторож склада горючего согласился присмотреть за саркофагом. \nБиби-ханым засунули между бочек бензина. Мамед Салихович расплатился с носильщиками и побежал к зданию аэропор га. \nНачальник аэропорта оказался человеком романтическим: он знал, кто такая Биби-ханым. Услышав из уст Мамеда Салиховича, что речь идет о любимой жене самого Тимура, он тотчас же, невзирая на стенания оставшихся по ее вине пассажиров, разбронировал несколько мест в самолете ЛИ-2, который должен был лететь в Самарканд. \nСаркофаг с Биби-ханым общими усилиями втащили на боковую полку. И среди пассажиров, чрезвычайно оживившихся от эдакого соседства, Биби-ханым стала совершать свой последний путь в родной город, где прожила всю жизнь и умерла полтысячи лет назад."}
{"text": "- Мамед Салихович признался мне потом,- рассказывал Ремпель,- что хотя обычно боялся летать на самолетах, на этот раз присутствие Биби-ханым его совершенно успокоило. Он, историк, даже представить себе не мог, чтобы с п рахом жены Тимур а (а значит, и с ним) в воздухе могло что-либо приключиться. Так под охраной великой тени прибыл он в С а марканд. \nС аэродрома Мамед Салихович позвонил к себе в музей: оказалось, что машины, на которую он рассчитывал и на которой смог бы ехать хоть со скоростью три километра в час,- машины этой не дали. Позвонил в облисполком, но никого в этот неурочный час не застал. \nТогда скрепя сердце Мамед Салихович нанял «левый» грузовикполуторку. Сам взобрался туда же. Обнял саркофаг, чтобы царицу не растрясло. Поехали. \n- Мамед Салихович потом говорил мне,- рассказывал Ремпель,­ что никогда в жизни не испытывал такого волнения! Подумать только: он, скромный самаркандский ученый, склонился над самой Биби-ханым, видит ее волосы, бархатный лоскут одежды, обнял ее и везет\". \nВот вдвоем проезжают они мост через Дагром, где не р аз проезжала она, возвращаясь из своих загородных садов. Вот минуют - он и она - то самое место, где ее кортеж лицезрел посланник кастильского короля Генриха II I - Р юи Гонзалес де Клавихо. \nКаждое место для Мамеда Салиховича было освящено. Он знал про царицу все. И оттого, что теперь везет ее в своих объятиях, его пронимала дрожь, и счастье, и гордость. \nНаутро горожане повалили в музей поглазеть на царицу. Самаркандцы знщот, кто такая Биб и-ханым! Слух о ее «приезде» молниеносно облетел город. Напрасно Мамед Салихович утверждал, что никакой \nБиби-ханым в музее нет! (Спрятал ее, покуда подготовят похороны. \nИ не хотел, чтобы знали об этом,- та же боязнь неприятностей! ) \nНо люди ходили з а ним по пятам, молча и терпеливо слушая его объяснения. И потом, будто не слышали ни одного слова, спрашивали опять и опять: «А где же Биби-ханым?»"}
{"text": "На беду Мамеда Салиховича, в отделе природы музея пахло форм алином (для чучел формалин) . Все принимали запах этот за неопро· вержимое свидетельство, что Биби-ханым здесь. И, конечно, они были правы, хотя запах формалина никакого отношения к Биби-ханым не"}
{"text": "и мел. \nУкрывая знатную свою спутницу от посторонних очей, Мамед С алихович вконец измучился, пока спустя несколько дней в присутствии небольшой комиссии Биби-ханым не похоронили в ее м авзолее. \n\n* \n* \n\nОт руин мечети Биби-ханым м ы решили отправиться в обсерваторию Улугбека. \nВъехали на холм Кухек, миновав чайхану, построенную для туристов и для пеших посетителей. И выключили мотор прямо перед облицованным разноцветными изразцами новым строением - футляром над сохра нившейся подземной частью обсерватории. \nВошли - и перенеслись на пять веков назад\". \nВниз, в полумрак высеченной в скале траншеи, уходят два ряда каменных ступеней. Меж них из глубины взлетают две дуги гигантского, поставленного по меридиану секстанта. \nНаблюдая прохождение звезд над этими дугами, кутаясь в теплый халат от подзе€1ной сырости, по ночам со ступеньки на ступеньку поднимался тут Улугбек - внук Тимура, наследник его империи, мыслитель н · \n\nДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ \nIOI"}
{"text": "астроном, о котором вскоре после его трагической смерти Алишер Навои писал: «Улугбек протянул руку к наукам и добился многого. П еред его глазами небо ста,10 близким и опустилось вниз». \nЛегко представить, какова была мировая слава У .пугбека, если скажу, что на европейских гравюрах XVI I века, окруженный шестью крупнейшими астрономами мира, рядом с Птоломеем, Коперником и Тихо де \nБраге за круглым столом на почетном месте - по правую руку Урании, музы астрономов,- восседает мирза Улугбек. \nСамая известная из его работ «Зидж-и-Гурагани» - астрономические таблицы и ката.1ог звезд, более точный, чем европейские каталоги сто лет спустя. «Ве.1ичайшим наблюдателем» называл Улугбека знаменитый Лаплас. \nВ медресе - школах, основанных \nУлугбеком,- молодых людей обуч али, кроме богословия, светским наукам: истории, географии н , конечно же, астрономии. Трудно поверить (так сказано, будто сегодня! ) , однако слова принадлежат Улугбеку: «Реnигии рассеиваются, как туман, царства разрушаются, но труды ученых остаются на вечные времена». \nКонечно, · мусульмане-фанатики ненавидели Улугбека столь же неистово, как католические фанатики ненавидели Галилея. Однако \nУлугбек быn властелином, внуком Тимура. Воинствующее духовенство не могло ни сжечь его, как Джордано Бруно, ни заставить всенародно отречься от своих взглядов, как Галилея. Оно составило поэтому заговор и воспользовалось Абдул-Лятифом, сыном Улугбека, домогавшимся власти. Народное предание гласило, что Улугбек был обезглавлен наемными убийцами, подосnанными сыном. \nДолгое время доподлинно не было известно, правда ли, что убийца отрубил ему голову, или это был только слух, создание народной фантазии. Чтобы узнать, так ли это, советские ученые, вскрывая гробницу \nТимура, вскрыли и гробницу Улугбека. \nЭто была волнующая минута. Вокруг, обнажив головы, столпились ученые - русские и узбеки. И когда в немой тишине подняли крышку гроба - все увидели отрубленную голову с перебитыми шейными позвонками."}
{"text": "Все остро и по-человечески ясно почувствовали в эту минуту живую связь настоящего с прошлым и свою ответственность, свое место в общей борьбе за то, чтобы все народы мира пользовались плодами науки. \nПри вскрытии гробницы Улугбека присутствовал Алексей Козловский, подробно мне все рассказавший. \nИменно в этот день окончательно созрел у него замысел оперы \n«Улугбек». С увлечением работал над нею. И премьера состоял ась в \nТашкенте еще в дни войны. \n«Счастливый день! Закончена постройка медресе! И сын вернулся ... » \nТак начинается одна из лучших арий Улугбека. \nПримирение с сыном наполняет сердце Улугбека радостью. Однако мы, сидящие на спектакле, знаем. что раскаянье сына - лишь лиuемерный ход, а что назавтра он станет отцеубийцей. И светлая мажорная музыка этой арии для нас окрашивается глубочайшим трагизмом."}
{"text": "6 мая. \nСамарканд - Бухара. \n\nКилометрах в шестидесяти от Самарканда среди садов съехали на боковую дорожку. Остановили машину. Открыли все четыре дверцы и легли отдыхать. \nПроснулись от порыва ветра. Небо закрылось облаками. В стороне \n\n1 02 \nВИКТО Р ВИТКОВ ИЧ \n\nна шоссе несся столб! пыли. Откуда-то с высоты упало несколькр капель. \nМы вернулись на шоссе и покатили дальше, благословляя прохладу. \nВ Катта-Кvргане шофер встречного грузовика сказал : \n- В Бухару ... и не думайте. Под \nНавои всю дорогу размыло. \nУже два дня машины в Бухару не ходят. \nМы с Арипом поглядели друг на друга. Арип вдруг приосанился и сказал: \n- Ничего! \nИ покатили дальше. \nДоезжаем до первой промоины. Стоят тяжелые грузовики, но на обочине: их не пускают ... Сошли посмотреть. Н апор воды был тут так силен, что проложенную под шоссе трубу водотока вывернуло, выломало, и шоссе обрушилось в овраг. Однако, к нашему счастью, уже готов временный объезд. По шаткому мостику, сделанному из связанных бревен и кольев, едва-едва присыпа нных землей, переехали через мутный поток. Тяжелые грузовики этот мостик не выдержит: потому-то их и не пускают. А мы вновь движемся по шоссе. \nЕше такая же промоина, еще один объезд. Третья промоина, третий объезд. И уже город Навои ... \n\nО Навои! - вот мира существо: \nНеверность и жестокость - суть его. \nБудь верным, но о верности забудь, \nКоль хочешь быть богатым, бедным будь. \n\nИз глубины веков звучит голос поэта. В несчастьях подбадривает \n\nтебя ... \nНо когда ты счастлив, что тебе выпала такая удачная, такая пол- , ная и разнообразная поездка, как эта, и ты попадешь в нынешний Навои - по сути дела в новый город («Поедете мимо Н авои - не поленитесь свернуть с шоссе, не пожалеете»,- напутствовали меня еще в Ташкенте) ,- тогда на язык приходят совсем другие его строки: \n\nПусть онемеет у того язык, \nКто постоянно порицать привык!"}
{"text": "Пусть онемеет у того язык, \nКто постоянно порицать привык! \n\nДействительно, есть чем восхититься. В центре города стоят кварталы новых разноцветных (таких нет нигде в Средней Азии) отличных домов. Построенные в современном стиле - синие. красные, желтые, зеленые (не целиком, а с цветными пояса ми ) , дома эти украсили бы любой город нашей страны. \nПокидая Навои, увидел и в стороне от шоссе, среди кранов лезущие вверх корпуса строящегося гигантского химического комбината. \nНо вот и это ушпо, уплыло назад. Степь, ветер, солончаки - так несколько десятков километров. И впереди зеленым веером р азворачивается бухарский оазис. \nПодъезжая в сумерки к Гиждувану, увидели у моста через Зеравшан десятка три машин и мотоциклов: бухарцы приехали поглазеть, как поведет себя Зеравшан, когда придет с верховьев вода. Возле моста наготове два мощных трактора. Многие селения и тут готовы к эвакуации - на случай катастрофы там, наверху. \nВоды в реке полно. Но это еще не с верховьев, а из капа -курга нского водохранилиu1а: ее сбрасывают, чтобы освободить в узбекском море место для воды, что придет сверху. \nП еред самой Бvхарой Ариn резко затормозил. Вспыхнул освещенный нашими фарами плакат· «Скорость в Бухаре ограничена 30 км . в час». На лице Арипа - недоумение и усмешка. \n\nДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ \n1 03 \n\nОднако, когда очутились в городе (Арип в Бухаре не бывал) и покатили по узким улицам-щелям, на которых бегают и играют ребятишки ( больше играть им негде, они тут хозяева улиц) , усмешка с лица \nАрипа сползла. \nПрактически плелись со скоростью в двадцать, а кой-где и пять километров в час. Добрались до новой гостиницы. Устроились. Сразу легли и з аснули. \n\n7 мая. \nБухара ."}
{"text": "7 мая. \nБухара . \n\n... Выехали в Газли по превосходному шоссе через совхоз «РометаН>>. И очень скоро увидели среди зелени хлопковых полей небольшие плешины песков, а меж садов - пустыри, где соль выступила белым налетом. \nМост через новый канал - и вот уже Кзыл-Кумы, пески. \nКак всегда в пустыне, дул ветерок. Через шоссе струился песок, не задерживаясь на асфальте. Говорят, что часты здесь такие ветры, когда дороги совсем не видать из-под пелены песка, но шоферы не снижают скорости - они угадывают дорогу по быстроте движения песчинок, которые скользят, пересыпаясь через шоссе. \nЕдем ... Подобно крошечным молниям, проносятся ящерицы. Проводили взглядом свернувшуюся у дороги змею. Справа и слева пески едва-едва зеленеют; пасутся отары каракульских овец. \nСто двадцать километров, и впереди из-за барханов появляются крыши поселка Газли. Бежит арычок вдоль узкой улицы - тоже песчаной, над ним - тополя. Страстно летают ласточки меж стандартных домов. А когда остановились у крылечка Управления газовыми промыслами, откуда-то донеслась песня: \n\nПо-моему, несчастен парень тот, \nЧья милая поблизости живет. \nВесь день стоит он около ворот \nИ ждет: пройдет она иль не пройдет?"}
{"text": "Я знал и раньше эту таджикскую песню и потому сразу ее понял. \nЕсли ей верить, так большинство парней тут несчастны: слишком близко живут милые! Невелик городок ... \nАвагимян, главный инженер управления, армянин средних лет, пошел показывать нам Газли. Н а крыльце дожидались двое совсем молоденьких - русские, он и она. И нженер извинился перед ними, кивнув на меня,- гость! \nРазумеется, я: \n- Я подожду ... У них же дело! .. Мне не к спеху ... \nНо Авагимян схватил меня за руку, увлек за собой. И уже когда отошли, сказал: \n- Семейная ссора\". Разбираться пришли. \nУвидев недоумение на моем лице, улыбнулся и добавил: \n- У нас, в Кзыл-Кумах, все на в иду, все на л адони. Ко мне вечно с семейными делами, как к попу.\" Больше не к кому. А от личного счастья производство у нас прямо зависит. Приходится\". \nПрогулялись по поселку. Заглянули в баню: купаются здесь в радоновой воде! Прямо хоть санаторий открывай. Поели в рабочей столовой - П()проще, но и получше, чем в бухарских ресторанах. Во всяком случае вкусней. \n\n104 \nВИКТОРВИТКОВИЧ"}
{"text": "Заглянули на головные сооружения, где газ «сушат» в башнях и очищают в сепараторах. Нас оглушили скрежетом выкатившиеся из ворот гаража танкетки - незаменимый транспорт в песках. \nС трудом объезжая тяжелые грузовики с прицепами, «волга» домчала нас по узенькому шоссе до ближайшего «сборного пункта». И тут, в глубине одной из величайших среднеазиатских пустынь, м ы опять перенеслись в будуший век. \nПредставьте: пески, пески ... На склонах барханов лежит наветренная рябь, отчего барханы похожи на большие раковины. Это орнамент пустыни. Он нежен и п рост. \nСреди барханов - площадка. На цементных плитах - ряды окрашенных в белый цвет, закрученных труб. Лабораторная чистота. \nЛюдей - раз, два и обчелся. Они у пульта управления, тут же в домике. Сейчас андижанuы нефтяники помогают газлинцам конструировать оборудование, чтобы перейти на полное телеуправление. Тогда только сторож останется здесь. \nВ пустыне приходилось проектировать даже тень. Чтобы люди могли в тени отдыхать. И вот между труб - совсем молоденькие виноградники, саженцы деревьев, розы ... \nОтсюда - через головные сооружения - газ идет по трубам прямехонько на Урал : за две тысячи километров. Теперь через Кзыл-Кумы тянут вторую шₛт1<:у газопровода. \nИ что интересно: одновременно с трубами-гигантами (их везут на гусеничных вездеходах) туда же - на верблюдах - переправляют оборудование для радиорелейных ретрансляторов. \nРетрансляторы эти монтируют в Кзыл-Кумах прямо на газопроводе. \nГазлинцы м ечтают ( впрочем, как и бухарцы) сами принимать московские телепередачи: захотят - поглядят. Чтобы не зависеть в выборе от ташкентского телевидения. \nПривезти бы сюда, в Кзыл-Кумы, москвичей - работников телецентра. Показать бы им этот труд, этот порыв, это желание «смотреть \nМос1шу» - авось устыдились бы некоторых своих передач. «Приналегли бы» - и от этого выиграли бы и москвичи! \nВот история, свидетелями которой несколько лет назад стаJ1и пески. \nЭто история печальная, есть в ней и что-то наивное. И потому фамилию не назову. Скажу просто Н. Б."}
{"text": "Это история печальная, есть в ней и что-то наивное. И потому фамилию не назову. Скажу просто Н. Б. \nОн жил в Ашхабаде. Во время памятного всем ашхабадского землетрясения погибла его семья, как десятки других семей. Это перевернуло его жизнь, напомнило, что смерть м ожет прийти в любой день. \nИ тогда Н. Б. взял обыкновенный чугунный казан, в котором готовят плов. И вложИJ1 в него, химически обработав, фотографии Ашхабада до землетрясения и после землетрясения. И другие интереснейшие документы. Вложил туда же фотографии погибших жены и детей. Залил все воском. И закопал в Каракумах для далеких потомков. \nЗабота о своем месте в памяти потомства не покидает человека, твердо знающего, что люди жили до него и будут жить после него. \nРаз в жизни и мне довеrюсь в роли потомка отыскать завещанный предкэм и клад. Было это по ту сторону Кзыл-Кумов, в Хиве, в 1 946 году. \nСлоняясь по Хиве, забрел я в м авзолей Пахлавана Махмуда - святыню хивинцев. Прелестный мавзолей, построенный мастером, получившим у современников за удивительное искусство прозвище Джин. \nРазумеется, ботинки оставил у входа, чтобы не оскорбить чувств верующих. \nМеж изразцов на стенах внимание мое привлекл и два пояса начертаr-rных арабским шрифтом стихов. Спросил спутника, местного челоrзека: что за стнхи ? Пожал плечами:"}
{"text": "ДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ \n1 05 \n\n- Наверно, из корана ... \nПо-арабски, как и все хивинцы, он ч итать не умел. И мне пр11ш\"11ось ограничиться этим ответом, хоть он меня и не удовлетворил. \nГода за три до того, копаясь в исторических материалах, наткнулся я на Пахлавана Махмуда. Он был самым сильным борцом своего времени. И в XIII веке на его выступления в Хорезме, Хорасане, Индии стекались из далеких городов м ноготысячные толпы, чтобы хоть издали посмотреть на прославленного «пахлавана» ( силача) . Есть исторические свидетельства, что однажды два войска прерваюr битву и установили перемирие, чтобы вместе присутствовать на поединке Пахлавана \nМахмуда. Вот слава! \nИ в то же время согласно свидетельствам современников Пахлаван \nМахмуд слагал сам музыку и стихи. \nСунулся к востоковедам: стихи не сохранились, во всяком случае ни в одном хранилище рукописей их нет. \nИ вот, попав в Хиву, стал р асспрашивать стариков. Те мне сказали, что два дивана ( сборника) Пахлавана Махмуда гуляют где-то по рукам : будто бы, собираясь по ночам, их читают старые люди. Но добраться до них, разыскать их мне не удалось. \nВ мавзолее же стихи на стенах - по внешнему виду, по строфике - мне показались не похожими на те, какие обычно встречаешь в мечетях. Мысль: уж не его ли стихи? Спустя несколько дней посчастливилось в Хиве найти старика, учившегося в медресе, читающего по-арабски. Пришли в мазар вместе. Обнаружилось, что это не арабский язык, а фарси. А главное, что это (угадал ! ) рубайи, четверостишия. \nПередо мной был не храм, а избранный том стихов Пахлавана Махмуда. Да каких! \nНад решеткой надгробья: \n\nСто гор кавказских истолочь пестом, \nСто лет в тюрьме томиться под замком, \nОкрасить кровью сердца небо - легче, \nЧем провести мгновение с глупцом, \n\nА на стенах такие рубайи: \n\nХоть трус усердно золото чернит, \nОн в медь его вовек не обратит. \nПсу - всякий трус, реке - герой подобен, \nА где тот пес, что реку осквернит?"}
{"text": "ЗиƝюй костер - прекрасней нежных роз, \nКусок кошмы - прекрасней шелка кос. \nПирьяр·Вали вам говорит: прекрасней· \nКлеветника - uыганский драный пес ... \n\nИ в других та же свобода мысли и поэзия жизни, не имеющие к исламу даже отдаленного отношения. \nИ его-то сделали хивинским святым! \nА получилось так. Весь Хорезм гордился своим богатырем, которого никто в мире не мог одолеть. После его смерти хивинцы его именем нарекли канал, орошающий хивинский оазис,-,- канал Палва н-Яб («палван» - то же, что «пахлаван») . Его именем назвали городские ворота - Палван-дарваза. \nА кочевавшие по соседству туркмены-йомуды сделали литературный псевдоним Пахлавана Махмуда - «Пирьяр-ВалИ>> - своим воинским кличем. Устрашая врагов этим именем, они бросались в битву. \nЧто против такой славы могли поделать ревнитеr1 и веры? И тогда они решили посl\\lертно «приручить» Пахлавана Махмуда. Сколько раз \n\n1 06 \nВИКТОР ВИТКОВИЧ"}
{"text": "в истории народов так же «Приручали» посмертно популярных философов и поэтов, выдергивая из них отдельные строки, объявляя их в наследстве главным, выхолащивая и умерщвляя живые м ысли. \nХивинские ревнители веры стали действовать согласно правилу: \n«Утверждай, что еж то же самое, что верблюдица,- и в конце концов оно так и выйдет». Они объявили Пахлавана Махмуда святым. \nПорукой успеха было для них то, что народ не знал грамоты, никто \n!!е мог сам прочесть рубайи на стенах. И вот Пахлаван Махмуд, скептик, завещавший похоронить себя дом а в \nХиве, внутри своей шубош вейной мастерской, превратился посмертно в святого, а его м авзолей, голубой купол которого сияет в центре Хивы, стал храмом. \nТогда же я написал об этом в книrе. И теперь в м авзолее Пахлавана Мах муда под арабскими письменами его четверостиший висят доски с переводом стихов. Храм опять преврати.'!ся в избранный однотомник. П риятно дум ать, что подарил его людям . \n... Возврашаясь, ехали через Бухару. Здесь, в этом древнем городе, родился образ .'Iюбимейшего из народных героев Востока - трезвого философа и простодушного чудака Ходжи Насреддина. \nПрелестно сказал о Ходже Насреддине сам аркандский м астер лепки Усто Кули. Ему в 1 942 году заказали сделать для фильма «Нас• реддин в Бухаре» миниатюрный м акет дворцовых ворот. \nС явным недоверием слушал он о бъяснения художника фильма \nВаршама Еремяна, что, мол, при помощи «комбинаторов» на экране сквозь эти ворота, как они ни малы (умещаются на руках) , пройдет не только Ходжа Насреддин, не только эмир, но и вся эмирская свита. \nУста Кули тонко улыбнулся на это и сказал: \n- Эмир сквозь эти ворота вряд ли пройдет. И Н асреддин вряд ли пройдет. Но шутка Насреддина пройдет! \nСемь городов Востока оспаривают друг у друга место могилы Ходжи Насреддина: каждый утверждает, что похоронен у них. Но все сходятся н а том, что он родился в Бухаре."}
{"text": "В Испа нии есть памятник Дон-Кихоту, в Англии - Шерлоку Холмсу ... Я бы поставил в Бухаре памятник Ходже Насреддину. И н е на площади, а от городской магистрали где-нибудь чуть в стороне. Чтобы перед идущим ли, едущим Ходжа Насреддин неожиданно понвлялся из-за угла, ведя в поводу своего ишака."}
{"text": "* \n* \n* \n\n... День кончается. Сумерки. Жара, опять загнавшая нас с Арипом \n\nв гостиницу, спадает. Стою у окна, вдыхая прохладу. Где-то вдали за-\n1,ричал ишак, с другого конца Бухары отозвался другой. Еще и еще ... \nИшаки покричали-покричали и одновременно умолкли. \nПрошелся по вечерней Бухаре. Смотрел на толпы молодежи возле кинематогра фов, на потоки людей - идущих, гуляющих, веселящихся. \nИ вспомнил, как один бухарец рассказывал мне: \n- Когда мы прогнали Али м -хана, последнего эмира, он жаловался на нас в Лигу Наций. Он там говорил, что Пt'КСЯ о благе народа, что да .. же построил мост через Сурхан-Дарью! .. \nНа этом бухарец рассказ 9борвал. Остальное и так ясно: когда видишь, сколько заводов, электростанций, мостов, новых зданий, улиц построено здесь за последние годы, комичной кажется ссылка эмира на мост - единствfнное, что было воздвигнуто при его правлении во всем государстве! \n\nДОРОГ И, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ \n\n13 мая. \nТашкент. \n\n107"}
{"text": "ДОРОГ И, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ \n\n13 мая. \nТашкент. \n\n107 \n\nДо посадки на самолет еще полчаса . Сижу на аэродроме. Приехал \nЗа час - зарегистрировать билет и сдать чемодан. \nОтrосr;;лся. Отъездился. Поездка (к себе в гости) где-то далеко позади. \nВероятно, каждому хоть раз в жизни необходимо оглянуться, вспомнит1: все-все, поглядеть на себя со стороны. На своем веку мы видели \nRсякое, всякое пережили. Но когдс обни маешь все взглядом, осязаемым становится г ла :зное. \nВ течение веков о человеке в Средней Азии говорили: «Тугульды - у льды» ( «жил-умер») - так бесплодно проходила жизнь большинства людей. О моих сверстниках-современниках этого не скажешь никак. \nПоследниЕ' полвека они заполнили таким количеством дел и событий, каких хеатило бы не на одно столетие И благодаря их труду человек перемес1 ился в центр мизни - его судьба, его счастье становятся мерилом всего. \nТеперь говоrят: «Человек без любви - осел, человек без стремлений - глина». Именно этим - любовью человека и его стремлениями, свершенными и еще не свершенными,- оценивается теперь его жизнь. \nА пока ... Только что простился с Арипом. Он привез меня сюда, на аэродром, и ва прощанье подарил маленькую изящную пиалу, на ней - с1 илизова нное оранжевое солнце и условный зеленый орнамент бараньих рогов . \n... Конеu поездке, воспоминаниям. Через семь часов - в Москве. \nИ опять стану жить сегодняшним и завтрашним днем. \nКак все. \n\n26 июля 1966 г. \nТашкен1. \n\nДва года спустя"}
{"text": "26 июля 1966 г. \nТашкен1. \n\nДва года спустя \n\nЯ снова в Ташкенте. Сегодня в городе своеобразная дата: ровно три месяuа Ташкент трясет и трясет. Позади уже шестьсот с лишним подземных толчков. \nВозле палаток строителей на Чиланзаре - новом жилом массиве - поутру видел писанную от руки афишу: «Вечер двенадuатибалльных танuев». Скажеrе: « Грустный юмор». И да и нет! \nДело в том, что за эти три месяца люди пережили тут как бы три стадии чувств. Даже четыре. \nСперва было потрясениt> (са ՝ю слово «потрясение» не в зем.1етрясениях ли родилось? ) . Когда ранни м утром 26 апреJ1я, еше до зари, ндруг за грохотала земля, и зашевелились стены, и в комна1 ах посыпа­\n.:1ась шrукатурка, и рухнули некоторые потолки, и многоэта жные дома заскрежета.1и, будто кто-то невидимый сжи мал их в гига нтских гисках, и собаки всего города завыли, залаяли,- ташкентцы были потрясены. \nВскочив с постелей, они ринулись на улицы, толком не понимая еще, что происходит ... \n- Я проснулся от грохота. Дом ходуном - вот-вот развалится. Собаки рвутся в дверь, лают, рычат. А за окном - странный . ни на что не похожий. ну просто-таки космический свет, которым окрашены дом а, деренья, небо. Первая мысль: атомная война ! Может, ахнуло-грохнуло \n\n108 \nВИКТОР ВИТКОВИЧ"}
{"text": "108 \nВИКТОР ВИТКОВИЧ \n\nгде-нибудь в Чирчике, а сюда ·волна докатилась? Сунул в карман военный билет, схвати.1 «спидолу» и вслед за домочадцами - вниз, на улицу ... \nРассказывал мне это Олег Сидепьников - м олсдой ташкентский писатель, пишущий много и весело. Живет он - с женой, детьми, бабушкой, с двумя догами - в четырехэтажном доме в центре Ташкента. \n- .\"Выбежали все кто в чем. Света в городе нет. Включаю «спидолу» - молчит. Уйма времени прошло, прежде чем эфир заговорил. И заr оворил как ни в чем не бывало! Уже улицы наполнились сиренами \n«скорой помощи». В кой-где рухнувших домах уже раскапывают близких. Всем уже становится ясным масштаб землетрясения. А эфир как эфир - утренняя гимнастика. И наконец с запозданием: «В Ташкенте произошло землетрясение ... » \nЕще счастье Ташкента, что толчки были вертикальными. Город не рухнул, как рухнул в свое время Ашхабад. Едва ужасный гул затих и раненым 01<азали помощь, люди начали осм атриваться. В первое мгновение казалось - ничего страшного не произошло: как стоял Ташкент, так и стоит. Обрушившихся кровель почти не видно. Да количество их и впрямь оказалось ничтожным для такого города - города с МИJ!лионным населением. \nНо когда, постепенно смелея, прислушиваясь к недра м земли, поглядывая на потолки, люди вошли в свои квартиры, они увидели: положение куда серьезней. Глубокие трещины избороздили стены. Некоторые совсем отошли. Да и на вид целые держатся на честном слове. \n- Троньте! - сказад Сидельников, кивнув на стенку-перегородку к соседям. \nЯ ткнул в стенку пальцем, и она зашаталась под обоями, затрепе-"}
{"text": "1 ала, будто живая. \n- ... У меня- была наружная антенна от стены до стены. Как обычно, свисала вниз: плохо натянута. Гляжу после землетрясения: валяется моя антенна внизу на тротуаре. Вырвало из стен с обеих сторон. Подсчитал: \nЕогда дом шатало и корчило, одна стена от другой по меньшей мере на сорок сантиметров в сторону отступала! Эти вот толстые капитальные стены! \nКак раз тогда-то и появились в Ташкенте на домах те надписи углем, какие и сейчас я видел, бродя по городу: «Не ходить!», «Опасно», \n«Дом аварийный». И таблички, кое-где установленные ОРУДом: «Водитель! Пешеход идет по проезжей части». Аварийный дом грозит упасть при первом же силыюм толчке. Весь городской центр (треть жилой площади Ташкента) оказался аварийным. Из домов необходимо было сразу же выселяться. \nУже Первомай город встретил в палатках. Но не так-то просто жить в пал атке с детьми - грудными и школьниками, с чемода нами, щюватями и сундуками, кошками, радиоприемниками и холодильниками, кастрюлями, сковородами, со всем скарбом. Да еще при плюс сорока-сорска пяти градусах Цельсия в тени. \nНадо отдать должное властям: тут сумели буквально на второй день после землетрясения организовать уличный быт. Рестораны и кафе расставили стоJiики прямо на мостовых. Открылись уличные парикмахерские, даже уличные камеры хранения вещей. В палатки переселн­\n.1ись медицинские пункты, сберкассы, отделения связи.\" \nМежду тем город трясло и трясло. Кто-то сказал : «Скачка на спине взбесившегося верблюда»,- и фразу все подхватили. Самое устойчивое, что есть в жизни у человека,- земля, прочная зеIVля пол нога ми изменила: к этому, казаJiось, привыкнуть нельзя. Фантастические с.₉ухи леДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ \n1 09 \n\nтели от палатки к палатке, рождая новые страхи. И будто специа,1ьно, чтобы эти тревожные слухи подогреть, пятого мая днем потемнело небо"}
{"text": "н налетел, завыл, зарокотал ураган. \nУраган для здешних мест небывалый. Ветер м чался со скоростью восемнадцать-двадцать метров в секунду, отдельным и порывами -­ двадцать девять метров! Срывал крыши, переворачивал палатки. ломал столбы и деревья. Чудилось, все стихии ринулись на Ташкент, решив его доконать. \nВ эти-то дни ка1< самозащита от страхов стал у ташкентцев рождаться юмор. \n. \n- Мужественный - не тот, кто не боится. Боятся все\".- говорил мне сегодня в уличном кафе случайный сосед по столику. (И я вспомнил народное: « Кто смерти не боится - невелика птица, а вот кто жизнь полюбил - тот страх загубил».) - Мужественный - кому собственное достоинство главней страхов. А в чем достоинство .1егче всего сохранить? В юморе. \nЧто ж, и это верно, хоть и без всякой тени юмора сказано. \n- .\"Муж разбудил, кричит: «Вставай! Землетрясение!» Пока сообразила, накинула халат и с четвертого этажа вниз - гляжу, сосед через площадку уже возвращается, в одних трусах, смутился, говори г : \n«Извините!» - будто го.1ый. Привык быть франтоi\\I : когда наступа\"ы жара, дольше всех держался галстука\"."}
{"text": "· - \".А один выбежал, тоже в трусах, в руке гrепельница и папироса. Сидел курил, когда дом зашатался. Схватил пепельницу - и вон! \n- \".Выбежали мы кто в чем. В идик у всех! Не то пляж, не то психобольница. Стоим под аркой нашего нового дом а, обсуждаем зеылетрясение. И только потом сообразили, что стоим-то в самом опасном месте: привыкли укрываться под стеной дома. \n- .\"Горка падает, летят со звоне>м мои чзшки-бока\"1ы. Бежим ؎1 ы по лестнице, а он кричит: «Не плачь! Разбитая посуда к счастью!» \nВот как рассказывали мне теперь, издалека, о том первом, самом мощном толчке 26 апреля, когда все городские часы остановились в \n5 часов 20 минут. \nСреди страхов и слухов одна струя спокойствия сразу же стаса пробиваться в жизнь ташкентцев. Уже 27 апреля горожане прочли в \n«Правде Востока»: «Как сообщил нашему корреспонденту директор сейсмической станции Валентин Уло мав.\"» Так впервые услышали тут имя человека, ставшего в три дня знаменитостью своего города. Едва ли не каждый день выступал молодой ученый - то в газете, то по радио, то по телевидению. От него веяло спокойствием. \nОн ломал на г.ТJ азах телезрителей палку, показывая, как произошел подземный разлом. Из его уст все узнали, что Ташкент «сидит» на Каржантаусском разломе. И это мало кому понятное, но точное название тоже оказывало успокаивающее действие: мол, ученые знают, что там к чему, раз и название всему есть. \nУломав публично говорил, что Ташкент (как это сейчас ни парадоксально звучит) - один из са мых благополучных в сейсмическом отношении среднеазиатских городов: разлом здесь невелик. И что если бы эпн₊ центр находился не под городом, никто на землетрясение такого масштаба и серьезного внимания бы не обратил (самолюбие некоторых ташентцев это кольнуло) . И еще говорил: эпицентр непосредственно под городом - величайшая редкость! (Что, впрочем, для ташкентцев было м аJ10- утешительно, хотя и смягчало уколы са молюбия.)"}
{"text": "Своего пика страхи достигли в ночь на 10 м ая, когда два мощных толчка потрясли город. Опять зашатались, подпрыгнули дома. Опять оглушительный гу.1, скрежет."}
{"text": "1 10 \nВИКТОР ВИТКОВИЧ \n\nПередо м ной на cтoJJe - бюллетень-листовка, сброшенная с верто­\n.nета над городскими кварталами сразу после э гих толчков. В ней Уло₋ мов отвечает на вопросы. Сквозь некоторые строки ее ясно ощущаешь, как нервно ЖИJl город: \n«Что можно сказать о различных вымыслах и догадках относительно землетрясения? \nНе следует верить им. Никаких пустот и моря под Ташкентом не существует. Все это досужий вымысел... Конечно, очень неприятно, что очаг расположен под Ташкентом,- это доставляет м ассу хлопот житеJ1ям города. Но очаг земле: рясения должен завершить один и з циклов своей жизни и затем надолго успокоиться ... Не следует верить слухам о каких-то иностранных сейсмологах, якобы приехавших в Ташкент и пытающихся с помощью японских рыбок предсказать события... Сейчас создана и работает на сейсмических станциях м и ра аппаратура, которая \n\nl! тысячи раз чувствительнее любого живого организма\". \n- Еще раз хочу посоветовать некоторым жителя м Ташкента,­ сказал в заключение У ломов,- не преувеличивать последствий дальнейшего хода глу бинных процессов, не верить необоснованным р азговорам. \nНикакой горы не в ылезет, никаких провалов не будет, вулкан не возникнет». \nА кончается листовка обращением к горожанам : «Дорогие земляки ! \nВы проявили мужество, и страна гордится вами. Сейчас от всех нас требуется еще больше организованности, выдержки и спокойствия. Не поддавайтесь провокационным слухам ! Давайте решительный отпор паникерам!» \nКонечно же, примеров настоящего мужества можно привести тут сколько угодно. Во время толчка 8 мая н а химическом факультете университета упала оплетенная бутыль с серной кислотой. Кислота в ыли­\n;1ась на стружки, они загорелись, вспыхнул пожар. Ста рший сержант \nИван Лазарев высадил раму, влез в лабораторию и пожар потушил. Все газеты обошел подвиг врачей «скорой помощи»: н и один в утро 26 а преля пос.:е землетрясения не ушел с дежурства, хотя и не знал, что с семьей, живы ли жена, дети, старики. \nБолельщиков футбола уберегла от страха их благородная страсть."}
{"text": "27 апреля на стадионе «Пахтакор» ташкентцы играли с минчанами. Трибуны были полны (это на следующий день после первого толчка ! ) . В разгар игры вдруг трибуны завибрировали. Толчок! Игроки на м гновенье приостановились, будто все сразу споткнулись, и опять бросиnись в битпу. И вскочившие было зрители один за другим стали садиться на места. \nВыиграли в этот день ташкентuы. \nНо фантастические слухи первых дней.\" Откуда они? \n- \".Э-э! Что Валентина Уломова слушать! На самом деле, слышь, посреди города растет вуJ1кан. Уж я-то знаю. Вылезет из-под земли - весь город лавой зальет, все сожжет! \n- \".Какой там вулкан ! Во всем виновата ташкентская минеральная водичка, синенькая наклейка.\" Вон из гостиницы «Ташкент» докопались г..рямо до нее, в кранах течет, купаются в минеральной. Разливали ее, разливали по бутылкам, да и доразливались. Образовалась под зем.:₌ей пустота. Ну и стало там обваливаться. А как рухнет совсем - придавит водичку, какая оста.1ась, прорвется фонтаном - припомните меня: весь \nТашкент искупается в минеральной, прямо на тот свет. Вот те и синеньI\\ая накпейка ! \nОткуда эти фа нтастические стра хи? Сграсть к сенсациям? Может быть . . \nЖ.елание самому к H tИvI причаститься? Может быть. Но только ли это? Мне кажется, вначале дело было еще и в другом: надо было с1<аДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ \n1 1 1 \n\nзать сразу людям полную правду. Жить с ч етвертьправдой человеку скучно и недостойно, особенно в эти - в общем, не такие уж л егкие - дни. А газеты вначале недоговаривал и всего, смягчали события. И это рождало ответное: ах так! Так вот в а м вулкан!"}
{"text": "· К счастью, ошибка эта была б ыстро ис•правлена. После толчка 1 0 мая м естные газеты стали каждый день печатать своего рода фронтовые оводки земле'I'рясения: «Сообщает сей·сми·ческая станция Ташкент». \nГорожане точно уз1навали, сколько за истекшие сутки было подземных толчко-в, какой силы. Начали и сам·и разбираться в· толчках. \nОдин местный инжене;р-с11роитель говорил мне: \n- У меня ℉На по,1же теперь ра•сставлены фигурки разного веса. По тому, какие упали, а какие стоят, мои домашние сразу узнают, сколько было баллов - три, пять или шесть ... \nА слухи первых недель, ра1скатываясь от Ташкента по всей сТ1ране, рождали «огнедышащую гору». \nВ Москве, когда решил ехать в Ташкент, меня один добрый з·на1комый отвел в стор·онку и сказал: \n- Имейте в виду: аэропорт и вокзал в Ташкенте оцеплены. В город не впускают! \nИ вот приезжаю, выхожу из поезда. И вижу: все как всегда. До такой степени как всегда, что испытал вначале даже нечто вроде разочарования. \n- Тря•сет, ℊНУ и пусть! Не ра•ос'!'ра и1вать·ся же из-за этого! - слышал сегодня на улице. \nСпасительный юмор, придающий людям силу и бодрость! \nЧешский журналист Зденек Горжены, приезжавший сюда в начале нюня, писал: « ... Несчастный Ташкент, непрерывно со1'ря·саемый Ташкент все-таки шутит. \nКак поживаете? \n- Потрясающе. \n- Куда едете? \nИ человек, который направляется в ценТlр города, о'!'вечает:"}
{"text": "- В эпицентр\". \nНо если говорить серьезно, Ташкенту не до шуток. За этой игрой слов скрывается беспокойный вопрос когда же наконец кончится этот марафон землетрясений?» \nОчерк Зденека Горжены «Люди и баллы», перепечатанный из «Руде пра·ВО» газетой «Вечер:ний Ташкент», произвел на ташкентцев (:-.11ногие м•не говорили) сильное впечатлен·ие. В особенно·сти его заключительные фразы: «Ташк·ент держится. Но Ташкент уже и устал». \nЭти две фразы собрали в себе, как в фокусе, третью полосу в жизi!Т1 города после землетря·сен·ия. Простая и , в общем, несложная, но точная \n.правда: устали. Как не устать. Шутят, смеются, работают, а устали. \nНу, устали, одна:ко работу не бросят ... Эту полосу в жизни ташкентцев я уже не застал. \nВ воскресенье, выйдя из дому, я зашагал к Кашгарке - району, о·собенно пострадавшему от стихии. Свернул с Полиграфической и вступил как раз на такой гигантский пустырь - там, где недавно были жилые к·варталы. В разных концах пустыря - то печь, то одинокая загородка, за которой еще живут. \nОказалось, не.ТJьзя все время жить страхами. И оказалось еще, что можно привыкнуть ко всему, даже к этому. Я приехал, когда ташкентцы привыкли и к толчкам, и к жаре, и к жизни в палатках, даже к усталости. Живут, р аботают. И разве только вот остряков развелось боJ1ьше, чем обычно. Острят отчаянно. На шутку отвечают шуткой. Но расспро-\n\n1 1 2 \nВИКТОР ВИТКОВИЧ"}
{"text": "сы всерьез раздражают. Люди уходят, убегают от глупых допрашивателей. \nОстановился я, как обычно, у Козловских. В нутри дома Алексея все, как обычно. Только полочки пустые: все снято, чтоб не упало. Кое-где П® штукатурке змеятся трещины. Дом финский, дощатый - при сильных толчках трещит, прыгает\". но что ему сделается! Хуже тому, у кого дом из кирпича: сколько их, таких домов, вокруг развалилось. \nВыходишь (это совсем рядом) на Полиграфическую улицу. Вдоль нее - груды битого кирпича, соломы, трухлявых досок, гнилых бревен. \nДа валяется кое-где старая поломанная м ебель. В п роломах еще не убранных домов - разноцветные обои. Их в ид почему-то особенно про-\n. никает в сердце: след живой жизни. \nКонечно же, сразу после землетрясения все выглядело иначе. Дома стояли на месте. Но оказались аварийными, людей из них сразу пересел ил и. Увозя свой скарб, они заодно из своих домов извлекли, вырубиJ1и, вырвали все мало-мальски ценное (даже рамы и двери) и довершили картину р азрушения. Придут бульдозеры, все сгребут, грузовики увезут мусор - и будет пустырь. \nИздалека за пустырем увидел четыре знакомых фонаря, похожих на аи·стов, вытянувших дли1нные клювы. По ним нашел мост через Анхор, иначе заплутался бы: м остовая, как и все воюруг, засыпа1на горой лессо•вой пыли, не отыщешь дороги. \nПрошелся по Кашгарке - по ее кривым узеньким улочкам. У какой-то калитки к забору црислоа-яют зеркало. Громоздят мебель на грузовик, переезжают. С крыши п:роти1воположного дома сбра·сывают м усор, и пыль летит вдоль всей улицы. Минуя один разрушенный дом за другим , добрел до Хорошинской. \nТенистая, прямая, неширокая. Отступя от стен, посреди улицы гуськом стоят палатки. В одном доме среди обломков штукатурки и битых кирпичей сидит семья, завтракает, развязав узелок. Имущество увезли, по-видимому, давно. И, наверно, сегодня, в выходной, пришли за последними мелочишками, какие удастся откопать."}
{"text": "Обошел я и улицы м оего детства\". Подошел к школе. Стоит на месте! Но возле ворот - большая К•Вадратная лохань от цемента . Гига·нтский vrоток проволоки валяется на земле. Стены со стороны улицы ПО.1- перты контрфорса;vrи из новенького красного кирпича : чтобы не за·валились, не упали наружу. Ага! Ремоr!Т! \nВо дворе ш1юлы совсем м аленькие ребятишки - как видно, из тех домов, что в глубине,- воткнули в строительный песок палоч·ки. Новая игра! Девчонка лет шести в синенькт.1 платьице торжествующим голоскоы выкрикнула: «Ты, земля, трясися, а мы за колышки держися!» \nТотчас же все, отпустив свои па.1очки, бросились кто куда, хватаясь за чужие палочки. Одна девоЧка осталась без колышка. И тогда стала водить она: «Ты, земля, трясися\".» \nЗаглядываю в школу. Потолок нашей бывшей учительской провален, на полу крошево кирпича. А в одном из классов рабочие-строитеJ1И уже кончают заделывать трещины. \n- Не привык я так работать,- невесело усмехнулся один из них.­\nКартон под потолок, а белить даже не станем. Реше•ние такое: ремонт на два года, а там - все на снос. \nПозавчера я уже слышал об Э'I'ом: здесь будет парковая зо1на. Но так ка к кольцо новых окраин за вершат только через два года, решили пока отремонтировать на живую нитку аварийные дома, чтобы люди :\\10ГЛИ в человеческих условиях встретить зиму. Что и говорить, решение единственное."}
{"text": "ДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ \n1 13 \n\nНавестил Евгению Корженевскую. Встретила меня весело и радушно. Угостила арбузом. Разговорились, что, мол, в этом году - сейчас вот пик Евгении Корженевской начали штурмовать с разных сторон шесть альпинистских групп. В прошлом году ленинградцы и сибиряки были отброшены непогодой. Сдастся ли пик в этом году? \nХотел было задать ей вопрос - почему не переселилась, как ее соседи, в палатку, во двор,- да вовремя удержался. \n\n27 июля (утро). \n\nМой календарь несколько изменился. Дело в том, что мне дали машину - ·съездить на пять дней в Фер;ганскую доли·ну поглядеть своими глазами места недав·них бедст·в·ий: на Фе'Рга·ну обрушились наводн ения. Не везет Узбекиста,ну в это1м году. \nВыезжаю ... А кольцо ташкенТ>ских 1но·востроек обойду, когда возвращусь. \n\n31 июля 66. \nОзеро Сары- Челек."}
{"text": "Поздним вечером добрался я до Сары-Челекского заповедника. \nСегодня на заре я уже был на берегу этого прекраснейшего из озер земных, чтобы встретить солнце, встающее из-за гор. \nОно озарило прежде всего снеговые вершины, засверкавшие среди темных берегов, а потом постепенно наполнило игрой красок и всю эту горную долину неописуемой красоты. Какой это отдых для сердца после трех дней разговорон о беде! \nЯ проехал вдоль всей трассы беды - вдоль русла Исфайрама, по которому месяц назад катился черный вал, сметая все на пути. Расспрашивал очевидцев. Вот что они рассказали. \nНа Алайском хребте, ч rо ог1раничивает с юга Ферганскую 11:ол ину, есть (точней, было) маленькое озерцо Яшин-куль. Многие десятилетия покоилось оно в ледя:ной чаше, сбрасывая летом часть та\"ГJЫХ вод в гор ­ ную речку Исфайрам. \nНаступил Год Спокойного Солнца (вернее, «годы», но принято почему-то говорить «год») . Пастухи киргизы, первой же осенью возвратившиеся со скотом с заоблачных пастбищ, сообщили, что край ледяной чаши Яшин-куля зарос ,ТJьдом, закрыв выход талым водам. Но так как .Vkфaйpa:vi питается в основном не из этого озера, никто и внимания на их слова не обратил : закрылось озеро и закрылось. Как сказал мне чайханщик в большом горном киргизском селении Уч-Курган: \n- Слова пастухов записали на облаках ... \nАх, если бы «записали» их хотя бы в районной газетке! Может быть, специалисты обратили бы на них внимание и беду можно было бы предотв'Ратить. \nВсе на свете кончается: пришел конец и Году Спокойного Солнца. \nИ солнце взбесилось, обрушивая на людей в разных концах планеты одну беду за другой. В Фергане целый месяц держалась те₍.fпература плюс сорок шесть по Цельсию в тени. Ну и стали бурно таять горные л едники, и забушевали паводки в реках, и на их берегах появились трехногие деревянные сипаи: древний ферган·ский способ укреплять берега."}
{"text": "Возле самого Исфайрама, повыше Уч-Кургана, был пионерский лагерь кзыл-кийских шахтеров. Когда начался паводок, туда спешно направили солдат, и они в один прекрасный день перенесли пионерский iiагерь в сторону от реки. \nКак ока'залось, успели толы<n-толькп.\" \n)I(енщ₎rна-повар еще собирала последнее кухонное имущество, когда над"}
{"text": "f-؍ \n_ :lовыН ?11ИР» No \n10 \n\n1 14 \nВИКТОР ВИТКОВИЧ"}
{"text": "ложем реки внезапно появился - уже не п аводок бешеный и белоснежн ый, а черный водяной вал двенадцатиметровой высоты. Этого не ждал никто. \nШел он с грохотом : нес с собой сотни тысяч камней. Повариха метнулась в сторону. Однако край - самый край - водяного потока ее захватил. Счастье еще, что она н е попала в центр этой гигантской кам енной м ельницы: ее перемололо бы в н есколько секунд. Поварихе успели бросить круг - баллон от м ашины. И вытащили израненную, но живую: лежит еще и сейчас в кзыл-кийской больнице. \nЧитатель, конечно, понял уже, что случилось ... \nСолнце р астопило ледяную чашу Я шин-куля, и все озеро, восе,мь тысяч кубов воды, р инулось В'Низ, увлекая за собой кам1ни. Скопи,вшийся на озерном дне ил окр асил воℋду в черный щвет. Так черная беда начала свой сокрушителЬ'ный бег. \nТеш.ₔрь об Уч-Кургане ... Р.ека течет тут в глубокой трещи,не м ежду скал. И жители н икогда не боялись паводков: слишком высоко воде н адо подняться, чтобы выйти из берего1в. Посред'И Уч-Кургана над бездной висел бетонный м ост, по которому автодорога переходит с одного берега на другой. Рядом с м остом слева по течению расположилась чайхана (отсюда сто лет назад Федченко любовался видом на реку, несущую в глубоком каньоне серые воды) . Справа по течению прямо над пропастью были сооружены районная гости:ница и столовая и чуть П()­ одаль двухэтажный дом комбината бытового обслуживания\". \nИ вот около семи вечер а учкурганцы услышали вошли: «Вода! Спасай'I'есь! Вода! .. » Это по шоссе сверху мчался <<>газик», он проскочил чер ез мост и, не сбавляя хода, у,стремил·ся дальше вниз. Из него летели вопли: «Спасайтесь! Вода! \"» Кто был человек, мчавшийся в «газике», осталось тайной по сей день, но он и в Уч-Кургане и в селениях ниже \n( м имо которых .промчался, так же вопя) опас не одну жизнь. \nЛюди повыскакивали из домов и из гостиницы, столовой, чайха1ны."}
{"text": "( м имо которых .промчался, так же вопя) опас не одну жизнь. \nЛюди повыскакивали из домов и из гостиницы, столовой, чайха1ны. \nНе усₓпели они отбежать и двух десятков шагов в ст·орону, как на их глазах чер·ный вал одним м ахом смыл и чайхану, и столовую, и гостиницу: буквально слизнул со скалы. Слов·но щепку, подх·ватил он и бетонный мост, по которому только что проскочил «газик», и мост полетел вн·из. Боковой поток воды ₏ворвался и на первый этаж бытком'6ината и сквозь окна и двери выволок, iВЫмыл все из ком:нат ... \nОдна·ко дом у,стоял. На столбах, подпирающих его верхнюю террасу, еще виден ·след воды: не дотяяешь·ся ру,кой, так высоко! В ком·натах \n-первого этажа по сию пору про·валы окон. \nОт Кувасая черный вал бросился к желез,н-одорожному м осту. Ка·к раз в это время с соседней станции должен был выйти поезд. Два путввых о·бходчика, Хасано1в и Турсуналиев, каждый сам по себе, увидев вдали черную беду, бросились с двух сторон .на мост к телефону. Они позвонили, что идет беда и надо задержать ,поезд. Ко·гда они говорили по телефону, черный вал налетел на мост. Мост рух,нул. И оба обходчика погибли. Но железнодорожный состав был спасен. \nСорвав мост и размыв полотно, ·вал устрем·ился дальше по старому руслу Кувасая пря,мо к городу Фергане. Это был худший из всех вариантов пути, какой м огла ·вы брать во,ца. Большой гороₐ ,стоял на этом пути. Десятки тысяч человеческих жиз1ней! \nОб опаоности объявили по радио. Все были ₑ1обилизованы: горожане в:v:есте с солдатами стали поопешно возводить дамбу, чтобы не пустить реку на улицы . Женщины с детьми и са,мыми цен:ными вещам и соб:рались вокруг многоэтажных домО1в, готовые поднять,ся выше стихии, если она все же прорвется сюда. Вертолеты 'взлетели, чтобы сверху следить за потоко.ₒ1 и оказать помощь."}
{"text": "Худо было, что в городе уже сте:-.-1нело, и никто толко:.1 !{С знал, откуда ждать беды - с ка·кой стороны вода поведет наступление. Но в·се знали: черный вал приближается. Все напряженно ждали. Внеза пно на ок·раине раздался мощный взрыв и взлетел гремящий факел огня, озар ив город. Как выяснилось потом, это водяной вал на своем пути разорвал газовую трубу, проложе·нную к текстилькомбинату, от искры при взрыве газ загорелся ... И, однако, tia городские улицы черный вал не свернул - сам не свернул. \nОт Ферганы черный вал, постепен1но уменьшая·сь и расширяясь, помчался через дол ину по старому руслу. И поскольку человеческих жертв там не было, люди, отделавшиеся иопуго·м, рассказывали о наводнении с добродушной улыбкой. \nДомов, поврежденных водою, требующих ₙремонта, в окрестных колхозах порядочно. М·ного тут смыто и полей хлопчатника. \nСаодат Рахимова, секретарь парторгаяизации колхоза «Ак-Алтыю> \nАхунбабаевского района, рассказывала: \n- Все вышли на поля. Даже мужчины! - добавила она специально для сидевшего р ядом раиса ( председателя колхоза) , метнув на него насмешливый взгляд.- Каждый кустик хлопчатника поднимали, обтирали и мыли - все, что можно спасти! \nИ ране, сделав вид, что не заметил укола, важно кив1нул: \n- План выполним, хлопок сдадим. \nПо старому руслу чер•ный вал помчался к Большому Ферган·скому ка·налу. Беда еще была !'розной. Солдаты спешно укрепляли левый берег канала, укладывая мешки с пес·ком. Если бы вода врезалась сбо·ку в канал, она могла переплеснуться через него, прорвать правый берег, затопить селения и поля Яз-Я•вана, лежащие в низине. Поэтому решили на всякий случай, кроме укрепления берегов, освободить канал от воды: головные шлюзы в Кюйген-я1ре спустили. Сверх того открыли нее дюкеры - ворота в днище каяала, через которые обычно сбрасывают лишнюю воду. И это решило дело."}
{"text": "Водяной вал, ударившись о береговые укрепления, сначала повернул вдоль канала, потом обошел мешки с песком и в двух местах п рорвался в пустое русло канала, сразу наполнив его. Но дальше он уже пошел по каналу, быстро с.11а бея, сбрасывая воду в дюкеры, откуда черныₕr и разрозненными ручьям и она докатилась до Сы:р-Дарьи."}
{"text": "4 августа 66 г. \nТашкент. \n\n/Кюнь, в особенности в дни народных бедствий, являет нам удивительные примеры людского неравнодушия. Мысли об этом не покидают меня в Ташкенте. Афганцы говорят: «Один друг дороже, чем тысяча удач». А когда друзей тысячи ... Но это требует более подробного рассказа. \nБаба Курбан-ота Бекмуххамедов, глубокий, но еще бодрый старик узбек, вышел из дому и зашагал к ближайшим кварталам, пострадавшим от ударов подземной стихии. Это было сразу после землетрясения, ему хотелось своими глазами f\"!Осмотреть, что делается в городе. \nИ вот увидел: бредут навсr:речу .Jевушки с чемоданчиками в руках -- человек тридцать. Остановил, расспросил. Выяснилось: разрушено общежитне. Девушки собрали свои вещички и пошли, пока и сами не зн ают ку.Jа. И тог.ₘа Баба Курбан-ота при·вел девуше1, на у:1ицу Ал­\nₖ1 азар, в свой тупик Учар, ввел их в калитку и величаво сказал: \n- Это \\<Iесто - ваше \\<Iесто и наш дом - ваш .:ом. Будьте же споЕоₗiны душою и прохладите г.;:таза. Не бойтесь и не печальтесь. \n\n8* \n\n1 1 6 \nВИКТОР ВИТКОВ ИЧ"}
{"text": "И девушки поселились у него. Все было сделано неспешно, с достоинством, без примеси чего-либо показного. И никто бы об этом, :vюжет быть, и не узнал, если бы Шаахмед Шамахмудов - известный че-. ловек, ташкентский кузнец - не обратился через газету к горожанам с призывом дать приют лю,rщм, оста вшимся без крова. \nИмя Шамахмудова стало известны м во время Отечественной войны, когда он пр'Инял в овою семью круглых сирот (четырнадцать) , родители которых погибли в огне войны. Кузнец вырастил их, воспитал и всем дал образование. И вот теперь - вместе с этим и сейчас уже взрослыми детыш - он поселил у себя ташкентцев, чьи дома разваJ1ию1сь от зе:v1летрясения. И в обращении «Ташкентцы! Дети мои!» призвал горожан последовать его примеру. \n«Правда Востока» это опубликовала. В тот же день в редакции раздаJ1•ся звонок, говорил Баба Курбан-ота : «Вы пишете о Шамахмудове, а почему обо ине не пишете? Я тоже от·ец! Я давно взял к себе девушек из общежития ... » \nВот ведь! Когда случилось несчастье - отозвался на него по чистому побуждению сердца. Но когда это стало превращаться в «движен ие» - захотелось, чтобы и о нем написали. \nО его звонке стороной узнал Малик К:аюмов - известный оператор хроники. Со съемочной камерой он приехал в тупик Учар. \nИ тут выяон илась небезынтереоная подробность: Баба К:урбан-ота \nБекмуххамедов - участннк гражданской войны, чапаевец. Так в живой жизни сердца обна·ружилась связь времен. \nСлышал·и ли вы когда-нибудь народное узбекекое слово «хашар»? \nСтаринное слово, вместе с тем живое, неум ирающее - оно непереводимо. Случалось ли и прежде земл·етрясение - В•Се стекались на хашар, чтобы сообща восста новить стены и кро•вли обрушиₚвшихся жилищ. \nНужно ли было построить мост через реку или воздвигнуть над база·ром камышовую кровлю - и тут выручал хашар. \nХашар - это истюшая дружба. Если даже у тебя дело, от которого за1висит твое счастье, все же отложи его, потеР'пи - р ади друзей, очутившихся в несча·стье, либо ради общего дела, необходимого всем."}
{"text": "Друг в несчастье - .на первом месте, на втором - ты са м ! Даже если есть у тебя недру1г, забудь на время о своей ·нражде и плечом к плечу с Н И·М делай общее дело. Вот что такое хашар. Есть в слове «хаша1р» и оттенок празднич1ного события - на хашар всегда стекались народ:ные певцы и музыканты, чтобы работа опорила·сь веселей. \n«От хорошего друга раньше смеха засмеешься»,- говорят на Во1стоке. В полной мере ощутил я это три дня назад, побыва·в в лагере \n«дружба-5». В нем живут парни и девушки из Грузии, Ли11вы, Узбекистана, из Ростова и Новоче·ркасска, приехавшие на rюмощь Ташкенту. \nПровел с ним и вечер в той совершенно особой атмосфере, когда люди еще не раскрыли рта, а уже начинаешь ул ыбаться, хотя это и происходило после шестибалльного толчка и он у всех еще был на устах. \n- Это у меня шестибалльный порез: брился - вдруг шесть баллов в руку, и землетрясение - на лице! \nНе запомнишь всех шуток, да они и кажутся остроумней, когда среди общего веселья их вдруг скажет человек счастливый счастьем молодости. Сидят, смеются, балагурят. А утром разойдутся по своим участкам, над которыми краны, краны, краны... На кранах - флаги союзных республик. Вон под л итовским красно-бело-зеленым - бородатые студенты: они даJ1и клятву не брить бород, пока не построят новый Ташкент. \nРавнодушия в этол1 государстве дружбы не терпят. Как не терпят"}
{"text": "и фальшивого вним а·ния. \n\nДОРОГИ, ВСТРЕЧИ, РАССКАЗЫ \n] 17"}
{"text": "Ощущение фальши для ташкентцев сейчас нестерпимей всего. Источник выспренностей, когда речь идет о несчастье,- равнодушие, и это чувствуют все. \nПорыв действительно бескорыстной дружбы рождает и живые с.10- ва. На встреч·е одного строительного поезда слышал приветствие: \n- Семья, приют и простор тому, кто к нам прибыл! \nСо всех концов Союза устремились в Ташкент строительные поезда: со своими кранами, механизмами, автомашинами, инструментом, со всеми стройматериалами - вплоть до цветных облицовоч ных плиток, с готовыми санузлами для новых квартир, со всем оборудованием и арматурой. И со всем необходимым для жизни самих строителей. \nЯ люблю Ташкент. Его белесоватое, как бы подсушенное солнцем небо. И многозвучный шум города сквозь говор листвы. И многоязычную речь. И его проспекты, где асфальт белеет сквозь зелень деревьев. \nИ его огненно-красные маки, вдруг р асцветающие прямо на сухих глинобитных заборах ... Без конца могу рассказывать о Ташкенте. \nУдивительно ли, что на вопрос, который мне многие задавали в \nМос1ше: «Надо ли на этом же месте опять строить Ташкент?» - я, не задумываясь, отвечал: «да!» Не потому, чтобы я это знал твердо, а просто потому, что не могу представить себе землю без Ташкента. И вот теперь, приехав сюда и глядя своими глаза ми, как возводят новый Таш-\n1.;ент (несмотря ни на что, несуотря на то, что трясет и трясет) , я задал и саЛо1 этот же вопрос Валентину Уломову: \n- А правильно ли его здесь строить вновь? \nВопрос не такой праздный, как может спервоначалу показаться. \nРовно девяносто восе:vrь лет назад, 28 марта 1 868 года, тут произошло землетрясение столь же разрушительной силы, и толчки продолжал ись несколько месяцев. Н. А. Северцов, известный русский путешественник, был при этом в Ташкенте и подробно все описал. И вот опять на том же месте - развалины и пустыри! И опять, вместо того чтобы спросить: \n«Как ваше здоровье?» - встретив знакомого, прежде всего спрашиваешь: «Как ваш дом?»"}
{"text": "«Как ваше здоровье?» - встретив знакомого, прежде всего спрашиваешь: «Как ваш дом?» \nУ ломов, когда задал ему вопрос, испытующе поглядел на меня - серьезно ли я (еще бы: до:-.rа строятся, все решено, а этот все еще чегото тау шебуршится) - и ответил, улыбнувшись: \n- Разве вы не заметили, что у нас было ювелир ное зеУ1летрясение? Ведь оно разрушало дома, выбирая именно те, которые давнымдавно следовало разрушить горсовету. \n«Ювелирное» - это, пожалуй, сказано точно. Ни одно здание в эпицентре, воздвигнутое за последние годы, построенное на галечниковом основании, за щищенное антисейсмическими поясами, не пострадало. \nЗавтрашний Ташкент по планировке не будет похож ни на один город мира. Землетрясение вырубило в нем середину и превратило город в гигантский бублик. Все новые жилые дома строятся на окр аинах - в массивах Чиланзара, Каракамыша, в районе Рисовой улицы, на Высоковольтном массиве, в поселке Сергейли. \nЧтобы связать между собой районы этого гигантского бублика \n(диаметр Ташкента около пятидесяти километров) , строители началн прокладывать кольцевую автомагистраль вокруг Ташкента. Ну, а что будет в центiре? \nСтранно, но идею того, что будет, я слышал уже много лет назад. \nОт Усмана Юсупова. Это было в те годы, когда он был председателем \nСовета Министров Узбекской республики: последняя государственная должность, какую он занимал. Он мечтал тогда : \n- Весь центр Ташкента я планирую превратить в сад. Надо снести гш няныс развалюхи: все равно час их пробил. И вырастить сад, чтобы"}
{"text": "1 18 \nВИКТОР ВИТКОВИЧ \n\nв нем яблони, ореховые, персиковые, сливовые, абрикосовые деревья цвели ... И изрезать его каналами, этот гигантский общественный сад, чтобы по нему речные трамваи ходили. А главное, чтобы климат Ташкента стал влажным, воздух чистым, чтобы навсегда улетучилась, исчезла ташкентская пыль! \nСвой проект Усман-ака не успел осуществить. Прошли годы. И подземная стихия вернула ташкентцев к его проекту. На пороге этого сам \nУсман-ака умер. О нем тоже можно сказать, что он жертва землетрясения. 27 апреля (на следующий день после первого толчка) у Юсупова, взволнованного несчастьем, произошел тромб сосудов сердца. И спустя несколько дней он умер. И теперь именем Юсупова назвали Большой \nФерганский канал, признав, что Усм ан-ака был его подл инным зодчим. \nВ самом центре Ташкента проектировщики теперь задумали громадный зеленый массив. Будет стадион на сто тысяч зрителей. Будет дворец спорта. Будут открытые и закрытые плавательные бассейны, акватории, водоемы. Будут широкие бульвары пересекать этот парк. Бульвары застроят многоэтажными административными зданиями, рассчитанными на десять баллов, чтобы никакие стихии были им не страшны. \nВсе это уже превращается в инженерные цроекты, в технические р асчеты. Значит, все должно быть. Будет!. \n\n__ _р-\" \n\nЛ. ГРИ ГОРЯ Н \n\nО, Муза быта, ты всегда права. \nК чему решать неразрешимый ребус! \nБеги в пекарню, в очередь, в троллейбус \nИ собирай простейшие слова. \n\nПривычный мир, войди в м ои стихи, \nВодой из крана весело пролейся, \nРаботай тяпкой, хлопочи отвесом , \nВзметнись столбом базарной шелухи. \n\nВот паренек тачает сапоги, \nВот летний полдень навалился жарко, \nВот стадион, вот пиво, вот байдарка. \nПривычный мир, войди в мои стихи. \n\nПахни бензином в комнату ко м не, \nАкациями скверика потрогай. \nДевчонкой быстроглазой, босоногой \nП ротри стихи, как стекла на окне. \n\nРостов. \n\nR \n\nТАТЬЯ НА ГЛУШКОВА \n\n* \n\nДВА СТИХОТВОРЕНИЯ \n\nЗдесь белый снег, как белый л ивень, апрел ь робеющl1Й - не в счет. \nИ Волхов цвета спелой сливы в снегах березовых течет."}
{"text": "Здесь белый снег, как белый л ивень, апрел ь робеющl1Й - не в счет. \nИ Волхов цвета спелой сливы в снегах березовых течет. \n\nП ростор зимы, простор вселенский, деревья - прутики во льду. \nПо новгородской, деревенской, по бетiей улочке иду. \n\nКак будто вправду - северянка, хоть не пряду, хоть не пою, я просыпаюсь спозаранку и каждый камень узнаю. \n\nИ эти низенькие хаты, и седину ракит, и этот ветер бородатый, что до л илового заката все ходит около, заклятый, и поздний снег кружит ... \n\n* \n* \n* \n\nВ тот ранний час, когда пришла беда, едва жива, я вышла на дорогу. \nИюлем выжжена, белым-бела, она упала к самому порогу. \n\nКуда идти? Что делать мне - с тоской, с собой, с июлем, с немотой, с любовью? .. \nНо широко вставал передо мной и рвал листву, и вспыхивал шиповник. \n\nА воздух плыл м едовым гудом пчел, а степь горчила теплым, тяжким хлебом, и непреклонно подорожник цвел, седым копьем почти касаясь неба. \n\nТатьяна Глушкова родилась в 1939 году в Киеве. Первые стихотворения были опубликованы в 1962 году. В «Новом мире\" печатается впервые. \n\nА. МАКАРОВ \n\n* \n\nНАКАНУНЕ ПРОlЦАНИЯ \n\nРассказ \n]в) сентябре и октябре я большую часть времени провожу за столом."}
{"text": "1) \nК вечеру, когда уже темнеет и приходится зажигать лампу, окно перед столом настораживает черной глубиной, отвлекает зеркальным отражением, и я его вскоре задергиваю. Задернутое днем, оно придает комнате вид не то больничный, не то утренний - я отодвигаю занавеску, хотя таким образом вижу все, что за окном. \nЯ вижу три избы, хлев и сарай возле одной из них, а за ними кусок дороги и заросли ольшаника за дорогой, позади поля. Избы - те же особняки, каждая имеет свое л ицо, и оно чем-то да выражает сущность хозяев. Правда, ближайшая изба справа с,мотрит на мир двумя побел енными окнами, а Катя, хозяйка избы, одноглазая, или, как просто называют ее в деревне, кривая, но то, что окна окрашены масляной краской и под ними желтеют ноготки, говорит о многом. Я так и не знаю, сколько л ет Кате, но муж ее убит на войне, и, знач ит, ей не меньше сорока пяти. \nГлаз она «стеряла» еще в девушках, когда запустила воспаление от залетевшего усика ржи, а еще раньше болела оспой и осталась рябой. \nОднако ни это, ни гибель мужа, ни одинокая тяжелая работа не вытравили из нее женского начала и легкого не по-деревенски характера. \nВ от покрасила же окна, посадила цветы, носит в кармане круглое зеркальце и, время от времени поглядывая в него, даже напевает. И к ней ездит лесник Иволгин."}
{"text": "Я живу здесь три года, и про Иволгина и их отношения узнал тоже три года назад, почти сразу, как приехал. В деревне все на виду, а чего не увидишь сам, о том тебе скажут - так же, как расскажут другим про тебя. Увидев Иволгина впервые, я был поражен. Он того же возр аста, что и Катя, но красив не по этим местам, где мужчины одинаково носаты и нескладны фигурой. Высокий, темно-русый, с серыми глазами, чистым бледным лицом, легкий в движениях ... В соседней деревне у него жена и двое детей, и говорят, что жена «видная», а нате вот - уже двенадцать лет ездит он к кривой Кате, которая ко всему еще и худа и мала ростом. Братья жены бивали его. Как-то раз ночью я слышал шум по соседству, а на другой день под незрячим глазом Кати красовался синяₛ<. И мне рассказали, что шуряки приезжали, нашли и увезли \nИволгина. \nНо он верен своей «посёстре». Я только раз, совершенно случайно, видел его слезающим с велосипеда у крыльца : обычно он неспешно и целеустремленно проезжает мимо избы и мимо Кати, даже не повернув головы, и я каждый раз пугаюсь, что все кончено. Одна ко вскоре сомне-"}
{"text": "ния рассеиваются: Катя, н;:певап, бежит за водой, стучит в сенях крышками кадок, в которых огурцы и грибы. Дорогой гость дома. Я успокаиваюсь. Значит. не зря призывно белеют окна, упрямо светят сквозь крапиву ноготки. не зря мучилась бессонницей и страхами усталая женщина, затопив ночью печку, чтобы выгнать чугунок-другой мутного винца. \nКогда они спят, эти женщин ы? И Катя, и ее соседка Манл подним аются в пять. Уже в начале ШЕ:сrого туманом стелется прибиваемый дождиком дым от затопленных печей. гремят ведра возле колодца. В восемь, выгнав коров, повязывая на ходу платки, идут к подводе на дороге, и Антон Милый увозит их на работу. Обедом тот же Антон возвращает их домой, и бабы не ленятся, не оставляют заботами усадьбу. \nНо вот Антон снова призывно материт флегматичного Красного, и, оглядываясь на мое окно, соседки бегут к дороге. Теперь они вернутся в сумерках, и мне бы не прозевать соседских коров, выгнать из лакомого люпина, как пригонят с пол;, загнать в постылый хлев. Овцы? Бог с ними, с овцами,-- не хочется бегать, так загонит к себе кто другой, потом р азберутся, отыщут. А корова, как и усадьба,- половина жизни. Катина Конфета своенравна и больше всего любит люпин. Я злюсь, когда она приходит, повторяю все излюбленные Катины ругательства, повторяю негромко, поскольку они не для всякого даже мужского уха. Но молоко у Конфеты и впрямь сладкое, жир ное, и забот она стоит. \nУ Катиной соседки Маньки сейчас рыжая бокастая телка с добрыми в белых ресницах глазами. Она совсем ручная оттого, что уж очень бережет ее хозяйка. Да и как не беречь? Весной была у Маньки молодая и тоже ласковая Блинка, но на третьем выгоне корова Сатанихи, взыграв быком, вскочила Блинке на хребет, и прямо с пол; страшно воющая Манька повезла свою жадобку за восем ьдесят километров н а сдачу. Хорошо хоть дожила до приемщика Блинка,- довезли е е с переломленным хребтом. А не случись так скоро машины? Худо было бы."}
{"text": "И так пришлось несладко крупной басовитой Маньке. Это ее хлев и сарай загораживают от меня ее же избу возле дороги с притиснувшейся вплотную березой. Такая же вдова, она живет одна, в избе густо и кисло пахнет м ахорочным дымом, но чисто, бла го обметать, об гирать особенно нечего. Сын ее Владимир жил с женой в той избе, что сейчас заколоченная стоит прямо напротив моего окна. Тоже особняк, и также успела отгородиться досками от всего родного и живого душа молодого еще парня за время жизни где-то под Архангельском. Когда случилась беда с Блинкой, почерневшая Манька попросила меня написать сыну. \nОт себя прибавлять ничего не пришлось, письмо . это выжало бы слезы даже из золы. но ответа все не было. Наконец, уставший от просьб, бессильный помочь, председатель написал сам, пригрозил обществt:нным мнением, и хозяин забитой избы приехал в августе. Неприлично разбухшая его жена рвалась варить варенье, но неудавшаяся весна прибила ягодники, лето и вовсе их иссушило, и Манькина невестка с утра раскладывала себя на одеяле прямо возле избы, а шоферы проезжих машин еле ползли м имо этой стиснутой голубым шелком копны. Сам В.падимир, наоборот, успел подрастерять здоровье, повидал мир, приобреп ощущение собственной значимости, ₜо более всего мучился от вида своей заколоченной избы, напоминавшей о том, что и он мог некогда жить в этих местах. Жена его презирала. \nМанька записывала по деревне в долг молоко и сметану, перевела кур, выгнав вина, р аздобывала на озерах у рыбаков рыбу, все надеялась, и эта надежда ночами гнала ее косить с краю леса на спорных для колхоза и .nесничества полянках. Владимир дал полсотни. Он, может, д::л бы и больше, да приехал 13 отпуск чубатыi'r Бара нихин Федька, его серНАКАНУНЕ ПРОЩАНИ Я \n1 23"}
{"text": "жантские из фольги нашивки раза три сверкнули на дороге, и подхватилась Манькина невестка по грибы. В деревне умеют ласково, участливо поинтересоваться семейными делами, приправить, о чем умолчишь. \nИ как ни крепил ась баба, как ни хотелось ей угождением возбудить в родных тароватость, да не выдержала, хватила у Кати с горя красненького и пошла р азбираться с невесткой. На другой день rости уехали, а еще чер ез три лня, не вовремя, не в цену отдав овечек, пригнала моя соседка телку. К чести деревенских скажу, что мало кто не ходил порадоваться, поплевав на животину, похвалить, поздравить с заводом. \nНазва.'lи телку Жалёнкой. \nЖивут соседки согласно, хотя усадьбы их разделены л ишь полоской травы, скашиваемой поровну. Однако время от времени они, словно понимая неестественность таких отношЕ:ний, начинают беспричинно, бестолково и яростно ругаться. Скоротечно, впрочем ... Я слушаю их с восхищением и удовольствием и искренне убеждаю, что не гневаюсь, когда они поочередно приходят извиняться за шум, за то, что помешали м оей непонятной, «смешной» работе. И вообще, пона чалу настороженные, они теперь привыкли к тому, что я человек, видать, крепко ушибленный жизнью, как говорится - с большим приветом, и раз не нашел иного места для своей хворобы, то м еня можно и пожалеть. За то, что загоняю скотину и помогаю резать дрова, Катя раза два в неделю носит молоко, Манька - мелкие горькие огурцы и картошку. Не взять невозможно, я благодарю и еще больше боюсь пропустить время пригона. \nСлучается мне получать и сметану и даже - бутылочку, оставшуюся от И волгина ... Каким-то чудом преодолев вековую убытпчную расчет­\n.пивость, Катя с весны купила в городе тридцать инкубаторных цыплят."}
{"text": ".пивость, Катя с весны купила в городе тридцать инкубаторных цыплят. \nВсе дивил ись, предсказывали, что без надзора эти деньги погибнут, а она бросила цыплят облез.'lой голошеей курице и, казалось, вовсе забыла про них. Сначала вороны и сороки, потом коршаки и .rисы убавили uыш1ят вдвое, но остальные сделались курочкам и и петушками и с тремя старым и курицами целыми днями толкутся под моим окном. Петушки смешно и противно кричат в урочное время, топчут старых кур, и те, с недоумением и отвращением покоряясь, потом дергают у них перьн в отместку за неловкость. А мне случилось подстрелить несколько ворон и сорок, как-то даже отпугнуть ястреба, и единственный глаз соседки каждый раз сиял благодарностью, когда она приносил а свои яства. \nВижу соседок я все-таки р едко. Вот только когда спешат к дороге утром, идут от нее обедом, едва не каrаясь л бом земли, волокут в сумерках, а то и по-темному дрова или запретное сено. Иногда Манька заходит ко мне и, присев под печкой на лавку, молча сидит, распластав по коленям руки, на которые я стараюсь не смотреть. И я понимаю, что табак у нее вышел, что она крепилась, потом одалживалась у товарок и даже у мужиков, а теперь уже мочи нет терпеть и стыдно, неловко попросить. Тогда, порасспросив о Жалёнке, о том, где сегодня работали, я l\\IИмоходом говорю, что вот опять приrлали мне зачем - то «шиш<у», а я курю только «спорт» и его навалом в нашем магазине, жалуюсь, что старый Гришка Сынок посмотрел мою сеть. И тем поставив под сомнение нашу с ним дружбу, показав, что девать мне нежданное курево некуда, предлагаю несколько пачек ей. А поняв по ее лицу, кш;ой я все-таки, оказывается, прекрасный человек, потом долго утешаюсь эти₝₞. жалея лишь, что досталось мне это озарение недорого. \nСлучилось мне видеть соседок иным и ... Весной Маня продала теленка. Продажа обязывала прогулять барыши, и Манька позвала меня и \nГришку Сынка, выставив две бутылки, за которыми сбегала в ПокровС'I<ое - село, где «дурочка» не выводится, поскольку таы стоят бригадой"}
{"text": "рыбаки. Но тем же вечером нежданно н а грянули на тока московские охотники и навезли всякого-всякого. Я позвал Маню к себе. Позвал я и \nКатю, пришел непременный, любимый всеми моими приятелями Сынок, сама же Манька задержалась. До сих пор не прощаю и никогда не прощу двум спутницам моих охотников их улы бки при в иде ее платья черного бархата, хочу только, чтобы в том же возрасте оказались они не одни и не пришлось бы им так л ихо. Чтобы сумели так же достойно держаться в компании незнакомых людей, так вот отщипывать хлеб за подобным столом после своего голого. \nДля танцев места не нашлось, но петь пели. Нету та1шх новых песен, чтобы охотно пелись вечером, при свете лампы, и пели старые русские песни. Не знаю где как, а в нашей деревне поют мало и песен не знают. \nИ одну и другую песню заводили ставшие заметно попроще горожанки, а соседки сидели все так же прямо, улыбаясь мне, когда встречался с ними взглядом. Устав от разнобоя и непривычного шума, я к тому же вспомнил, что забыл покорм ить собаку, и вышел. А когда возвращался, то еще в сенях услышал вдруг, что поют негромко и прекрасно. Уже потом оказалось, что один из приезжих, больше дурачась, чем всерьез, запел «Катюшу», и вдруг Маня и Катя соп1асно подхватили ее. Они сидели не рядом, не сговариваясь, поделили голоса и теперь с помощью одного из приезжих пели сами. \nОни молодели на глазах, мои вдовы. Я помню эту песню и время, в которое она появилась, но они помнили его лучше: они были тогда молоды и любили и жили иначе. Этой песней началось и кончилось с войной их счастье, и старый Сынок плакал, вспоминая так же просветленно, как они пел и ..."}
{"text": "Осенью три избы из моего окна выглядят особенно неказисто под серым небом, и только рябинки возле каждого сарая оживляют картину, пока их не обворуют дрозды. Я подумываю о предстоящем отъезде, подумываю тем чаще, чем чаще приходится топить чугунку и разбивать ледок в умывальнике на дворе. Мне уже и хочется побывать в Москве после полугодового отсутствия, ненадолго удивиться ванной, ненадолго позволить занять себя телевизору. Но я знаю также, что совсем скоро после возвращения в город все снова и снова буду вспоминать утреннее мычание коров, звяканье ведра у ко.1Jодuа, негромкие голоса за бревенч атыми стенами. И за окном три избы, позади которых кусаче₟< дорогн."}
{"text": "= ......-:* \n\nДМИТРИ й ГОЛУБКОВ \n\n* \n\nВОЗВРАЩЕНИЕ \n\nКериму Отарову, балкарскому поэту. \n\nЗ олой тянуло от земли и пустотой могильной. \nИ огороды поросли \nСедой полынью пыльной. \n\nДом - грудой щебня. \nТополя \nПорублены под корень ... \nНо запах дымного жилья \nБессмертен и упорен. \n\nСклонись над стылым очагом, \nЗажмурься на м гновенье -\nИ сами выстроятся в дом \nНоздристые каменья. \n\nТы жив - и родина жива, \nИ к делу рвутся руки, \nИ в песню строятся слова, \nПроросшие в разлуке. \n\n_р= \n\nФ. КАМОВ \n\n* \n\nЯ-МАЛЕНЬКИЙ"}
{"text": "Рассказ \n(С калька я себя помню, я всегда был маленьким. В школе, в институте, на работе ... \nВ школе я всегда стоял на левом фланге. Если м ежду м ною и правофланговым было от двадцати до тридцати человек - все зависело от количества учеников в нашем классе,- то между м ною и левофланговым больше двух человек не было ни разу, и, когда м ы держали р авнение направо, никто не искал глазами мою грудь, грудь четвертого человека, считая себя первым. Это было очень обидно и несправедливо. \nМесто самого высокого ученика не было постоянно закреплено - р ебята росли и по очереди обгоняли друг друга,- но место самого маленького ученика, как правило, делили м ы вдвоем с Титаренко. Титаренко был живой, плотный, наголо постриженный парень, который из любой драки выходил целым и невредимым. Когда он не мог кого-нибудь одолеть, то отходил в сторону, разбегался и с налета, как маленькое толстое ядро, толкал противника в грудь. Наивны те, кто думает, что драться можно только за первое м есто. З а предпоследнее место идет точно такая же борьба. Даже, может быть, еще сильнее, потому что вторы м быть не так обидно, как самы м последним ... \nТитаренко был мой конкурент на предпоследнее место, и я постоянно над ним подшучивал. Воо бще я любил смешить учеников, учителей, себя. Я это делал постоянно и непрерывно, до оскомины во рту, так что самому становилось противно и хотелось долго-долго молчать. Я приходил домой и молчал и считался в нашем доме очень серьезным мальчиком. На самом депе я не был серьезным, я просто отдыхал и набирался сил к следующему дню."}
{"text": "Обратите хоть раз внимание на детей, когда они возвращаются из школы. В центре группы, как п равило, вертится самый маленький ученик и непрерывно острит. Чаще всего над самим собой. Это помогает ему утвердиться в собственных глазах и хотя бы частично компенсировать разницу в росте. Большой человек никогда не рискнет поставить себя в смешное положение, а для маленького это один из способов утешения: он выше тех людей, которые над ним смеются, потому что не он попал в смешное положение, а сам его создал. А когда ты можешь создать то, чего не могут другие, этим уже можно гордиться. \nНекоторые люди на всю жизнь остаются м аленькими мальчиками, которые вертятся в центре группы и непрерывно острят. С годами их уважают все меньше и меньше, и это их вина, а не окружающих, потому что с возрастом человек должен или умнеть, или хотя бы не показывать собственную глупость, а это та1;; трудно сделать, когда надо непрерывно острить в центре группы."}
{"text": "... Сколько я себя помню, я н икогда не л юбил др аться: н и в школе, ни в институте, ни на р аботе ... \nВ детстве мне некогда было драться. Мы жили в огромной ком мунальной квартире, которую до революции занимал а одна француженка, и в этой квартире на двадцать взрослых приходилось шесть детей. Когда дети возвращались из школы, они набрасывались н а меня, единственного дошкольника, и тащили играть в учеников и учителей. Я был ученик, а все они, даже Р итка-первоклассница, были учителями. У меня не было свободной минуты, потому что они занимал ись в две смены и когда одни из них были в школе, др угие сидели со мной. А потом они менял ись местам и. :К п яти годам я уже бегло читал, считал, писал и даже знал немецкие слова. Но на драку у меня не оставалось времени. \nМожет быть, поэтому я миролюбивый человек, и с этим теперь н ичего не поделаешь. :К этому н адо привыкнуть. Переделать это невозможно. \nВ самых критических ситуациях в первую очередь мне приходит в голову м ысль о перемирии и только потом мысль о том, что надо подраться. \n:Когда на даче под Москвой мои хозяева дрались с какими-то ребятами и дело дошло до топоров, неожиданно для самого себя я влетел в кучу дерущихся и н ачал их м ир ить. Если бы они меня послушали, я, м ожет быть, и добился бы своего, но первый же парень, к которому я обратился со словами м ира, ударом в зубы отправил меня в канаву, где я и пролежал до конца драки. \nТруднее всего мне было в школе. Я учился в классе с боевым и традициями, и через мою парту по нескольку раз в день по всем направлениям проходили записки с вызовом на бой. Л ично м не зап иски не писали - я их только передавал,- и, очевидно, среди остальных учеников я был чем-то вроде нейтральной Швейцарии."}
{"text": "Только Титаренко иногда вызывал меня на бой. У него была ком а нда, состоявшая из самых маленьких ребят нашего класса, и эти ребята представляли собой грозную силу, потому что периодически клялись друг другу в вечной дружбе. Я очень хотел попасть в команду, а Титаренко то брал меня в нее, то прогонял и тут 'же вызывал на бой. \nНо я отказывался драться. Я не в идел смысла драться с тем, к кому я не чувствоваrr ненависти, а так как я не чувствовал этой ненависти н и к кому, то н е хотел драться ни с кем . Я хотел в ком анду, хотел клясться друг другу в вечной дружбе. \n- Ecrrи я дам тебе п истолет с тремя патронами,- прошептал мне однажды Тита ренко,- кого ты убьешь? \n- Не знаю,- ответил я, подумав. \n- Та1ше вещи надо знать заранее. \nЯ подумал еще, и оказал ось, что у меня не было врагов. У Титаренко враги были, а у меня нет. В ернее, у меня они тоже были, но я быстро о них забывал. И мои враги меня не боялись. \nМеня никто не боялся. Я помню только один случай, когда я шел по школьному двору и гнал перед собой камешек. П арень, бежавший н австречу, хотел удар ить по моему камешку, но не решился и несмело посмотрел на меня. С того дня прошло двадцать л ет, но я до сих пор помню, где это произошло: между трансформаторной будкой и стеной дома. Сейчас на этом м есте построили гараж ..."}
{"text": "... Сколько я себя помню, мне всегда казалось, что я останусь холостяком. Девушки на улице на меня не оглядывались. В ысокие смотрели поверх меня, н изкие - м имо меня. Это продолжается до сих пор, но сейчас м не почти безразлично, а тогда было обидно. \nЯ учился в школе с раздельным обучением. Девушки допускались туда раз в месяц на вечера танцев, а если мы плохо себя вели, то толыю \n\n1 28 \nФ. КАЛЮВ"}
{"text": "на Новый год. Между нами и ними существовал невидимый барьер. Через него перешагивали лишь самые отча янные. Остальные ил и безуспешно его штурмовали, или подсматривали в щелочки, не помышляя о знакомстве. До сих пор встречаются мужчины моего поколения, которые в тридцать л ет теряются в женском обществе. Продукт раздельного обучения. \nДля меня этот вопрос в свое время был очень болезненным. Между м ною и правофланговы ll1 всегда находилось от двадцати до тридцати человек, и с моим ростом было, конечно, трудно штурмовать барьер раздельного обучения. А потом у меня вдруг обнаружИ.пи сходящееся 1\\Осоглазие. Весь класс промаршировал в голом виде перед медицинской комиссией, но сходящееся косоглазие обнаружили только у меня. Последствия этого были ужасны . Меня признали негодным в сверхзвуковую, истребительную и бомбардировочную авиацию. Я никогда раньше не собирался в авиацию. Ни в истребительную, ни в бомбардировочную, ни тем более в сверхзвуковую. Но когда меня признал и годны м только в транспортную авиацию, барьер между мною и всеми женщинами земного шара стал непреодолимым. \nВ институте раздельного обучения не было, но я почему-то поступил на такой факультет, куда девушки не шли. Я мог пойти в другой институт. Как говорил наш школьный математик, !\\уда бы я ни пошел, я бы везде учился средне. Ни хорошо и ни плохо. А раз та!\\, то я мог пойти в другой институт. Или на другой факультет, где было много девушек. \nА я пошел туда, где их было очень мало. Двенадцать девушек на двести ребят. И, конечно, я не мог 1<0нкурировать с высокими 1<расавца ми нашего курса, тем более что таких красавцев требовалось всего двенадцать штук. А еще к нам бегали красавцы со старших курсов. Со второго курса, где б ыло всего четыре девушки, и с третьего, где была одна. И это нам не нравилось. Не знаю, как другим, но мне это точно не нравилось."}
{"text": "Однажды я все-таки решился и назначил свидание. Но когда она пришла в условленное место, то оказалась почему-то на голову выше меня. До сих пор не понимаю, как это произошло. Я не мог ошибиться, когда присматривался к ней и когда п риглашал на свидание. Для меня это был слишком больной вопрос, и я всегда тщательно за этим следил. \nЯ сразу же проводил ее до метро и больше никогда не видел. \nШло время, а я все не мог выполнить задан ие, которое дают художникам. Я не мог нарисовать стул, на котором сидела моя л юбимая девушка. Стулья были, сколько угодно. Не было любимой девушки. \nИ вдруг все изменил ось. Я просыпался первый и целый час лежал тихо, ждал, пока она проснется, пока откроет хотя бы один глаз. \nТакой тахты, как у н ас, ни у кого не было. Это была уникальная тахта. Тахта по заказу. С двум я ящиками. Авторский экземпляр. Один из ящиков служил бельевы м шкафом, другой заменял остальную мебель. \nИз мебели у нас была только тахта и широкий подокон ни!\\. Нам этого хватало. На худой конец мы ₠югли обойтись даже и без подоконника. \nМы снимали ком нату в деревянном доме. Этот дом был очень старый, и гвозди входили в стены от простого нажатия пальца. Ком ната была крошечная, как будто специально созданная для жильцов маленького роста. Если бы в ней поселился высокий жилец, его ноги торчал и бы по ночам в коридоре, мешая соседям. Нашей первой покупкой были три метра дешевой материи неизвестно для чего. Мы гордо принесл и ее домой, и она лежит у нас до сих пор, потому что жал!\\о выбросить. Когда не было денег, м ы шарил и по всем карманам и что-нибудь находили. \nУ нас были вел иколепные кулинарные способности. Мы делали суп из ничего. Когда ветер дул со стороны конфетной фабрики, мы открывал и окно и пили чай впринюшку. На шестом ыес11це бере;,1Nшости мы сообща защитили ее диплом."}
{"text": "Я - МАЛЕНЬКИУ! \n\nМы ссорились. Мы могл и себе позволить такую роскошь, чтобы ссориться даже в наши дни рождения. А наутро мы м ир ил ись: \n- Давай сегодня считать день рождения. \nМы всегда мирились наутро. Что бы там ни было, а наша тахта с двумя ящиками никогда нас не подводила. Она м ир ила нас после любой ссоры, после любых обид. \nТеперь я уже мог нарисовать стул, на котором только что сидела моя любимая девушка. Она была одного роста со мной, и я разрешил ей надевать туфли на высоких каблуках - огромная жертва с моей стороны . \n\n... Сколько я себя помню, я никогда никому не завидовал. Я завидовал только людям большого роста. \nОсобенно я завидовал большим, когда мы были в военных лагерях. \nТы идешь в последнем ряду и тащишь автомат. патронташ, скатку, саперную лопатку, сапоги. Из тебя выбивают штатский дух, но не это тебя угнетает, а то, что ты идешь самым последним, а тащишь то же самое, что и первый. Для больших надо делать большие автоматы, большие патронташ и, большие скатки, большие саперные лопатки ... Иначе где же справедливость? \nЯ маршировал в конце колонны и глотал пыль. Это очень унизительно: на тротуаре стоят люди и смотрят. А ты идешь в последнем \n\nряду \n\nс виноватой улыбкой и проклинаешь все на свете, потому что ты даже толком не понимаешь, что же надо проклинать. Вся пыль от сапог отделения, взвода, роты, батальона принадлежала нам, задним, и если передние на ходу гордо смотрел и по сторонам и любовал ись природой и самими собой, то мы, задние, шли в густом тумане, глотали пыль и как чуда ждали команды «кругом, марш!». \n\n·"}
{"text": "· \n\nЯ глотал эту пыль всю ж изнь, и даже когда ее не было, я глотал ее морально. Мне было пятнадцать лет, уже почти шестнадцать, но в кино м еня все р авно не пускали. И не пускали-то не на какую-нибудь порнографию, а всего лишь на «Миклуху-Маклая». Все высокие ребята нашего класса в идели «Миклуху-Маклая», а меня не пускали. Сейчас это кажется смешным, но тогда мы р вались в кинотеатр, где в одном месте на общем плане мелькали среди деревьев почти обнаженные женщины. Несчастный я был человек: мало того, что на мне экспериментировали р аздельное обучение, так еще не пускал и на «Миклуху-Маклая». \nКак мне хотелось тогда стать большим ! .. \nЕсли бы я стал большим, я бы нагибал голову, входя в любую дверь. \nЯ это могу делать и сейчас, но сейча·с это мне не доставляет удО'вольствия. \nЕсли бы я стал большим, я бы обязательно сдел ался сильным. Маленькому бессмысленно быть силачом. С большими ему все равно не справиться. Просто не поднять. Как приятно, наверно, поднять противника и бросить его об землю. А маленькому не поднять, а если поднять, то как следует не бросить. \nЯ с презрением смотрел на тех больших, которые сл абы и хилы. Природа дала им рост, вес ... Этим нечего хвастаться. Это от них не зависело. \nВыросли, и все тут. А могл и спокойно и не вырасти. Но раз уж ты вырос, то становись сильным. Сдел ай сам хоть что-нибудь ... \nИ еще я терпеть не мог, когда при мне начивал и говорить, что большие и сильные люди все добродушны. Во-первых, это неверно, а во-вторых, это им ничего не стоит. Легко быть добродушным, когда ты сильнее всех и тебе ничто не грозит. Вот если маленький остается добродушным, несмотря на все опасности, которые его подстерегают, так это подвиг, это явление высокого человеческого духа. \nВ ы, большие, попробуйте быть добродушными, ког::ℂ.а каждый встречный сильнее вас, когда усилием воли вы заставляете себя пройти мимо \n\n9 \n«Новый 'IИР» No 10 \n\n130 \nФ. КАМОВ"}
{"text": "группы людей в темном переулке, когда вы не уверены, что сможете защитить илущую рядом с вами девушку. Вам это даже не приходит в голову, большие! Ведь вы живете в другом м ире, где смотрят сверху вниз или в крайнем случае по горизонтали ... \nИ тогда в отместку большим я придумал стройную систему м ирового прогресса. Чтобы восстановить справедливость, а т акже для собственного утешен ия. \nЯ утверждал, что маленькие всегда были двигателям и прогресса. \nВ то время, когда здоровяки силачи с удовольствием ворочали огромные глыбы и не помышляли ни о какой механизации, маленькие волей-неволей задумывались над тем, как же поднять эти проклятые грузы с малыми силами, и в результате изобрели рычаг, лебедку и систему блоков \n(изобретатель Архимед, рост сто шестьдесят пять сантиметров) . \nКогда большие, ни о чем не думая, весело резвились на марафон· ских дистанциях, какой-то запыхавшийся от бега м аленький в порыве отчаяния изобрел колесо. Вскоре все большие как один носились на велосипедах и самокатах, хвастаясь своей силой и выносливо·стью в многодневных пробегах, а м аленькие уже стояли над чертежными досками и изобретали паровоз (изобретатель Стефенсон, рост сто пятьдесят восемь сантиметров) . \nКогда большие праздновали победу в кулачном бою, маленькие вытирал и разбитые носы и, плача от бессилия, изобретали сабли, шпаги, ружья, пушки и самолеты. Потом большие кололи маленьких шпагами, р убили саблями, стреляли в них из ружей и пушек, бомбили с самолетов, а они зализывали раны и придумывал и щиты, кольчуги, окопы полного профиля и противовоздушную оборону. \n_ Но большие н адевали на себя кольчуги, брали в руки щиты, залезали в окопы полного профиля, и м аленьким не оставалось ничего другого, как придумывать перевязочные средства, восстановительную хирургню, лечение открытых и закрытых переломов и зубное протезирование."}
{"text": "Что ни придумывал и м аленькие, все шло на пользу большим. Они делали :::арядку, пили томатный ₡ок, у них улучшил ись санитарные условия, заработала сеть оздоровительных учреждений, появился научно обоснованный рацион питаниf!, и, как результат этого, среди больших резко сократилась смертность. \nНа этом я остановился. Я мог бы, конечно, сделать так, чтобы :иаленькие изобрели бессмертного человека, но мне не очень этого хотелось ..."}
{"text": "Когда я родился, были карточки, и что-то, что должно было в меня попасть и повлиять на мой рост, в 'У!еня не попало. \nВойна началась, когда мне было девять лет. Мы узнал и о войне на даче в Том илине во время игры в лото. Сказал прохожий. Ему не повер или, включили радио. \nП ервые два года войны мы жили в эвакуации, и я получал по карточкам сто пятьдесят гра ммов хлеба. Брат тоже сто пятьдесят. Мам а служила в учреждении, и е й давали больше - двести граммов. Других магазинов, кроме хлебного, в нашем городке тогда не было. \nСначала, как только мы туда приехали, мама меняла вещи на молоко, на ка ртошку, иногда на масло. Когда я заболел корью, м аме удалось с большим трудом вы менять свое шелковое платье, в котором она ходила до войны в Большой театр, на два литра молока. \nВременами маме удавалось пристроить нас в специальную столовую. \nВ ней раз в день давали суп из соленых помидоров, немного каши и . чай с сахарином. И толы<о один раз .J.авали ыясо: ночью на соседнее село налетеJ1а стая голодных волков и нача,1а резать колхозное стадо. БроЯ - ;\\1\\АJ1ЕНЬКИй \n1 3 1"}
{"text": "нета нковое училище, располагавшееся в нашем городке, подняли по тревог.:.. и на учебных танках они помчались отгонять стаю от насмерть перепуганного села . Больше на моей памяти нападения волков не было, а еи1 и и было, то, очевидно, в то врем я, когда я не ходил в столовую. \nОднажлы нам вылали по талону одного поросенка. По тому времени это было событием, хотя поросенок оказался маленьким и тощим, с просвечивающими сквозь кожу ребрами. \nРезать поросенка пришлось брату, больше было некому. До этого он поросят не резал, а любил почитать книжку или сыграть в шахм аты. \nПроконсультировавшись предварительно у нашей хозяйки, он положил поросенка на верстак, но тот взвизгнул от испуга, вырвался, спрыгнул с верстака и помчался в огород. Мой брат схватил топор и побежал за ним, прыгая по грядкам и топча хозяйскую морковку. Хозяйка бежаJта сзади и советовала . \n- Поросенка зарезали н а другой день, когда о н успокоился и нача\"1 подпусю₤ть к себе людей. Зарезал его соседский парень, которому мама отдала старую шапку и который за это еще перепилил и переколол нам два кубометра дров. Этого поросенка мы ели два месяца: сначала мясо, потом кожу и наконец студень из его костей. \nПотом брата забрали в а рмию Его забрали зимой, прямо из десятого класса, и у нас остались его учебники. Летом, когда старую картошку мы уже съели, а новая еще не выросла, я брал эти учебники и шел на рынок. Лучше всего расходились книжки, на печатанные на тонкой бумаге. Их покупали на самокрутки. \nЯ выторговывал в день восемьдесят-сто рублей на те деньгИ и покупал себе одну шаньгу - лепешку из травы и отрубей с картофельной начинкой. Я съедал ее тут же, на рынке, и шел домой. \nМногое я сейчас забыл, но отчетливо помню один вечер, когда я лежал в кровати и с нетерпением ждал н аступления утра : утром м ама обещала сварить м олочную лапшу. Тогда мне было десять лет."}
{"text": "Еще я помню, как ранней весной, л ишь только сошел с полей снег, мы по1шн! выкапывать из намокшей глины прошлогоднюю, перезимовавшую в земле картошку. Вернее, это была уже не картошка, а чистый крахмал, болтавшийся в кожуре, как в мешочке. Но мы опоздали: другие счастливчики раньше нас выкопали ее, и нам досталось так мало крахмала, что мама сумела испечь из него всего две лепешки. Тогда мне было тоже десять лет. \nЕще я помню, как мы с ребята м и лазили под какой-то амбар и таскали яйца прямо из-под кур. И как мы воровали на станции морковь. \nЭто была кормовая морковь, огромная и невкусная, и ее охраняли тетки"}
{"text": "с винтовками. Тогда мне было тоже десять лет. \nКороче, то, что должно было в меня попасть и повлиять на мой рост, в меня не попало. Но не буду же я обо всем этом рассказывать каждому встречному, который посмотрит на меня сверху вниз. А если буду, он меня и слушать не захочет. Чего ему стушать: может быть, с ним случилось то же самое, что и со мной, но он вырос, а я нет. Он большой, я - м аленький. \n\nТеперь я тоже большой. \nЯ не вырос, но я все равно большой. \nУ ₢₣еня есть сын: он для меня маленький, я ,J,Л Я него большой. Самый большой человек на свете -- это я. Больше меня нет никого. \n\nw- \n\n9* \n\nА. П ЕР ЕДРЕЕВ \n\n* \n\nО МАТЕРИ \n\nУляжется ночь у порога, \nУставится в окна луна ... \nИ вот перед образом бога \nОна остается одна. \n\nТум анный квадратик иконы, \nБумажного венчика тлен ... \nИ долго роняет поклоны \nОна, не вставая с колен. \n\nИ пла мя лампадки колышет, \nКолеблет комочек огня \nНочной ее вздох ... \nНе услышит \nНикто егеJ, кроме меня! \n\nЛишь сердце мое отзовется, \nСожмется во мраке больней ... \nНикто никогда не вернется \nС кровавых, безмолвных полей ... \n\nНе будет великого чуда, \nНикто не услышит молитв ... \nНо сплю я спокойно, покуда \nОна надо м ною стоит1 \n\n.д\\JH[JEJBPJHf Yf JKИ. JBP (Q)(CJПf (0) 1\\1[ ИJH[A\\JH[IO[ \n\nJЯ[ \n\nЛ. ПАНТЕЛ ЕЕВ \n\n* \n\nО МАРШАКЕ \n\n1 \n\nзнал его, любил, учился у него и дружил с ним без малого соро:к лет. Чтобы рассказать обо всем, что сохранила память, понадобилась бы книга. \nА у меня сейчас есть возможность написать только самые беглые заметки. \n\nПознакомился я с Самуилом Яковлевичем весной 1 926 года в детском отделе \n\nленинградского Госиздата, куда мы с Гришей Белых пришли узнать о судьбе нашей первой повести. Встретили нас там приветливо, даже восторженно, и, пожалуй, особенно любезен и приветлив был Самуил Яковлевич. но почему-то именно \n\nо нем, о тогдашнем Маршаке. я меньше всего могу сейчас вспомнить и рассказать. \n\nГораздо лучше запечатлелся в моей памяти уже тогда пленивший меня помальчишески жизнерадостный, неистощимый на шутки Евгений Львович Шварц."}
{"text": "С первой же встречи и навсегда остался в памяти вулканически-спокойный, \n\nсдержанный, чуть-чуть нахохлившийся, прищурившийся Б. С. Житков. \n\nИ еще ярче, со стереоскопической отчетливостью стоит передо мной высокая \n\nфигура Норнея Чуковского, которому в солнечный весенний день в нашем присутствии Е. Л. Шварц читает кусочки из шкидской главы « Нрокодил». \n\nНорней Иванович слушает, посмеиваясь, одобрительно поддакивая. потом, \n\nповернувшись в нашу сторону, разводит руки и говорит своим неповторшю певучим, высоким, театральным, ложноклассическим голосом. \n\n-\nНу что ж, - говорит он. - Нам тлеть, вам цвести! . . \nА вот Самуила Яковлевича Маршака - такого, каким он был в те далекие \n\nвесенние дни, - я не запомнил. \n\nСчет нашему близкому знакомству я веду с другого дня - с четвертого \n\nноября того же двадцать шестого года. \n\nВ этот день я вышел из тюрьмы. Упоминать об этом мне, сказать по правде, \n\nне хотелось бы, но, поскольку я взялся писать не po:vraн и не повесть, а воспоминания и поскольку эта подробность будет в дальнейшем играть некоторую роль, \n\nя должен объяснить, в чем дело. \n\nА дело обстояло так. Рукопись \n« Республики \nШкид» была уже написана, \n\nсдана в редаrщию, была принята и одобрена. должна была идти на редактуру, а \n\nв это время один из авторов повести исчез. \n\nЭтому автору, каI{ известно, приходилось и раньше иметь дело с заrюном, \n\nсидеть за решеткой, но до сих пор всегда это было справедливым воздаянием за \n\nсоденнное. А на этот раз автор, по правде сказать, не так уж сильно провинился. \n\nОн не был пьяницей, скорее был непьющий, но случилось, что с какого-то горя он \n\nвыпил, во хмелю где-то 1юго-то толкнул, нто-то толкнул его, и на другое утро \n\nмолодой литератор проснулся в милицейской камере. а через несколько часов уже \n\nстоял перед столом судьи. На его несчастье, в городе проходила очередная кампания по борьбе с хулиганством. Для острастки и в назидание другим молодым \n\nлюдям судили и сажали не только настоящих хулиганов, но и всех, rпо не слиш-\n\n134 \nЛ. ПАНТЕЛЕЕВ"}
{"text": "людям судили и сажали не только настоящих хулиганов, но и всех, rпо не слиш-\n\n134 \nЛ. ПАНТЕЛЕЕВ \n\nком деликатно вел себя в общественных местах. Судимых было так много, что \n\nдержали и судили их под о rкрытым небом , во дворе, куда был вынесен столик и \n\nдругая необходимая мебель. \n\nМне по незначительности преступления дали шесть месяцев исправдома, \n\nдругие получали по году и больше. \n\nТри дня моя мать не знала, где я и что со мной. Наконец к ней явился Гриша \n\nБелых. \n\n-\nНе беспокойтесь, Александра Васильевна, - утешил он ее еще с порога. - Не волнуйтесь, с Леней все в порядке - он в тюрьме. \n\nПрийти же с таким радостным сообщением в редакцию Гриша постеснялся. \n\nВ ca:vioм деле, как же так: автор книги о перевоспитавшихся преступниках и \n\nвдруг на тебе - сидит в тюрьме. Когда у Гриши спрашивали, куда пропал Пантелеев, почему он не появляеrся, мой бедный соавтор застенчиво улыбался, краснел и говорил, что Пантелеев живет на даче. \n\nМежду прочим, «На даче» , в лазарете Ново-Знаменского исправдома, около \n\nСтрельны, я заново написал главу «Ленька Пантелеев» . \n\nНаконец Белых решился и , оставшись как-то наедине с Самуилом Яковлевичем, открыл ему тайну моей «дачи». \n\nНачались хлопоты. Е. Л. Шварц сочинил соответствующую бумагу о молодом, подающем надежды, за :vrеня поручились, и 4 ноября 1 926 года, отсидев в \n\nисправдоме ровно сто дней, н досрочно вышел на свободу. В тот же день под \n\nвечер, позвонив из автомата Самуилу Яковлевичу, я услышал его милый, слегка \n\nзадыхающийся голос: \n\n-\nАлексей Иванович? Это вы? Ну, очень рад, поздравляю вас, голубЧИ!{. \n\nВы свободны? Приезжайте ко мне! \n\nКогда приезжать? \n\n-\nСейчас. Прямо, не откладывая. Вы можете? \n\nНе заходя домой, я сел в трамвай и поехал к Таврическому саду на Поте;11-\n\nкинскую улицу. \n\nЕще нажимая кнопку звонка, я услышал такое, что заставило мое сердце \n\nекнуть и насторожиться. \n\nОткрыл мне Самуил Яковлевич. И сразу же меня ослепил электрический \n\nсвет, оглушили шум голосов, смех, звон посуды."}
{"text": "Открыл мне Самуил Яковлевич. И сразу же меня ослепил электрический \n\nсвет, оглушили шум голосов, смех, звон посуды. \n\nСамуил Яковлевич обнял меня, еще раз поздравил и поцеловал. А я стоял \n\nи краснел и лепетал что-то вроде: \n\n-\nЯ вам, кажется, помешал? У вас гости? \n\n-\nНисколько не помешали. Наоборот, очень кстати. Сегодня день моего \n\nрождения - мне стукнуло тридцать девять лет! \n\nИ Самуил Яковлевич потянулся к воротнику моей сильно потрепанной кожанки: \n\n-\nДавайте раздевайтесь! Идем\". \n\nВ то время я вообще был очень застенчив и стеснителен, а тут еще получилось так, что я не мог исполнить самой простой просьбы Маршака - раздеться: \n\nкожаная моя тужурка была надета прямо на полосатую матросскую тельняшкубезрукавку. Заикаясь и краснея, я объяснил Самуилу Яковлевичу трудность моего положения. Он подумал, сказал что-то вроде «н-да» и предложил в виде \n\nкомпромисса пройти в свой кабинет. В этой маленькой светлой комнате меня чемто угощали - кажется. виноградом или арбузом. Самуил Яковлевич был очень \n\nласков, нежен со мной\" . Кого-то он приводил, с кем-то знакомил меня, говори.:1 \n\nпо моему адресу всякие лестные слова, потом принес корректуру \n« Республики \n\nШкид» и стал читать вслух главу «Ленька Пантепеев» . Помню, когда он читал, \n\nскрипнула дверь и в комнату осторожно заглянул бледный десятилетний мальчик: \n\n-\nПапочка, можно и мне послушать? \n\n· \n\n-\nН ет . Элик. милый, уже очень поздно! \nВот, познакомься, голубчик, с \n\nАлексеем Ивановичем и иди спать. \n\nМальчик подошел, поздоровался и еще раз несмело попросил разрешения \n\nО М.АРШАКЕ \n1 35 \n\n« хоть капельку» послушать. Ему не позволили. Губы у него запрыгали, он тихо \n\nзаплакал и ушел. \n\nА я, вероятно впервые в жизни, испытал чувство авторской гордости: подумать только, из-за каких-то паршивых страничек, написанных ночью в тюремно:v1 \n\nлазарете, человек плачет! \n\nВ этот день в моей жизни случилось то, о чеl\\1 трудно рассказать слова1vш. \n\nВ этот день я стал любить Самуила Яковлевича Маршака. \n\n2"}
{"text": "В этот день я стал любить Самуила Яковлевича Маршака. \n\n2 \n\nВскоре после этого Маршаки переехали на другую квартиру - на Лптейный \n\nпроспект, угол у.1ицы Пестеля. И я стал часто бывать у Самуила Яковлевича \n\nВпрочем, если быть точным, то не так уж часто. По тогдашней своей застенчивости и нелюдимости я бывал у него куда реже, чем он меня звал и хотел видеть. \n\nИ гораздо реже, чем мне самому хотелось. \n\nИногда я не видел его недели · две, а то и месяц. Потом, устыдившись и соскучившись, звонил ему из автомата. \n\n-\nЧто вы за странный человек! - кричал он в телефонную трубку.- Нуда \n\nвы исчезаете? Приходите! \n\nВ письмах того времени тоже часто звучит это \n«что вы за странный человенl » . \n\nТут дело было, по-видимому, н е тольно в стеснительности. \nВероятно, эти \n\nпервые встречи были мне , тан сказать, не совсем по плечу. Парень я был довольно начитанный. Нончив по нынешнему счету всего шесть-семь классов средней \n\nшколы, я все-тани знал. пожалуй, значительно больше, чем наш сегодняшний \n\nсемиклассник Знал и классическую и современную литературу, читал кое-что и \n\nпо философии, и по психологии, и по политичесной экономии. С удовольствием \n\nи много читал стихи. Но все это было без всякого плана, без ڿшлейшей попытки \n\nкак-нибудь привести в порядок эти занятия. Сегодня я читал Апухтина или. скажем, Демьяна Бедного, а на другой день приносил с Александровсного рынна сонеты Петрарки, или наной-нибудь сборник духовных песен, или напечатанные на \n\nоберточной бумаге брошюры футуристов. И читал все это вперемешку. Так же \n\nвперемешку читал я Карла Маркса и Владимира Соловьева, Джена Лондона н \n\nМережковского, книги по истории живописи и книги по истории ордена иезуитов, \n\nсамоучители иностранных языков и какой-нибудь учебник по криминалистике или \n\nдактилоскопии. А при этом русскую грамматику я знал очень плохо. И вообще \n\nдырок, прорех в моем самообразовании было немало."}
{"text": "дактилоскопии. А при этом русскую грамматику я знал очень плохо. И вообще \n\nдырок, прорех в моем самообразовании было немало. \n\nЯ читал кое-что из Есенина, Блока, Ходасевича, Северянина, Верхарна, Уитмена, Бодлера и других, но Пушкин был мне знако:v1 только по школы1ьш хрес--rоматиям. В восемнадцать лет я прочел всего Зиг!V!унда Фрейда и всего Гамсунэ . \n\nчитал Рабиндраната Тагора и Эптона Синклера, Сологуба и Ницше, Стриндбеоrа \n\nи Германа Банга, но, пожалуй, Гоголя я тоже знал только по школьной программе: \n\n« Чуден Днепр» . . . Плюшкин . . . Коробочка . . . \n\nИ в о т я попал к Маршаку. О н оглушил меня стихами. Оглушил буквально, \n\nпотому что на первых порах мне было Iiак-то даже физически трудно. Так чувствовал бы се\\iя, вероятно, человек, не знавший до сих пор ничего, кроме мандолины или банджо, и которого вдруг посад-или бы слушать \nБаха, да еще пер:щ \n\nсамым органом. \n\nСамуил Яковлевич читал мне стихи при каждом удобном случае. \nИ читал \n\nглавным образом именно таное - органное, громокипящее: пушнинский «Обвал» , \n\n«Пророка», державинские оды . . . \n\nОн учил меня понимать стихи. \n\n-\nСмотрите, н:ан: великолепно, как зримо, почти как здание. н:ан: нечто объемное, трехмерное, строится у Пушкина стих! Нан: он из самых простых слов создает ощущение огро:vшой высоты. - rоворил Самуил Яковлевпч. быстро шагэя \n\nпо кабинету, и громко, как-го по-особенно:vrу , по-:v1аршаковски, •шта;J нуш1шнсн:ие \n\n136 \nЛ. ПАНТЕЛЕЕВ \n\nстроки. печатая каждую букву, каждый звук, каждое «П» и каждое «Д» , помогая \n\nруками и даже головой: \n\nДробясь о мрачные скалы, \nШумят и пенятся валы, \n\nИ надо мной кричат орлы ... \n\nИ Маршак вскидывал к потолку руку, чтобы подчеркнуть огромную высоту \n\nгорной вершины. \n\n-\nА смотрите, с какой высоты падают эти слова, как они сначала глухо, \n\nиздалека звучат и как потом начинают греметь и громыхать: \n\nОттоль сорвался раз об вал \n\nИ с тяжким грохотом упал \n\nИ всю теснину между скал \n\nЗагородил ... \n\nА вы чувствуете, ·как это \n«загородил» действительно загораживает не"}
{"text": "И всю теснину между скал \n\nЗагородил ... \n\nА вы чувствуете, ·как это \n«загородил» действительно загораживает не \n\nтолько всю строку, но и «могучий вал» Терека?! - И рукой он проводил от \n\nодной стены к другой: - Зззззаго-рррр-оддддил! . . \n\nЯ сидел, утонув в черном кожаном кресле. дымил папиросой, слушал, мычал \n\nчто-то, кивал головой и, далеко не все понимая из того. о чем говорил Маршак, \n\nвсе-таки мотал на ус, набирался уму-разуму. \n\nЭто был университет, даже во многих смыслах больше, чем университет. \n\nМаршак открыл мне Пушкина, Тютчева, Бунина, Хлебникова, Маяковского, англичан, русскую песню и вообще народную поэзию . . . Будто он снял со всего этого \n\nкакой-то колпак, какой-то тесный футляр - и вот засверкало, зазвучало, задышало и заговорило то, что до тех пор было для меня лишь черными печатными \n\nстрочками. \n\nЯ уходил от него счастливый. И, прощаясь с ним, я уже по-сыновнему прижимался к его груди, целовал его .колючую шероховатую щеку и давал обещание - ему и себе - бывать у него чаще. \n\nЯ был уверен, что позвоню и приду к нему на следующее утро. Но .какой-то \n\nдемон, какой-то сиволапый косматый леший сидел во мне, держал на месте, запугивал, подогревал мою мнительность. \n\n«Полно, - говорил он мне , - кому ты такой нужен, с твоей нелепой застенчивостью, с дурацкой молчаливостью . . . С тобой же только из жалости, из деликатности, по душевной доброте возятся . . . » \n\nИ я не звонил, не шел к нему, сидел дома, днем спал, вечерами и ночью \n\nработал. \n\nИ опять будили меня записки и письма: \n\n« Где вы? Что с вами? » \n\n« Если можете, приезжайте . . . » \n\n«Непременно поддерживайте со мною связь. Не пропадайте надолго\".» \n\n3 \n\nС его стороны это было, как я сейчас понимаю. увлечение, одно из многих, \n\nкакие захватывали в те годы его пылкую, влюбчивую, жадную до всего необычного натуру. Он открыл во мне кое-какие способности, кое-какой талант и ухватился за меня, как ухватывался тогда за все мало-мальски подающее надежды. · \n\nНа мое счастье и к моей бесконечной радости, это увлечение с годами н е"}
{"text": "На мое счастье и к моей бесконечной радости, это увлечение с годами н е \n\nостыло, а перешло в нечто большее - в дружбу. \n\nА увлекался он - и тогда, и раньше, и позже - на каждом шагу, постоянно \n\nи всегда был в поисках, всегда выискивал, высматривал, где бы и за ƴюго ухватиться, кому бы подать руку помощи , кому бы пособить стать на ноги. Этот дар \n\nоткрывателя и воспитателя он унаследовал от своих учителей - от В. В. Стасова и А. М. Горького. Очень и очень многих заметил, нашел, выискал, высмотрел \n\nСамуил Яковлевич среди тех б ы в а л ы х л ю д е й, н которым принадлежал и \n\nштурман дальнего плавания Житков, и натуралист Биаюш, и пожарник Потулов . \n\nО МАРШАКЕ \n137 \n\nи водолаз Золотовский, и полярник Безбородов, и медсестра Будогоская, и физик \n\nБронштейн, и политработница Васильева, и почтенный академик Ферсман, и безусый колхозник Шорин. . . \n\nПравда, иногда, и довольно часто, Самуил Яковлевич впадал в крайности, \n\nошибался. Появлялись на его горизонте люди, прельстившие его необычностью \n\nсудьбы, сложностью и вычурностью жизненных путей. Он радовался, громогласно объявлял об открытии нового писателя, а потом оказывалось, что писателя нет. \n\nБывало иногда и хуже. Вот его письмо от 8 июля 1 930 года. \n\n«Явился к нам, - пишет \nСамуил \nЯковлевич, - новый писатель - очень \n\nстранный. Человек лет 19, обросший белой бородой вроде пуха, почти голый, \n\nгрязный, всклокоченный. Бывший беспризорный, родом из украинской деревни. \n\nНесомненно, очень талантливый и милый. В последнее время жил за городом. обучал цыганят грамоте. Необычайно много читал. \nРаботать с ним будет интересно . . . » \n\nРаботать с этим человеком не пришлось. Не помню всех подробностей, но \n\nпомню, что белобородый писатель оказался авантюристом: не написав ни одной \n\nстрочки, он сбежал с полученным авансом и еще кое с чем, прихваченным в \n\nредакции . . . \n\nТакие промашки, такие конфузные истории случались с Самуилом Яковлевичем не один раз и вызывали у одних сочувствие, у других улыбки и насмешки."}
{"text": "Посмеивались над ним не только явные недоброжелатели, но и друзья. \n\nВскоре после этой печальной истории с беспризорным Самуил Яковлевич \n\nполучил письмо от другого правонарушителя. Человек писал, что он - гопник, \n\nприехал в Питер с Северного Навказа, живет уже вторую неделю под Американским мостом на Обводном канале, пишет стихи. Эти стихи были приложены к \n\nписьму. И стихи и письмо сочинили Олейнююв, Хармс и еще кто-то. Сочинили \n\nталантливо, ловко подделали почерк, как следует замусолили конверт. \nНо \n\nрозыгрыш не состоялся. \nПри всей своей простодушной доверчивости, \nСамуил \n\nЯковлевич сразу распознал подделку. Придя на другой день в редакцию, он с \n\nместа в карьер объявил: \n\n-\nА ну, признавайтесь, братцы, кто из вас пытался меня провести! \n\nПровести его было нельзя. Слух на стихи у него был абсолютный. \n\n4 \n\n. . . Меньше всего он был похож на тех поэтов, которые заточают себя в башнях из слоновой кости, или на тех, которые, подобно любимому им \nВелемиру \n\nХлебникову, ведут жизнь дервиша, ходят в неподпоясанной рубахе, спят на полу \n\nили на земле. утоляют жажду и голод чем бог пошлет. \n\nОн ел и пнл с удовольствием, у него были блюда любимые и нелюбимые. за \n\nстолом он мог даже покапризничать, попривередничать. Но очень просто мог и \n\nзабыть пообедать. Случалось это с ним довольно часто. Потому что прежде всего \n\nи раньше всего Маршак был поэтом, художником, мастером. Всей душой, всем \n\nсуществом своим он был предан искусству. Мне трудно назвать другого художника, который бы так беззаветно и самозабвенно служил своему делу. \n\nЯ знаю, что такие громкие слова не очень-то ложатся к его образу. Но хотя \n\nя хорошо понимаю. что искусство было для Маршака не только праздником, но \n\nи буднями, сказать сейчас по-другому о подвиге его жизни я не могу. \n\nРаботал он с утра до ночи. Буквально. И когда просыпался ночью, тоже работал. Норобки из-под папирос «Казбек», которые он тогда курил, постоянно были \n\nисчирканы толстым, плохо отточенным карандашом."}
{"text": "исчирканы толстым, плохо отточенным карандашом. \n\nВ ленинградск·ие годы льзиную долю времени Маршака отнимала работа \n\nредакционная, работа над чужими рукописями. \n\nЧто это была за работа? Нан о ней сказать, какими словами охарактеризовать? \n\n138 \nЛ. ПАНТЕЛЕЕВ \n\nОфициально Маршак числился консультантом детского отдела \nГосиздата. \n\nЗарплата у него была маленьиая. Нан-то он шутя сказал мне, что за его работу \n\nему платят чуть больше. чем старшему дворнику. \n\nОн был служащим. \nНо не тольио он, но и все его сотрудники - и зав. и \n\nредакторы, и бухгалтер, и редакционная уборщица - чувствовали себя в редакции не слугами, не наемными работниками. а товарищами, членами одного содружества, участниками большого общего дела. \nЛидия \nНорнеевна \nЧуковская, \n\nодна из ближайших помощниц и сподвижниц \nСамуила \nЯковлевича, вспоминая \n\nвпоследствии эти времена, назвала тогдашний маршаковский коллеитив «Р е д а I{­\n\nц и о н н ы м о р 1' е с т р о м» . Определение самое точное. В этом оркестре Маршак \n\nбыл и дирижером, и первой скрипиой. \nНа кончю\\ его дирижерской палочки с \n\nлюбовью, уважением и пони:юшие:vr смотрели все. \nКонечно, как и /во всякоvr \n\nдругом учреждении, рабочий день в редакции был нормирован. Но пока режиссер \n\nстоял за пультом и пока его палочка висела в воздухе, никому не только в голову \n\nне могло прийти отправиться домой, но, пожалуй, даже такое желание не могло \n\nни у кого возникнуть. Я думаю, нигде сейчас, ни в одном издательстве, ни в \n\nодной редакции, не работают так, как работали в те годы в редакции, где консультантом был Самуил Яковлевич Маршак. \n\nСколько раз бывало со мной такое. Зайдешь как-нибудь под вечер. в конце \n\nрабочего дня, в редакцию. В дверях сталкиваешься с Маршаком. В руках у него \n\nкакие-то бумаги, он спешит. лицо у него озабоченное. На ходу поцеловавшись, он \n\nочень быстро, скороговоркой говорит: \n\n-\nПодожди меня. Хорошо? Пойдем вместе. \n\nГоворю: \n\n-\nПодожду. С удовольствием."}
{"text": "очень быстро, скороговоркой говорит: \n\n-\nПодожди меня. Хорошо? Пойдем вместе. \n\nГоворю: \n\n-\nПодожду. С удовольствием. \n\nИду в редакцию и начинаю ждать. Проходит час. Проходят два, три, четыре ... Маршак занят. Несколько раз он появляется и. заметив на подоконнике мою \n\nмрачную фигуру, всякий раз говорит: \n\n-\nПодожди. не уходи. я сиоро . . . \n\nХорошо еще, что в редакции н е скучно. Сюда . .как н а огонек, забегают п о \n\nделу и без дела писатели и художники. Почти в с е они мастера поострить. поязвить, покаламбурить, хотя и в самой редакции среди ее штатных сотрудниrюв \n\nтоже больше чем достаточно шутников и острословов. Тут ведь работают такие \n\n«мастера смеха», .каи Андроников, Шварц, Олейников ... А несколько лет спустя \n\nв редакции появится \nТамара \nГригорьевна \nГаббе - женщина необыкновенного \n\nума. обаяния, неиссякаемого остроумия. Тут же будут звучать шутки и каламбуры \n\nНины Гернет, Эси Паперной, Юры Владимирова. Сергея Безбородова . . . \n\nН е знаю, как это им удавалось. н о сотрудники тогдашней редакции , работая \n\nне покладая рук, находили вместе с тем время для шутки. для розыгрыша, для \n\nсамых отчаянных мальчишеских выходок. \n\nВот Даниил Иванович Хармс. молодой. высокий, экстравагантный, с застывшим, чуть-чуть надменным выражением лица, \n«На спор» переходит из одного \n\nокна в другое по узенькому карнизу пятого этажа. Художник Генрих Левин тут \n\nже фотографирует его в этой рисиованной позиции. \n\nС гранками в руках проходит на консультацию к Маршаку редактор «Ежа» \nНиколай Макарович Олейников. \nТот самый искрометно-остроумный, блестящеязвительный, веселый и недобрый Олейников, на которого \nСамуил \nЯковлевич \n\nнаписал однажды эпиграмму: \n\nБерегись Николая Олейникова, \n\nЧей девиз: «Никогда не жалей никого»! .. \n\nПосреди комнаты Олейников вдруг останавливается, поднимает над головой \n\nпалец и без тени улыбки, многозначительно. с пафосом возглашает: \n\nУ одного портрета \nБыла за рамой спрятана монета ... \n\nО .\\1АРШАКЕ \n1 39 \n\nЛицо Нююлая Макаровича становится еще серьезнее. палец его, сделав"}
{"text": "О .\\1АРШАКЕ \n1 39 \n\nЛицо Нююлая Макаровича становится еще серьезнее. палец его, сделав \n\nнад головой круг, уставился в сторону милейшей и тишайшей \nЗои \nМоисеевны \n\nЗадунайской, и Олейников уже не с пафосом. а с гневом заканчивает свой экспромт: \n\n... Немало наших дам знаномых \n\nВот так же прячут насекомых! .. \n\nВ эту минуту редакционная дверь еще раз отворяется и на пороге возникает \n\nНиколай Алексеевич Заболоцкий - еще совсем молодой, но очень солидный, \n\nполнощекий и розовощекий, в круглых очках, похожий на кого-то из поэтов \n\nпушкинской плеяды. Здороваясь со мной. пожимая мне руку, он говорит: \n\n-\nПрочел ваши «Часы». Известно ли вам, что ваша повесть написана геJ{­\n\nзаметром? \n\nЯ вспыхиваю. Мне кажется, что надо мной смеются. Накой гекзаметр? Почему гекзаметр? Повесть « Часы» - самая обыкновенная проза, написана она ск9-\n\nзом, это история беспризорного паренька \nПетьки \nВалета. \nНо \nЗаболоцкий нисколько не шутит. \nОпираясь на палку, солидным профессорским голосом он \n\nнесколь!{О нараспев читает: \n\nС Петькой Валетом случай вышел. \nГулял Петька ,Раз по базару \n\nИ разные мысли думал. \n\nИ было Петьне обидно и грустно -\n\nШамать хотелось и не было денег шамовки нупить ... \n\nРаспахнулась дверь «исповедальни» - той комнаты, где работает Маршак. \n\nНа пороге - распаренная, измученная и счастливая Лидия Анатольевна Будогоская. В редакции идет сейчас работа над ее первой книгой, над «Повестью о \n\nрыжей девочке». Вместе с Будогоской выходит и Маршак. Он тоже измучен и , \n\nкажется, тоже счастлив. Протянув руку, о н обходит авторов, здоровается с теми, \n\n:кого еще не видел . .По ошибке здоровается еще раз и со мной. \n\n-\nТы спешишь? - спрашивает он. - Если не очень - подожди. Я совсем \n\nскоро.\" Зоечка, можно вас? \n\nИ Зоя Моисеевна Задунайская, подхватив рукопись, над которой она работает, скрывается в «исповедальне» . \n\nРедакцию м ы покидаем поздно вечероll1. Нас уже совсем мало, все разошлись. Парадная дверь, выходящая на Невский, давно закрыта, и мы спускаемся"}
{"text": "по каким-то крутым узеньким лестницам во двор и через ворота выходим на \n\nканал Грибоедова. \n\nМаршак возбужден, весел , от усталости, на которую он жаловался еще \n\nнедавно, ничего не осталось. Я забираю у него его тяжеленный портфель, набитый рукописями, корректурами, книгами . . . Он берет меня под руку, с другой \n\nстороны подхватывает Лиду Чуковскую, или Зою Задунайскую, или \nДаниила \n\nИвановича Хармса . . . \n\n-\nСпоем? - говорит он. \n\nИ лихо мотнув головой, первый затягивает: \n\nПа дарожке пыль нлубится, \n\nСлышны выстрелы порой. \n\nИз набега удалого \n\nЕдут все донцы домой ... \n\nМы шагаем не в ногу длинной растрепанной цепочкой по набережной канала \n\nв сторону Марсова поля и в полный голос поем лихую казачью песню. Прохожие \n\nостанавливаются, с удивлением смотрят - одни хмурятся, другие улыбаются. \n\nНартина, вероятно, достаточно странная. \n\nГолос у Маршака - несильный, хрипловатый, но поет он хорошо, задушевно, со вкусом и именно так, как слышал эту песню в детстве, где-нибудь под Воронежом: \n\nВсе казаки веселятся, \nС поля едучи домой. \n\n140 \nЛ. ПАНТЕЛЕЕВ \n\nЛишь один казак невесел, \nОи качает буйной._ буйной ... буйной головой ... \n\nПостепенно от нашего казачьего хора ничего не остается - только мы двое: \n\nМаршак и я. Все разошлись по домам. Мне тоже идти совсем в другую сторону, \n\nно я, как верный оруженосец. провожаю Маршаƴ{а и тащу его портфель до Литейного. У подъезда он говорит: \n\n-\nЗайдем ко мне? А? На полчасика . . . Почитаю тебе Будогоскую. Хочешь? \n\nКазалось бы, уж куда еще заходить. И у меня сил не осталось, а у него и \n\nтем более. Но я захожу. С удовольствием, не раздумывая. И сижу у него до двух, \n\nа то и до трех 'Iасов ночи. Он читает Будогоскую. Потом 'IИТает стихи. Потом \n\nрасс1шзывает - о себе , о своей молодости, о своей жизни в Финляндии, о замечательном человене докторе Любеке, с которым он работал в туберкулезном санатории для бедных. \n\nУхожу я глубокой ночью, ухожу только потому, что дома ждет меня работа. \n\n-\nОставь! Ложись сразу же спать,- сердится Самуил Яновлевич. - Что у"}
{"text": "-\nОставь! Ложись сразу же спать,- сердится Самуил Яновлевич. - Что у \n\nтебя, прости, за дурацкая привычна работать ночью! Ты знаешь, что говорил \n\nШенспир: «Светлые мысли рождаются тольно при солнечном свете» . \n\n-\nДнем н е умею . . . не привык,- бормочу я и ссылаюсь н а Достоевского, на \n\nНекрасова, еще на кого-то . . . Я мог бы сослаться и на самого Маршака, у которого \n\nсветлые мысли рождались в любое время суток - и при солнечном свете, и при \n\nэлентрическом, и даже в беспросветной черноте бессонной стариковсной ночи. \n\n5 \n\nЯ бы сказал неправду или не совсем точную правду, если бы утверждал, что \n\nу него не было никаھшх увлечений и отвлечений. \nПл;:;вцом и ныряльщиком он \n\nникогда не был, но была стихия, в которую он онунался с наслаждением и самозабвенно. \n\nВот сидим, работаем, обсуждаем мою или чью-нибудь чужую рукопись или \n\nправим норректуру какой-нибудь статьи Самуила Яновлевича. Работа на самом \n\nвысоком темпе, пепельница переполнена, в номнате буквальным образом стоит \n\nдым столбом. Уже повышаются голоса. Самуил Яковлевич уже сердится, то и дело кусает себя за нижнюю, «окорочную» часть большого пальца. Н: этому странному способу выражения гнева или. вернее. к способу смирить, охладить г$ев я \n\nне сразу привык. Но сердился он всегда именно так: сердито крякнет, вскочит и \n\nбыстро кусанет себя за руну. \n\nРаботаем, что называется, до седьмого пота: Самуил Яковлевич давно снял \n\nпиджак, сорвал галстук, сидит, низко нагнувшись над столом, в одном жилете . . . \n\nИ вдруг он бросает н а стол перо, отю-щывается н а спинку кресла, нрепко, долго \n\nи с наслаждением потягивается. \n\n-\nОтдохнем? А? Окунемся? \n\nЯ знаю, о чем он говорит. « Окунуться» или «принять ванну» - значит. почитать стихи или спеть песню. \n\nИ вот мы пересаживаемся на диван и минут двадцать читаем - Пушнина. \n\nТютчева, Бунина, Хлебнинова, Блока. Ненрасова\". Самуил Яновлевич читает поанглийсни Вордсворта, \nН:итсэ., \nБлейка. \nДо сих пор в памяти живет гоJюс его, \n\nканим он читал нежного и грозного, «светло горящего» блейковского \n«Тигра»."}
{"text": "каним он читал нежного и грозного, «светло горящего» блейковского \n«Тигра». \n\nЕсли не читаем стихи - поем. Всю жизнь, кан я его помнил, он собирал \n\nпесни. Не записывал их, не вел нина1шх каталогов, но в памяти его, нроме бесчисленного множества стихотворных строк, хранились десятки и сотни песен на \n\nвсех языках мира: русских, украинских, испанских, финских, французсних. английских, еврейских, польских\". Где он только их раскапывал, эти песни: крестьянские, солдатские. фабричные. лакейские, воровские, студенческие, бурсацкие, \n\nпоморские . .. Песни слепцов и нищих, песни разбойников, моряков, каторжных, \n\nрыбаков, пиратов . . . \n\nО МАРШАКЕ \n141 \n\nХорошую, редкую. самородную песню о н готов был слушать где угодно и \n\nпри каких угодно обстоятельствах - в поезде. на пароходе. в бане, под дождем. в \n\nочереди за газетой . . . \n\nНогда я в 1 929 году побывал в Новгородской области. н а озере Селигер. и \n\nпривез оттуда больше двухсот частушек, он заставил меня читать их - и даже \n\nпеть! - все от первой до последней. И чуть ли не все они остались у него в памяти, и несколько дней после этого он читал их каждому встречному. \n\n6 \n\nНо я ушел несколько в сторону. заговорил о том. как он отдыхал. отвлекался от работы. А как же он все-таки работал? И прежде всего как работал над своими вещами . над стихами и прозой? \n\nНачну с того. что Самуил Яковлевич никогда не отказывался от помощи. от \n\nсовета людей. вкусу которых он доверял. Больше того. ему даже был нужен, \n\nнеобходим человек, с которым можно было посоветоваться, на слухе которого \n\nможно было проверить силу. звучность стиха и который помог бы ему. если нужно, подыскать более точное слово. \n\nЯ думаю. что это явление довольно редкое: работал он, так сказать. открытым способом. на людях. Конечно, эта внешняя, открытая. \n«надземная» часть \n\nработы была сравнительно небольшой. Все основное. фундаментальное совершалось внутри него - по тем законам, которых мы не знаем и тайны которых никогда не откроют и не объяснят нам даже самые мудрые создатели кибернетических машин."}
{"text": "В открытую, на людях шла отделка, шлифовка и прежде всего проверка \n\nтого. что было создано наедине с собой. \n\nЗа советом он обращался еще и в тех случаях. когда работа была срочная, \n\nкогда нельзя было даже на один день отложить рукопись в сторону. \n\nСколько раз еще в те же довоенные годы звонил он поздно вечером или даже \n\nночью по телефону: \n\n-\nТы не спишь? Не занят? \n\nСказать «занят» . даже если ты занят. язык не поворачивается. \n\n-\nМожно с тобой посоветоваться? Я тут написал для « Правды» фельетон. \n\nНужно было очень срочно: позвонили в половине десятого, а сейчас начало первого . . . Ты действительно свободен? Можно прочесть? \n\nИ он читает только что написанный фельетон. По твоей просьбе читает еще \n\nраз. медленнее. \n\nЕсли у тебя есть замечания. он сдержанно сердится. слышишь в трубку его \n\nшумное дыханье, слышишь, как он крякает. чувствуешь. как он покусывает руку. \n\n-\nНе знаю, не знаю, не уверен, - говорит он очень холодно. \n\nА через полчаса опять звонок: \n\n,\n-\nТы еще не спишь? Я тут кое-что поправил. \nНе знаю, что получилось. \n\nНажегся, еще хуже. Прочесть? .. \n\nА на следующее утро читаешь в « Правде» его фельетон и находишь там \n\n«подсказанное» тобою слово. \n\nТаких подсказчиков и советчиков у Маршака было много. В ленинградское \n\nвремя - одни. в московское - другие. Нонечно. никто из нас претендовать на \n\nсоавторство с Маршаком не станет, понимая, что кирпич - это еще не здание. а \n\nслово. даже самое превосходное . - еще не стихи. Но лично для меня такое участие в работе Маршака было всякий раз маленькой пыткой. \nИ потому, что я \n\nужасный тугодум, и потому. что не умею работать, \n«творить» при свидетелях. \n\nСколько раз он иронически кривил губы, когда ты недостаточно быстро или недостаточно удачно подсказывал ему что-нибудь. И сколько раз даже сердился, \n\nпокрикивал на тебя, когда тебе не удавалось найти нужное слово. \n\n-\nТолыю не вьrдумывай, не мудри, - говорил он и, постукивая кулаком по \n\nстолу, всякий раз добавлял: - Эмоционально, эмоционально ... \n\n142 \nЛ. ПАНТЕЛЕЕВ"}
{"text": "столу, всякий раз добавлял: - Эмоционально, эмоционально ... \n\n142 \nЛ. ПАНТЕЛЕЕВ \n\nПокрикивать покрикивал, но если заметит, что ты обижен, тотчас смахивал \n\nс носа очки, тянулся к тебе, обнимал, целовал, говорил что-нибудь ласковое, \n\nвроде: \n\n-\nАх ты, тпруська-бычок, молодая ты говядинка! . . \n\nЗаписных книжек о н никогда не вел. За этим занятием, т о есть за ведением \n\nдневника или записной книжки. его тоже невозможно представить. \n\nСтихи он вынашивал в себе, потом записывал. \nЧерные чернила, твердая \n\nрука, <rеткий округлый почерк с хорошим нажимом, с легким наклоном. Почти \n\nкаждое слово дописано до конца. И почти никаких зачеркиваний, никаких поправок. :Каждый вариант строфы пишется от первого до последнего слова заново. \n\nИ ведь все это - в суете, в спешке, в те норотенькие просветы, канне оставались у него от работы в издательстве, от редактирования чужих рукописей. \n\nА он еще умудрялся каким-то чудом выкраивать время и для чтения, и для театра, и для поездок в библиотеки, в школы, на читательские конференции, и для \n\nбольших поездоri - на Днепрострой, в совхоз «Гигант» . к рыбакам, к морякам, \n\nк эпроновцам . . . \n\nИ еще о б одном нельзя забывать. За те десять - двенадцать лет, что Самуил \n\nЯковлевич прожил на моей памяти в Ленинграде, на него несколько раз обрушивались очень суровые беды. В конце двадцатых годов его и Чуковского безжалостно травила рапповская критика и так называемые «левые педагоги» , хулители и гонители сназки. А потом, через несколько лет, беды стали и совсеڻ·1 жестокими . . . Один за другим стали уходить - кто на время, а кто и навсегда - учениюڼ, друзья и соратники Маршака: \nТ. \nГаббе, \nА. \nЛюбарская, \nР. \nВасвльева, \n\nГ. Белых, М. Бронштейн, Д. Хармс, А. Введенский . . . И над его собственной головой тоже сгущались тучи. В ноябре 1937 года Маршаку исполнилось пятьдесят \n\nлет. В этот день он получил всего одну поздравительную телеграмму - от детей, \n\nучеников созданного им Дома детской литературы."}
{"text": "учеников созданного им Дома детской литературы. \n\nНо никогда, ни на один день он не переставал работать - писал стихи, прозу, фельетоны, статьи, создавал советскую детскую литературу, руководил «редакционным оркестром » , воевал с вульгарной критикой, выращивал смену . . . \n\nНе удивительно, что даже в т е ڽюлодые годы. после двух-трех месяцев такого сверхмощного напряжения, он сва.1ивался и попадал или в больницу, или в санаторий . Но и там - на :Кавказе, в :Крыму или за границей - он продолжал \n\nдумать о твоей и о своей работе, о нашем общем деле. В каждом письме справлялся, что делаешь ты, '! ГО делают такие-то, что делается в издательстве. И постоянно, всегда проявлял заботу о других. \n\nВот выписки из неско.JJьких его писем тридцатых годов: \n\n«Я сейчас так измучен, что и думать не могу. В последнее время занимался \n\nредакционной работой часов 1 5 - 1 8 в сутки. Сегодня еду, наконец, в Токсово. \n\nПриеду и на несколько дней с.1ягу. Потом начну писать и читать . . . Пробуду там \n\nдо первого сентября. А вот что делать потом? Хочется набраться материала, соответственного моим возможностям и способностям , - такого. чтобы получилось \n\nчто-то вроде « Войны трех дворов» или хорошей стихотворной книжки . . . » \n\n« . . . Я понемногу прихожу в себя, хоть это и очень трудно. Видишь ли Тамару \n\nГригорьевну, как ее здоровье'? Ты прав, она очень талантлива и из нее может \n\nвыйти очень хороший писатель» . \n\n« . . . Где сейчас Белых? Почему он избегает нас? Н еужели я или кто-нибудь \n\nдругой в редакции нечаянно обидел его чем-нибудь?» \n\n« . . . На Днепрострой, по-моему, поезжай. Пиши чаще, чтобы я знал, где ты \n\nи что с тобой» . \n\n« . . . :Кончил л и сценарий для кино? Написал л и рассказ? Лечишься ли? :Каково твоf' настроение? Паши не толыю обо 'V!He, но и о себе . . . » \n\n« . . . Меня очень радует, \n'<ТО ты работаешь с увлечением .. . А как твое здоровье? Ты об этом совсем не пишешь. Лечишься ли? :Конечно, по-прежнему работаешь по ночам. Я все надеюсь, что когда-нибудь ты откажешься от этой прпвычки» . \n\nО :V\\АРШАКЕ \n1 43"}
{"text": "О :V\\АРШАКЕ \n1 43 \n\n« ... Когда думаешь написать рассказ для «Костра » ? Я тебя не тороплю, конечно, но буду рад, если тебе удастся написать в близком будущем . Смотри - не \n\nпростуживайся, не переутомляйся и не проводи ночи без сна . . . \nКогда выйдет \n\nкнижной твой « Пакет» и сборник, издающийся в ГИХЛе, пришли». \n\n« ... Последние дни я много работал, обдумывали с Алексеем Максимовичем \n\nтемы для детской литературы, главным образом популярно-научной » . \n\n« . . . Что насае1·ся тебя. т о F думал б ы , что тебе очень следоЕало бы побывать \n\nв каком-нибудь индустриальном центре - в \nДонбассе или в \nСтаrншграде . . . \n\nВ Баку летом очень плохо - душно, - туда ехать н е советую» . \n\nПерелистывая сейчас эти уже ветхие, пожелтевшие страницы, я наткнулся \n\nна целую связку писем с пометнами и нанлейнами « Expres» , «Спешное», « Воздушной почтой» . Это письма Самуила Яковлевича. написанные летом и осенью \n1934 года. Все они об одном - о моем здоровье. Я не могу сейчас подробно рассказывать о том. нан я тогда был тяжело болен и как он спасал меня. спасал \n\nбуквально физичесни. не жалея собственных сил и собственного здоровья. Сделаю только одну выписну. \n\nШестнадцатого июля 1 934 года, узнав о мое:1 болезни. Самуил Яковлевич \n\nпишет i\\1Не из Кисловодска, уговаривает немедленно ехать в санаторий: \n\n«Не с:vrущайся тем, что у тебя работа не закончена. Лучше будет, если эту \n\nработу закончит здоровый человек, чем больной. По себе я хорошо знаю , как \n\nмучительно работать механически . проявляя высшее терпение и упорство,- а в \n\nплохом состоянии \nIЗозможна только механическая, а не творческая работа. \n\nЯ тольно тогда пишу хорошо, когда день ;ше кажется просторныс.1, мир - ясны'Vт, \n\nногда я не только пишу с удовольствием, но и с удовольствием сажусь в трамвай, \n\nс удовольствием пишу письма, когда я готов играть с ребятами в солдатики \n'I \n\nпеть песни. \n\nТаного состояния надо добиться и тебе и мне. И добьемся ... »"}
{"text": "петь песни. \n\nТаного состояния надо добиться и тебе и мне. И добьемся ... » \n\nЭто не было ни заклинанием. ни пустыми словами утешения. Это была настоящая поддержна, рука, на которую можно было с уверенностью опереться. \n\nКогда Самуил Яковлевич говорил «добьюсь», он чаще всего действительно добивался. Когда он говорил «добьемся» , он и тебя вел и приводил н победе. \n\nЭто был человек не только огромного таланта и щедрого сердца, но и человек невиданного упорства, необьшновенной, наной-то даже магнетической воли. \n\nИ не только сам был таной, но очень ценил это свойство в других людях. \n\nКак он зажегся и зажег нас, своих ученинов и сподвижнш.;ов, ногда художнин \n\nТатлин объявил, что будет строить нрылья и полетит на них! Самуил Яковлевич \n\nнаивно, трогательно, по-детски верил, что человек. если захочет. способен на все. \n\nПомню, был я у него нан-то летом на даче, в Токсове, мы лежали в саду на пригорке, и Самуил Яковлевич говорил о могуществе человеческого духа. \n\n-\nТы знаешь, - сказал он, - я совершенно убежден, что если человек \n\nочень, по-настоящему захочет. он действительно может полететь. \n\n-\nRан полететь? Как птица? \n\n-\nДа, и при этом даже без крыльев и без всяких механических приспособлений. Надо тольно очень-очень захотеть. \n\nОн поворачивает ко :vше голову. \n\nТы хочешь? \n\nДа. хочуПравда? \n\nПравда. Хочу. \n\nОчень хочешь? \n\nОчень хочу. \n\nПолетим? \n\nПолетим. \n\nОн живо поднимается. Прежде чем встать. я вижу его ноги в тупоносых \n\nштиблетах с распущенными шнурками. \n\nОн берет :vrеня за руку. \n\n144 \nЛ. ПАНТЕЛЕЕВ \n\n-\nНу, давай,- говорит он.- Зажмуривайся и прыгай! Раз! Два! Три! . . \n\nЯ был намного моложе его, был худощав, занимался гимнастикой. ездил \n\nверхом и на велосипеде. Я подпрыгнул сантиметров на тридцать, может быть на \n\nсорок. Полный, мешковатый Самуил Яковлевич вряд ли оторвался от земли больше, чем на пять-шесть сантиметров. \n\nНе помню, что он сказал: «н-да» или «гм». Но потом я много раз вспоминал \n\nэтот случай и спрашивал его: а что, если бы мы и в самом деле оторвались тогда"}
{"text": "этот случай и спрашивал его: а что, если бы мы и в самом деле оторвались тогда \n\nот земли и полетели? Нуда бы нас занесло, в какую страну, на какой континент? \n\nИ как бы мы разыскали обратный путь в город Ленинград или хотя бы на станцию Токсово? \n\nТаких трагикомических историй в жизни Маршака было немало. \n\nВот мы с ним и с пятнадцатилетним Элиrюм в Нронштадте. Прибыли мы туда \n\nна эпроновском спасательном судне. Н:то и зачем устроил эту поездку - не помню. \n\nКроме нас , на пароходе Бруно Ясенский и, если не ошибаюсь, \nИ. \nС. \nСоколов-\n\n1\\l!шштов. В Нронштадте на рейде водолазы демонстриронали перед нами свою \n\nработу. показывали страшную. обросшую ранушками, потерявшую всякое сходство с rюраблем английскую подводную ло;:щу, пролежавшую на дне моря со \n\nвремен гражданской войны. Бруно Ясенсний надевал водолазный костюм. спускался под воду. \nИ вдруг Самуил Яковлевич тоже просит позволить ему спуститься под воду. \n\nМы с Эликом отговариваем его, напоминаем о его больном сердце. об эмфиземе. \n\nо плохом зрении. Нет. если он чего-нибудь захотел, его не отговоришь. \n\nИ вот он влезает в неуклюжий просторный скафандр. на го.1ову ему надевают большой металлический шар с круглым окошечком-иллюминатором. Нонечно, \n\nон волнуется и, волнуясь, не очень внимательно слушает наставления инструктора. Очутившись под водой, он тут же забывает, что нужно травить воздух, нажимать затылком какой-то клапан. Скафандр наполняется воздухом. раздувается, \n\nи на поверхность воды вылетает огромный толстый пузырь. Воздух выпускают, \n\nхотят от,винчивать шлем , но Саڶтуил Яковлевич машет руками и требует, чтобы \n\nего снова опустили на глубину. Так повторялось несrюлько раз. \n\nНо не только в таких забавных мелочах он проявлял настойчивость. Если \n\nнужно было кого-нибудь спасать, за кого-нибудь заступиться или просто протяну 1ъ кому-нибудь руку помощи - он шел с этой поi\\ющыо до конца и не опускал \n\nруку до тех пор, пока не вызволпт человека из беды. \n\n7 \n\nЯ уже говорил, что на протяжении тех лет. что я был знакоi\\ڷ с Самуилом"}
{"text": "7 \n\nЯ уже говорил, что на протяжении тех лет. что я был знакоi\\ڷ с Самуилом \n\nЯковлевичем. он не стоял на месте, а менялся . . . При всей цельности его натуры, \n\nпри всей основательности его взглядов и убеждений. а может быть. именно благодаря этой цельности и основательности он не боялся переменить мнение о человеке . о художнике, о его таланте и не боялся в этой перемене сознаться. \n\nНогда я с ним познакомился, он, например, не любил Чехова, не признавал \n\nего за мастера, за художника. \n\n-\nБесцветный, безъязыкий писатель, - говорил он. - Пишет о чиновниках \n\nих же суконным чиновничьим языком . . . \nИ приведя какой-то придуманный и м пародийный пример этой чеховской \n\n«безъязыкости» , он оправдывал Чехова тем, что тот. мол , жил в очень неудачное \n\nдля искусства время - в годы победоносцевской реакции и т. д. Я любил Чехова \n\nс детства, и слова эти на меня не действовали, а только удивляли. \n\nПозже н понял, что Чехова Самуил Яковлевич в ту пору как следует просто \n\nне знал, судил о нем по каким-то старым воспоминаниям, по случайным юмористически:vJ рассназам. Уже через два-три года он говорил - и писал - о Чехове \n\nсовсем по-другому, восторженно, и даже несколько раз жаловался, что ему не \n\nповезло: он мог видеть Чехова и не увидел - приехал в Ялту к Пешковым через \n\nнесколько месяцев после смерти Антона Павловича \n\nО МАРШАКЕ \n145 \n\nВообще. если говорить о прозе. он читал ее не очень много. Тургенев для \n\nнего не существовал. Толстого на моей памяти он не перечитывал (если не считать детских рассказов Толстого). Очень любил. нежно и родственно любил пушнинсную и особенно лермонтовскую прозу. Такие рассказы, как «Тамань» или \n\n« Бэла » , он сrитал от начала до конца наизусть. Любил и хорошо знал Гоголя, Диккенса, высоко ставил прозу Бунина, из современных писателей безоговорочно \n\nпризнавал Зощенко, в последние годы - Солженицына. В Бабеле его что-то оттал1швало, хотя говорил и писал он об Исааке Эммануиловиче с неизменной симпатией и уважением."}
{"text": "Тут я должен сказать об одном его необыкновенном свойстве. Читал Самуил \n\nЯковлевич не очень много, но каким-то непостижимым образом был всегда не \n\nтолько в курсе литературной жизни, но и обо всем имел свое очень точное и глубокое суждение. Он никогда ничего (опять-таки на моей памяти) не изучал, не \n\nштудировал, не делал никаких заметок. выписок, а был при этом очень образован, \n\nэру;щрован. Достигалось это каки:w-то, я бы сказал, сверхъестественным способо;.т. \n\nПомогала, конечно, его необыкновенная. гениальная память. Казалось, ему было \n\nдостаточно открыть книгу, а то и просто подержать ее в руках, чтобы иметь \n\nпо.1ное представление о предмете. который эта книга трактует. Он был хорошо \n\nобразован философски , знал и античных философов, и англичан, и немецких \n\nидеалистов, и русских, и Гегеля, и марксизм, и. к удивлению моему, даже Фрейда, хотя. нак я впоследствии выяснил, ни одной книги этого автора он не прочел. \n\nА вообще-то он жил прежде всего в сфере поэзии - главным образом русской и английской. Я уже называл его любимых поэтов: \nПушнин, \nЛермонтов, \n\nТютчев, Некрасов, Фет . . . Можно было бы, вероятно. продолжить этот список, перечислить всех классиков, все первоклассное в русской поэзии XVПI- XIX столетий. Из поэтов конца прошлого вена и начала века нынешнего он люоил Бунина, любил позднего Блока. кое-что любил у Ахматовой, у Гумилева, у Инн. Анненского . . . \n\nВместе с о мной, т о есть уже в мое время, н а моих глазах о н открыл - и \n\nдля себя и для друзей - Хлебникова и Маяковсного. После Пушкина и Блейка \n\nХлебников был, пожалуй, самой большой любовью Маршана. Мне вспоминается, \n\nкак что-то светлое, нак праздник. появление в нашей жизни пяти желтовато-белых \n\nтомиков собрания творений этого прекрасного, ни на кого не похожего, до сих \n\nпор по-настоящему не понятого мастера. \n\nХлебников мне вспоминается еще и потому, что на его стихах для меня"}
{"text": "пор по-настоящему не понятого мастера. \n\nХлебников мне вспоминается еще и потому, что на его стихах для меня \n\nоткрылось такое удивительное явление, как маршановская память. Один-единственный раз он пробежал глазами «Ночной обыск», « ЭЛЬ>> . « Ночь в окопе» и в тот \n\nже день без единой запинки и ошибки уже читал по памяти эти большие вещи. \n\nКогда через несколько лет появилась « Страна Муравия» Твардовского и Самуил \n\nЯковлевич даже не прочел, а как бы обозрел, окинул взглядом и запомнил ее всю \n\nдо последнего слова, я уже не так удивлялся. Чудо маршаковской памяти стало \n\nпривычным. \n\nКолдовская память его помогала ему, конечно, и в овладении языками. \n\nОдин англичанин (кажется, лорд Бальфур) сказал однажды, что \nМаршак \n\nзнает и чувствует английский язык лучше, чем многие образованные англичане. \n\nАнглийский Самуил Яковлевич знал давно, с юности. Но вот уже в зрелом во:'!­\n\nрасте он едет в Италию и пишет оттуда моей сестре, что начал изучать итальянский язык. В следующем письмР. он сообщает, между прочим, что разговарива.1 \n\nсегодня с местным почтальоном, а в одном из писем того же 1933 года имеется \n\nуп0минание о том, что он читает в подлиннике « Vita Nuova» Данте. \n\nОднажды это удивительное чудо происходило у меня на глазах, то есть я был \n\nсвидетелем и очевидцем того, с какой непостижимой легкостью он осваивает незнакомый ему язык. Мы ехали в Астрахань. Где-то в Казани или в Саратове на \n\nпароход села большая группа узбеков. направлявшихся через Астрахань и Баку \n\nв Мекку на поклонение Магометову гробу. Самуил Яковлевич много времени проводил с этими паломниками. И вот на четвертый или пятый день пути я прихожу \n\nW \n«Новый мир» № 10 \n\n1 46 \nЛ. ПАНТЕЛЕЕВ \n\nгуда. где располагались эти люди, и - не верю ушам своим: Самуил Яновлевич \n\nразговаривает с узбенами на их языне! Потом он мне говорил. что в этом случае \n\ne:vry поڸڹогло неноторое знание арабсного, которому он выучился - тоже бегло, на \n\nходу - во время своих юношесних снитаний по Ближнему Бостону . . ."}
{"text": "ходу - во время своих юношесних снитаний по Ближнему Бостону . . . \n\nБыло время, ногда мне назалось, что он может, если захочет, говорить на \n\nлюбом из существующих на земле язынов. И в самом деле - с цыганами он объяснялся по-цыгансни. \nС молочницами в пригородном поезде говорил на финсном\". И при этом он не видел в своих удивительных способностях ничего редкостного, унинального, был убежден. что и веяний другой при желании может \n\nстоль же легно и свободно овладеть любым иностранным языном. \n\nНан-то, еще в первые годы нашего знаномства, я провожал его домой. Мы \n\nдолго стояли у подъезда, и он убеждал, уговаривал меня заниматься английсюв1. \n\nДаже предложил, помню, давать мне урони. Прощаясь, он сназал: \n\n-\nМу kind regard to your mother!\" \nЕсли бы фраза эта была написана или напечатана, я, может быть, чтонибудь и понял бы. Но в блестящем английсном произношении \nМаршака я не \n\nразобрал ни одного слова. И помню, с каним удивлением и огоµчение;v1 он опять \n\nпосмотрел на меня. \n\nНеужели не понял? Ну. что ты! Это же таи просто ! \" \n\n8 \n\n:Когда в 1928 году я впервые пришел к А. М. Горьному и он, между прочю1. \n\nсназал мне: \n«Любите Маршана, держитесь поближе н нему». - эти слова мне \n\nничего нового не сказали: я уже давно и любил Маршака, и держался н нему так \n\nблизко, что со стороны это выглядело, вероятно, даже забавно. Над нашей дружбой посмеивались. Молодой поэт Юрий Варшавский, основатель и глава литературного объединения « Послезавтра» (Шнловский называл этих поэтов п о с л ез а в т р а к а м и), сочинил большую, строчен на двести, пародию на маршановсную \n\n« Почту » , из ноторой мне запомнилось тольно одно четверостишие: \n\nИ Маршан печально блеет, \n\nУронив в жилетну нос: \n\nГде Алеша Пантелеев? \n\n-\nУлетел вчера в колхоз.\" \n\nВ те годы мы редно разлучались надолго. Если в нолхоз я ездил один, то в \n\nМоснву, например, мы почти ьсегда ездили вместе. Нан это получалось. я сейчас"}
{"text": "Моснву, например, мы почти ьсегда ездили вместе. Нан это получалось. я сейчас \n\nдаже не могу и объяснить. И не могу понять, отнуда у меня тогдашнего - замннутого, нелюдимого - хватало душевных сил на эти поездни, во время ноторых \n\nкаждый день и чуть ли не наждый час приходилось бывать на людях. видеть людей большей частью незнаномых и большей частью выдающихся, необыкновенных. \n\nВ Москве мы часто бывали, а нескольно раз и остана·вливались, у Горьного -\n\nв первые годы, пана Аленсей Мансимович сам еще был в Моснве гостем, в Машковом переулке в доме Е. П. Пешневой, а позже в особняне на Малой Нинитсной. \n\nОднажды летом мы прогостили у Алексея Мансимовича - в Москве и на даче -\n\nнедели две. В доме Горьного я познаномился с Бабелем, с Всеволодом Ивановым. \n\nсо многими известными деятелями. знаменитыми учеными. в том числе и с Аленсеем Дмитриевичем Сперанским, большим ученым и необыкновенной яр1шсти \n\nрусским человеном, на всю жизнь оставившим след в моей памяти и даже в моей \n\nбиографии. Все это, однано, снажут мне, уже не о Маршане. Да, не о Маршане, \n\nно ч е р е з \nМаршана. Потому что без Маршака никогда, ни за канне новрижни \n\nне поехал бы я ни в Машнов переулон, ни в Горки, ни в другие места Москвы н \n\nПодмосновья, куда таснал меня за собой мой общительный и уже всемирно известный друг и нуда я, признаться, даже с ним ходил не всегда безропотно. \n\nСейчас я. конечно, благодарю судьбу за то, что был в моей жизни Маршан. \n\nбыли эти поездни и были эти ярRИе, навсегда запомнившиеся вС1речи. А в то вреО МАРШАКЕ \n1 47 \n\nмя такая перегрузка впечатле:шя:vт;, была мне иногда просто не по сила:v , и. признаюсь, есть на моей совести несколько случаев, когда я манкировал, уклонялся \n\nот этих поездок . \n\n. . . Вот вспомнилось одно такое путешествие в Москву. Мы еще в Ленинграде, \n\nна вокзале, спешим н поезду. \nУ последнего, международного вагона \nСамуила \n\nЯковлевича окликает невысокий человек в широкополой черной шляпе. Черные \n\nброви, черная с проседью борода. Самуил Яковлевич торопливо здоровается,"}
{"text": "брови, черная с проседью борода. Самуил Яковлевич торопливо здоровается, \n\nторопливо знакомит меня. Дергая Маршана за пуговицу, человек этот говорит \n\nо чем-то мне совершенно непонятном. говорит пылко. захлебываясь. даже, как \n\nмне кажется, с некоторой сумасшедшинкой в глазах. Запомнилась мне только \n\nодна фраза: \n\n-\nЕсли существует мышление, то почему, скажите мне, не может быть \n\nдышления? \n\nОднако в вокзальном гаме я, конечно, мог и ослышаться. \n\nМы прощаемся, подхватываем чемоданы, спешим дальше. \n\n-\nRто это? - спрашиваю я. \n\n-\nРазве ты не знаком? Академии Марр. Лингвист. \n\nДа, разумеется, я уже знал и читал Марра, хотя в то время человек этот не \n\nбыл еще столь популярен и печально знаменит: еще далеко было до появления \n\nсталинских статей « Марксизм и вопросы языкознания». \n\nН е успели добежать до своего вагона - еще одна остановка. \n\n-\nЗдравствуйте, Се;v1ен Михайлович! \n\n-\nЗдравия желаю, товарищ Маршан. Мое почтение! \n\nОкруженный военными, нрасномами, стоит у входа в вагон пышноусый \n\nширокоскулый человек в серой бекеше и в мерлушковой темной папахе. Этого \n\nя сразу узнаю. Rто же в нашей стране не знает Семена Михайловича Буденного. \n\nОказывается, и мое имя ему что-то говорит: он не только читал повесть «Пакет», \n\nно даже снимался в фильме того же названия, играл - роль Буденного! \n\nИ вот наконец мы у себя в вагоне. Разыскиваем купе. заходим. В купе у \n\nстолика очень прямо сидит нрасноволосая, стриженая, еще не старая дама в черном закрытом платье. \n\n-\n01 Марья Вениаминовна! Какими судьбами?! \n\n-\nСамуил Яковлевич? Здравствуйте. Рада. \n\nЭту я тоже знаю. Видел не раз издали. на эстраде, низко. почти до самой \n\nклавиатуры склонившейся над роялем. И тоже никогда не думал, что буду зна· \n\nком, буду, хоть и заикаясь, разговаривать с Марьей Вениаминовной Юдиной. \n\nЭто - за двадцать минут! \n\nА в Москве на другой день - уж и не вспомнить и не сосчитать, сколько было этих ожиданных и неожидан'iых встреч, этих мимолетных, приятных и не всегда приятных знакомств\"."}
{"text": "Вот мы в гостинице, распаковываем чемоданы, а уже звонит на столике \n\nтелефон, уже спрашивают Маршака. И он крякает, чертыхается, но чувствую -\n\nрад, потому что люди, суета, телефонные звонки - его стихия, без них он не \n\nможет: если бы не позвонили, он, вероятно, был бы расстроен, загрустил и сам \n\nстал бы искать в записной книжке телефоны московских знакомых. \n\nНо разыскивать номера телефонов не приходится. \n\nЧерез час мы на Рождественне, в кабинете заведующего О ГИЗом Артемия \n\nХалатова. Вспоминаю этого милого бородатого человека в пестрой восточной \n\nтюбетейке с нежностью и с каким-то даже недоверием к собственной памяти. \n\nО чем спрашивал молодого писателя руководитель издательства? Спрашивал, как \n\nмое здоровье и не нужны ли мне деньги. Да, были такие времена ! \" \n\nЧаса через три м ы обедаем у Халатова. Многое меня там поражает: и каная· \n\nто удивительная спартанская простота обстановки. и зеленый попугайчик в железной клетке, и то, что Халатов и дома не снимает своей ермолки, и то, что он \n\nне женат, что хозяйничает в до:\\!е и угощает гостей его мать, которая называет \n\nсына почему-то «Халатовым»: \n\n1 0* \n\n148 \nЛ. ПАНТЕЛЕЕВ \n\n-\nХалатов , дай-ка мне перец! .. \n\nНо прежде чем попасть на обед к Халатову, мы успели побывать в десяти \n\nместах. Побывали и в другом издательстве - в детском. Там в коридоре навстречу нам бежал очень высокий, очень худой и шустрый молодой человек с гусарскими усиками. Слегка заикаясь, он поздоровался с Маршаком. \n\nЧто-нибудь новое написали? - спрашивает Самуил Яковлевич. \n\nД-да. \n3-закончил к-книжку. \n\nХорошая? \n\nОч-_чень хорошая. \n\nИ, показав белые зубы, помахав рукой, он бежит дальше . . . \n\n-\nКто это? \n\n-\nСережа Михалков. Начинающий поэт. Очень талантливый. \n\nВ издательстве Самуила Яковлевича ни на минуту не выпускают из тесного \n\nонружения. Тут и реданторы, и авторы, и художниhи. Каждый хочет если не \n\nпоговорить с ним, то хотя бы условиться о встрече, записать номер его телефона. \n\n-\nУра! Салют! Маршак и Пантелеев приехали! \"- Чуть-чуть хрипловатый"}
{"text": "-\nУра! Салют! Маршак и Пантелеев приехали! \"- Чуть-чуть хрипловатый \n\nи вместе с тем звонний, совсем еще мальчишеский \n(и до сих пор еще \n\nсохраняющий эту мальчишескую хриплость и звонкость) голос. - Ура! \nПривет \n\nЛенинграду! .. \n\nОглядываюсь. От двери идет, улыбаясь, подняв для привета руку, Лев Кассиль - высокий, по-модному одетый, в элегантно распахнутой шаляпинской шубе с воротником-шалью. С ним пришел наш старый знакомый, недавно изменивший \n\nЛенинграду Ися Рахтанов. У этого стиль другой: в зубах трубка, на голове ножаный картуз. \nИ еще один старый наш питерец и старый-молодой друг - Ваня \n\nХалтурин. Тут же молоденький, худенький редактор Пискунов. Молодая Агния \n\nБарто. Молодая Вера Смирнова. Рудерман. Каневский. Благинина\" . Не успеваю \n\nздороваться и знакомиться. \n\nПеред обедом 'V!Ы выкраиваем время, чтобы забежать еще к Татлину, поспдеть полчаса в его тесном и неудобном жилище на Мясницкой, где-то на задворках или, кажется, наоборот - в подворотне \nВхутемаса. \nВладимир \nЕвграфович \n\nрассказывает о Хлебникове и о своих новых планах: построить железную часовенку-ковчег для хранения хлебниковских рукописей. \n\nПосле обеда едем в гостиницу с намерением полежать, отдохнуть. Но с отдыхом и лежаньем ничего не выходит. \nМаршак вспоминает, что не позвонил \n\nЕ. Е. Гвоздиковой-Фрумкиной, звонит, и через полчаса эта удивительная старуха, \n\nстарая большевичка, подпо.'!Ьщица, появляется в нашем номере. \nПриходят и \n\nдругие. \n\nВечер мы проводим у художнюшв Ефимовых, кукольников, петрушечников. \n\nТут же в тесной комнате, завешанной картинами и засгавленной деревянной русской посудой - ковшами, блюдами, братинами, - над пестрой цветастой ширмой \n\nефимовские куклы разыгрывают перед нами «Двенадцатую ночь» \nШекспира\" . \n\nПотом мы\n- что-то едим и з больших деревянных мисок. А еще позже сидим, пьем \n\nчай у старого (по возрасту еще очень молодого) партийного деятеля, давнего приятеля Самуила Яковлевича - наркомпросовского работника Алексинского. \n\nВ гостиницу мы возвращаемся глубокой ночью, падая от усталости. Самуил"}
{"text": "В гостиницу мы возвращаемся глубокой ночью, падая от усталости. Самуил \n\nЯковлевич сидит в кресле, держится за сердце, тяжело дышит, охает, даже стонет. И вдруг слабым, измученным, еле слышным голосом он говорит: \n\n-\nОкунемся? \n\nИ вот он начинает читать. набирает высоту и скорость, и вот уже как будто \n\nи усталости нет в его голосе. И уже не согнувшись, а прямо сидит он в г лубоном \n\nгостиничном кресле. \n\n\".Что ж молчим мы? Или самовластно \n\nЦарство тихой. светлой ночи мая? \n\nИль поет и ярно тан и страстно \n\nСоловей, над розой изнывая? .. \n\nО МАРШАКЕ \n1 49 \n\nНа столике оглушительно задребезжал телефон. \nСнимаю трубку. \nСамуила \n\nЯковлевича спрашивает директор детского театра. Говорит - весь вечер звонил \n\nи вот только сейчас дозвонился. \n\n-\nПопроси, если ему это удобно, прийти завтра утром. Когда? Ну, часов \n\nв восемь. \n\nДиректор не понял, переспрашwвает: \n\n-\nВ восемь?! Утра? \n\n-\nДа ... утра , - говорю я тоже несколько сникшим голосом. \n\nА Самуил Яковлевич, дочитав фетовские стихи, уже читает Бунина. Потом \n\nпо его просьбе я читаю Хлебникова: \n\nРучей с ХОЛОДНОЮ водой , \nГде я скакал, как бешеный мулла, \nГде хорошо ... \n\nПотоں1. начитавшись стихов. мы начинаем петь. Самуил Яковлевич затягивает, а я подхватываю: \n\nДля кого весна приятная, \n\nДля меня отрады нет -\nУж таиая я несчастна-а-ая \nДа уродилася на свет. \n\nНачинаем негромко, вполголоса, а потом забываемся, расходимся и поем уже \n\nво всю силу легких: \n\nОпять телефон. \n\nЗлые люди ненавистные \n\nДа хотят молодость сгубить -\nИэ·эа злата. из-за серебра \n\nДа велят милого ... \n\nДа! Я слушаю . . . \n\nТоварищ Маршак? \n\nНет, это не Маршак. \n\nТоварищ Пантелеев? Говорит дежурная по этажу. Извините, пожалуйста, \n\nно устраивать ночью дебоши в гостинице не разрешается ... \n\n-\nДа ... да . . . хорошо. Благодарю вас. \n\nВешаю трубку. \n\n-\nНу, кто еще? \n\nСказать Самуилу Яковлевичу правду я не могу. Представляю, как он рассердится, рассвирепеет, вскочит, кинется к телефону, а то еще и на площадку \n\nпобежит объясняться с дежурной. Говорю неправду:"}
{"text": "побежит объясняться с дежурной. Говорю неправду: \n\n-\nДежурная. Просит передать, что два раза вечером звонил директор детского театра ... - И сразу же, посмотрев на часы, заявляю: - Знаешь, \nСамуил \n\nЯковлевич, пора, пожалуй, спать! Уже поздно! \n\nНак поздно? Ноторый час? \n\n-\nУже начало четвертого. \n\n-\nВыдумываешь! Не может быть! \n\nЗасыпает Самуил Яковлевич быстро. А я, перенасыщенный впечатлениями, \n\nуснуть не могу . . . Закрываю глаза, и в темноте плывут передо мной заснеженные \n\nмосковские переулки. малиновый ковер гостиничной лестницы . . . прыгают, раскланиваются, воздымают ручки ефимовские куклы в белоснежных брыжах ... мелькают. толпятся, толкаются лица всех тех, кого я видел за эти сутки: \nТатлин . . . \n\nБуденный ... Юдина . . . а кадемик Марр. Бородатый Халатов кормит калачом зеленого попугайчика . . . Лев Нассиль, вскидывая руку, возглашает: «Салют ленинградцам! » ... Я засыпаю. \n\nА ранним утром, еще темным. синеющим московским утром меня будят голоса. Высунув из-под одеяла нос, вижу Самуила Яковлевича. который с папиро-\n\n1 50 \nЛ. ПАНТЕЛЕЕВ \n\nсой в зубах расхаживает по номнате, бреется безопасной бритвой. А в нресле у \n\nписьменного стола спиной но мне сидит наной-то черноволосый, курчавый челове;; \n\nи убеждает Маршака писать детскую пьесу. \n\n9 \n\nБыла ли наша дружба ровной .и безмятежной? Нет. совсем гладной она не \n\nбыла, хотя Самуил Яковлевич никогда с этим согласиться не хотел, считая. что \n\nничто в наших отношениях не изменилось, не меняется и не можег из:vrениться. \n\n«Я не теряю друзей. а всегда ношу их с собой, в своем сердце и в памяти » , ­\n\nписал о н в одном из поздних писем. И в этом о н был, конечно, прав, потому что \n\nоснова нашей дружбы не нолебалась, а тонкостей и оттенков он, может быть, и \n\nне замечал, не умел заметить. \n\n-\nНан и все Маршани, он очень плохой психолог, - сказала мне как-то \n\nТамара Григо·рьевна Габбе, сам;,1й близкий, самый добрый и самый, я бы сказал , \n\nтерпеливый друг Маршака, женщина, rшторой так много был обязан Самуил \n\nЯковлевич."}
{"text": "терпеливый друг Маршака, женщина, rшторой так много был обязан Самуил \n\nЯковлевич. \n\nВскоре после ее смерти он писал мне: « . . . главное, надо стремиться к тому, \n\nчтобы сердце всегда оставалось мягким и нежным... Пожалуй, из всех, кого я \n\nзнал (а знал я очень много замечательных людей), больше всего этой душевной \n\nщедрости было у Тамары Григорьевны. Н ней вполне можно отнести слова Толстого о Сулержицком: «Мы хотим быть добрыми, а Левушка - Сулержицний -\n\nдобрый». И как эта доброта, это умение вслушиваться в других людей, понимать \n\nих во всей их сложности сочетались у нее с остротой мысли и слова . . . » \n\nНет, он не всегда был плохим психологом. Иначе он не мог бы таƴ' часто \n\nболеть чужой болью и « разводить рунами» чужую беду. Просто ему, нан и всем \n\nнам, не всегда удавалось сохранять «мягким и нежным» сердце. И ему временами \n\nугрожало то, о чем он писал мне в этом же письме от 22 сентября 1960 года: \n\n«Я вижу, нан ссохлись, нан очерствели многие из моих знакомых (главным \n\nобразом писатели), которых я знал когда-то живыми, доверчивыми, легкими на \n\nподъем. Жизнь безо всего того, что может тронуть сердце, вызвать в нем восторг, \n\nумиление или участие, приводит людей в то состояние, в какое впал Плюшкин -\n\n1\\Огда-то очень добрый и хороший - по свидетельст•ву Гоголя - человек». \n\nEcJLИ Самуил Яrшвлевич не всегда был добрый (абсолютно добрый. кан Лев \n\nСулержицний или Тамара Габбе), то желание быть добрым, стремление к само· \n\nсовершенствованию не оставляло его никогда. А доброго он сделал в своей жизни \n\nочень много. Я имею в виду не денежную щедрость. Этого, быть может, и не бы· \n\nло. Но ведь это и не самое трудное: имея деньги, отдать часть их тому, нто нуж· \n\nдается больше тебя. Н ет, он действителыю чужие беды разводил своими рунами - буквально, физичесrш разводил. Снольно раз, когда я попадал в беду (а \n\nбеды ходили за мной по пятам всю жизнь), он бросал все свои дела, забывал о \n\nнедомогании, об усталости, о возрасте и часами не отходил от телефона, а если"}
{"text": "недомогании, об усталости, о возрасте и часами не отходил от телефона, а если \n\nтелефон не помогал, ехал са111, а если ехать было не на чем - шел пешком, стучался во все двери, но всем, кто мог помочь, говорил, убеждал, воевал, бился, \n\nдрался и не отступал, пона не добивался победы. И не за меня одного он тан бился. Думаю, сотни и тысячи людей поднимут руки, если спросишь: ному он по:-лог? \n\nОн хлопотал за больного, за арестованного, за товарища, оказавшегося в нужде. \n\nи за говарища, не имеющего квартиры ... Он выхлопатывал персональные пенсии, \n\nжелезнодорожные билеты, дефицитное лекарство, московскую прописку, путевки \n\nв санаторий ... Не всегда делал он это с улыбкой, иногда морщился, крякал, понусывал большой палец, но все-тани делал. И только в одном случае он был непренлонен, бесномпромиссен и даже беспощаден - ногда дело касалось нанойнибудь неталантливой рукописи, которую издавать, по его мнению, не следовало. \n\nПомню, как в моем присутствии редантор Детгиза уговаривал Самуила Янов· \n\nлевича дать хороший отзыв о повести писателя Р., представленной на один из \n\nО .'v\\АРШАКЕ \n151 \n\nдетгизовских конкурсов. Редактор говорил, что Р. терпит нужду, подвергался \n\nгонениям. хворает. \n\n-\nПростите меня, пожалуйста. голубчик, - перебил его \nСамуил \nЯковлеJ3ИЧ,- в вопросах искусства нет и не может быть филантропии. Помогать людям \n\nнадо другим способом. А ваш Р. не писатель, а сладкогласый протестантский \n\nпастор, принявший почему-то иудейское вероисповедание\". \n\nНак его ни уговаривали, он мотал головой и говорил: \n\n-\nНет. Нет. Нет. \n\nВсегда ли так было? l{ сожалению, нет, не всегда. В годы «культа» он не \n\nраз давал оценки той или иной книге не по чистой совести, не по велению сердца, а потому, что таковы были требования и установки официальной критики. \n\nНо ведь я пишу сейчас не об этих годах, а о тех давних-давних временах. \n\nкогда наши сердца были еще м я r к и :vr и и н е ж н ы м и, когда он мог сказать \n\nмне, :как сказал однажды, обняв меня \" посмотрев iV!He щ:ямо в глаза:"}
{"text": "мне, :как сказал однажды, обняв меня \" посмотрев iV!He щ:ямо в глаза: \n\n-\nДорогой мой, я так хочу, чтобы ты был как аттичесний воин - всегда \n\nпрямой, несгибаемый, честный\". \n\n10 \n\nСобираясь в те далекие годы куда-нибудь в дорогу, прежде чем закрыть свой \n\nплотно набитый дешевый фибровый чемодан, он всякий раз клал поверх всего две \n\nмаленькие потрепанные книжки - английского Блейн: и русскую псалтырь. \n\nДо чего же ярко и отчетливо вижу и че:vодан этот, и диван с кожаными потертыми пуговками, на котором этот чемодан стоит, и шведские застекленные \n\nшкафы, и невысокий красного дерева письменный стол, заваленный рукописями, \n\nкорректурами, книгами. письмами \" . Вижу и хозяина этой продымленной, проку· \n\nренной комнаты, :который торопливо и суетливо, как всегда двигаются люди перед \n\nотъездом, не ходит, а мечется по кабинету, с усилиями продевает у себя на шее \n\nзапонку. чертыхается, охает, крякает, шутит, смеется, отк,1икается на телефонные \n\nзвонки и при этом успевает еще читать тебе свои последние переводы из Шекспира или из Блейна. Вижу и себя в уютном старом кресле и вижу почему-то \n\nпепельницу на потертом кожаном подлокотнике - этот серебряный маленький \n\nящичек, неудобный, невместительный, всегда переполненный, похожий на те \n\nящички для окурков, которые вделываются в стенки железнодорожных вагонов . \n\n... Подумать только, что все это - и стол, и диван, и шкафы, и кресло, и \n\nмилая маршаковсная пепельница-ящичек,- все это и сегодня, сейчас вот, сию \n\nминуту стоит в его кабинете на улице Чкалова. А как все это пусто, безжизненно. \n\nмертво и как небось тихо, как холодно и тихо там сейчас. \n\nд\\ JH[ JE ]В ]Н[ и ][( ]П[ и се А\\ 1Г JE Л\\JI[ \n\nА. ШАРОВ \n\n*"}
{"text": "мертво и как небось тихо, как холодно и тихо там сейчас. \n\nд\\ JH[ JE ]В ]Н[ и ][( ]П[ и се А\\ 1Г JE Л\\JI[ \n\nА. ШАРОВ \n\n* \n\nЯНУШ КОРЧАКИНАШИ ДЕТИ \n][1\" орчак доходит до нас медленно, долгими годами, действительно \n«как свет \nL\\, угасших звезд»; когда думаешь о Корчаке, эта поэтическая метафора вновь обретает первоначальный смысл. \nСила его воздействия в том, что он возникает перед нами одновременно сказочным мальчиком, королем Матиушем с зеленым знаменем детства в руках и мудреuом, открывающим детство, как неведомый мир; ведь совсем не все, что рядом, нам доступно ... \nЛюди сначала начертили карту Земли, а потом карту своих кровеносных сосудов. \nСперва Карл Фриш расшифровал язык пчел, и лишь после него, в удивительной книге \nКорнея Чуковского «От двух до пяти», мы стали постигать великий и неведомый детский язык, к которому прежде снисходили, как к собранию курьезов. \nВосьмилетний мальчик, оторвавшись от сказки Корчака, чувствует себя королем таинственного де1ского королевства, а мы, взрослые, прочитав заповедь \nКорчака -\nඛб е з я с н о r о, п е р е ж и т о r о в о в с е й п о л н о т е д е т с т в а и с к а л е ч е н а \n\nв с я ж и з н ь ч е л о в е к а»,- с какой новой ответственностью и с каким порой чувством невосполнимой, ранящей душу вины глядим на детей - вечный и главнейший источник многоuветности мира. \n\nЯнуш Корча к - Генрик Гольдшмит - родился в Варшаве в 1878 году в интеллигентной еврейской семье; отеu его был известным адвокатом. Л итературный псевдоним - Януш Корчак - он принял юношей, в первых своих писательских опытах, и под"}
{"text": "этим именем стал одним из самых любимых и ca:vrыx почитаемых мыслителей педаго· гики и детских писателей не только Польши, но и всего мира. \nПродолжатель лучших традиций культуры своей страны, он был теснейшю1 образом связан с русской литературой, и прежде всего с Чеховым, которого называл юобн· мым своим писателем. Его объединяла с Чеховым не только некоторая общность су;н,Gы: оба они были и писателями и врачами, и призвания эти сливались у них в удивите . 1ьном единстве, оба очень рано встретились с горем. \nНо общность их не только в этих внешних приметах. Мне все кажется, что вот уж кто был действительным и совершенным чеховским человеком - это Януш Корча к. \nОн, который прошел жизнь с такой болью за мир, с такой чеховской жаждой сажать леса, с таким талантом самоограничивать себя одной правдой - всегда: и у постел11 больного, и за письмеш1ым столом, и в отношениях с людьми. С такой верой, что именно ты до последней секунды должен делать горе мира менее безысходным, что без этого в жизни человека нет разумного смысла. \nОн был ребенком, когда отеu его, добрый и талантливый человек, безнадежно заболел. Борьба с болезнями и страданиями людей сделалась идеей его жизни. Он был на фронте военным врачом, спас множество людей, бесстрашно рискуя своей собственной жизнью, но и война не отвлекла его от вечной мысли о детях; да и войну с самой войной, как казалось ему, надо начинать в душах детей, реформы в жизни взрослых -\n\nЯЮШКОРЧАКИНАШИ ДЕТИ \n1 53 \n\nс мудрого устройства жизни детей, уничтожение расового неравенства и гнета - с недопущения его в детские души. \nОн написал чудесные сказки, которые во множестве сердец заняли место рядом \n\nсо сказками Андерсена. Приглядитесь, как читают его сказочную повесть «Король \nМатиуш» дети: с тем самозабвенным вниманием, с каким слушают они друг друга,"}
{"text": "читают так - не напрягаясь,- будто слушают самих себя, свою мечту, самый голос детства. \nКак в судьбе Л енского пророчески угадывалась судьба Пушкина, так и в Матиуше, короле-ребенке, мечтавшем реформировать мир детства и так трагически столкнувшемся со злыми силами, горько угадывается жизненный путь Корчака. \nОн мечтал о зеленом знамени для детей всего мира - зеленом, как лес, как природа, неотделимая от души ребенка,- и под этим зеленым знаменем прошел всю свою ж изнь. \n\n«детские годы - это горы, ю которых река берет начало и где определяет свое направление»,- писал Корчак. «Что в конце? - спрашивал он себя в самые горькие минуты и отвечал:- В конце - р е б е н о К». \nОн, как никто прежде, видел и величи·е, красоту детства, и его беззащит·ность. \nОн писал: «Однажды я долго сидел в поле и слушал, как пели жаворонки. \nИ я подумал, что сердце жаворонка должно походить на сердце здорового, веселого мальчишки: любит доводить себя до изнеможения и быстро отдыхает». \n\nИ в другом месте: «Бедные вы мои лилипутики в стране великанов! Голова у вас вечно задрана вверх, чтобы что-нибудь да увидеть. Окно где-то высоко, как в тюрьме ... » \n\nОн писал: в принципе неверен «наш взгляд на ребенка - что его как бы еще нет, он только еще будет, еще не знает, а только еще будет знать, еще не может, а только когда-то сможет»."}
{"text": "Сколько из того, что «может» ребенок, мы потом безвозвратно теряем : силу и цельность его чувств, его особое восприятие природы и красоты. \n«Это не пустая фраза, когда я говорю: счастье для человечества, что мы не в силах подчинить детей нашим педагогическим влияниям и дидактическим покушениям на их здравый рассудок и здравую человеческую волю». \nНа фронте первой мировой войны, работая военным врачом в русской армии, среди постоянной опасности, Корчак создает книгу «Как любить детей» - как бы свое завещание - и пишет там: \n«Ребенок превосходит нас силой чувств. В области интеллекта он по меньшей мере равен нам, ему недостает лишь опыта». \nТак он верил. Впрочем, в это же верили и Пушкин и Толстой. О гениальности детей говорили такие разные художники, как Пастернак, Цветаева, Пискатор, Чуковский. \"Если бы глаз человека не был так похож на солнце, он не видел бы солнца в небе»,- писал Гёте. Чьи глаза больше похожи на солнце, чем глаза ребенка? \nКорчак говорил: \n«Мыслей у детей не Мfнr·ше, и они не беднее и не хуже, чем у взрослых, тольк•. \n\nони д р у г и е. В нашем мышлении образы линялые ... чувства тусклые и словно покрытые пылью. А дети думают сердцем, не умом. Поэтому нам гак трудно найти с ними общий язык, поэтому нет более сложного искусства, чем умение с ними говорить». \nМногие из нас безъязыкость при общении с детьми пытаются заменить навыком приказывать, требующим ведь так мало слов и так мало талан га. \n\nКорчак приходит сразу, одновременно и к детям и к взрослым, двумя рукам;ග, крепко и нежно обнимая мир. «Я исчезну, обнимая вас холодеющими руками»,- писал \nNiихаил Светлов. Корчак и сам был одновременно взрослым и ребенком, то мудрой старостью мира, смертельно усталой от войн, горя, несправедливостей, то детством, все видящим впервые. \nВ книгах своих, говоря о детях, он вдруг - кажется, что незаметно для самого себя,- начинает писать от их имени: «И взрослые любят хорошую погоду, но они лумают, рассуждают, а м ы словно пьем ее». \n\n1 54 \nА. ШАРОВ"}
{"text": "1 54 \nА. ШАРОВ \n\nОн имел право на это «М Ы». Часrо кажется, что его пером водит рука ребен!(ඝ, ыысль ребенка. Одна из лучших повестей Корчака так и называется: «Когда я снова стану маленьким». \n«Создавал ли кто-нибудь до Корчака образ личности, раздвоенной на детство и зрелост1,?» - спрашивает ученик Корчака, сотрудник его и биограф Игорь Неверли. \nВ Освенциме, Треблинке и других фашисгских лагерях на вопрос: «Как выйти отсюда?» - отвечали: «Через трубу крематория, дымом». l\\срчак вышел из Треблинки, где был сожжен вместе со сඞоими воспитанникам;r, ребятами из варшавского Дома сирот,- сказкой и светом. Светом, озарившим по-новому самую затемненную и больше всего нуждающуюся в свете, тепле, добре часть человечества. Светом, который сделал видимыඟච - для тех, кто этого 'i:Очет,- невидимое раньше. \nСветом, бесконечно необходимым нам, чтобы дети не казались «бедt1ыми лилипутика ми». \nПрадед Януша Корчака - Генрика Гольдшмита - бьт стекольщш<ом, «помощником солнца» И правнук его навсегда останется в нашей памяти Пu).IОЩНИКО).\\ со.1нщ!, помогавшим солнцу светить и в черную, кровавую ночь."}
{"text": "После войны мы узнали сперва только о подвиге Януша Корчака, о последни;( лнях его жизни; до того мы почти ничего не слышали об этом великом писателе, педагоге и враче. Каждому из нас было бесконечно важно увидеть настоящего святого на земле, обезображенной лагерной колючей проволокой, под небом, затянутым дымом освенцимов. \nПо миру прошла легенда о Корчаке, необходимая тогда людям, как воздух; скорбная и правдивая, она на время заслонила от нас невысокого человека с детскими голубыми г.ඡазами, застенчивого и одновременно наделенного железной волей, каким был в жизни «старый доктор». \nНе святого - он не любил высоких слов,- а просто человека, подвиг которого тянулся не только несколько последних часов или дней, а больше полустолетия, с семи лет, когда он впервые (как все дети, сердцем, а не умом) понял, что сделать !V!Ир счастливым без создания справедливой школы нельзя; с семи лет - это не опИСJ(а. \nВ его школьном дневнике осталась запись: «Чувствую, во мне сосредоточиваются неведомые силы, которые взметнутся снопом света, и свет этот будет светить мне до"}
{"text": "последнего вздоха. Чувствую, я близок к тому, чтобы добыть из бездны души цель и счастье». \nПозже он писал о себе проще и с каждыҍJ годом скупее, но тогда его, видимо, затопило новое - непонятное ему самому, требовавшее необыкновенных, торжественных слов. \nРебенком он порой чувствовал непосильную ответственность реформатора мира, а взрослым, стариком почти, воспринимал окружающее с цельностью ребенка, не анализирующего, а «пыощего» все - природу, воздух, людей, первый снег, луч солнца. \nПодвиг Корчака возникает перед нами заново не как чудо, а 1<ак естественное продолжение всей жизни - сеi'1час, когда мы читаем переведенные наконец на русский язык его педагогические труды, сопровождаемые вдохновенным с,1овом о Януше Корчаке Игоря Неверли 1. \nКорчак предстает в книге таким же и одновременно другим, чем в легенде,­\nත;е только человеком, самим своим существованием утверждающим справедливость и человечность в основе мира, но и непримиримым, теперь уже бессмертным, а значит, неуязвимым для врагов борцом за эту справедливость и человечность; конечно, эти нравственные понятия - в основе всего, но как трудно бывает вновь пробиваться к этой основе, какой это дается ценой. \n\nП режде всего еще несколько строк о последних месяцах и днях Корчака. \nДом сирот переводили в гетто. Корчак поднялся в свою комнату на чердаке, как всегда осторожно отворив железную дверь, чтобы не вспугнуть воробьев и голубей. \n\n1 Я н у ш \nК о р ч а н. \n\nвич. \n«Просвещение». \nМ.. \n\nИзбранные педагоrичесние произведения. Перевод К. Сенне-\n1966. \n\nЯНУШ КОРЧАКИНАШИ ДЕТИ \n155 \n\nОн попрощаJ1ся с комнатой, где десятилетия жили птицы, и он, и больные дети - такие, как полупарализованная Наця, нуждающаяся в постоянном уходе,- где родились король Матиуш и маленький чародей Койт:rсь: кто будет корජшть воробьев крошкаඣ1и"}
{"text": "и кто поможет Матиушу, если тот снова попадет на необитаемыi'1 остров или ему будут угрожать другие беды? .. \nВ сказки он верил и в чудо верил, может быть, даже до п•хледних секунд жизни, но это не мешало ему ясно видеть все горе той, детской половины мира, ради которой \n\nОН ЖИЛ. \nЭто были не розовые сказки, не те, что заслоняют правду. \nКогда-то, в сочельник, переодевшись Миколаем - дедом Морозом,- с седой бородой, в вывороченном тулупе, с мешком деше13ых игрушек за плечаҌ1и, он пришел в ка· \nඤ·юрку к Рыжему - беднейшему из бедных, «потаскухиному ублюдку», как звали его однолетки, и Рыжий спросил Корчака : \nДедушка, ты в самом деле святой? \nКонечно! \nТогда возьми меня к себе. \nТебе так плохо? .. - спросил Корчак. \nСамое тягостное заключалось в том, что принести подлинную справедливость"}
{"text": "в детский мир, где всегда оседает горчаi1шее соре взрослых,-- действительно оказалось бы по силам только святому. \nНе было еще созданных им позднее детских домов - Доඥ1а сирот и Нашего до:;1а, куда он -.юг бы взять Рыжего. \nОднажды в Нашем доме нз уроке он спрашивал ребят: кто кем собирается стать? \n- Я хочу сделаться чародеем! - сказал один мальчик. \nСказка тут, в доме, жила полноправно, ее не прогоняли с уроков, как в обычных школах, она не дожидалась ночи, чтобы опуститься в детские сердца по лунному л:1- чу. \nМ альчик сказал еще: \n- Мой отец судья, и я буду с удьей. Но х о ч у я стать чародеем. \nВероятно, лучше было бы, доведись мальчику исполнить свое желание. Судей в мире хватает, а чародеев мало, и они скоро гибнут от руки палача или рано умирают своей смертью. Гитлеровцы расстреляли в Чехии Владислава Ванчуру, чудесного сказо<rника, в Польше сожгли Я нуша Корчака. \nВ Варшаве и сейчас существует Наш дом, им руководят верные последователи \nКорчака. \nТам, вероятно, по-прежнему отмечаются праздники, которых нет больше нигде на свете,- н апример, «День Первого Снега». \nИ стоят невидимые - в углах, у стен - тени сожженных фашистскими палачами детей, которые, должно быть, вернулись сюда; куда еще? \nДвести теней. Или миллионы, если с детьми Корчака пришли и другие дети, которых мир мы все не сумели сберечь. \nДетский дом переводили в гетто, и пан Залевский, сторож Дома сирот, решил переселиться за стену вместе с детьми. \nОн сказал: «Я и там пригожусь». \n«Мы даем вам одно - тоску по лучшей жизс1и, которой нет, но которая когда-нибудь будет, по жизни правды и справедливости»,- говорил Корчак своим воспитанникам. Значит, тоска по правде и справедливости - сильная, сильнее смерти - входила в души взрослых сотрудников Корчака так же, как детей. \nНет, сказки Корчака не розовые, а красные, кровоточащие."}
{"text": "Нет, сказки Корчака не розовые, а красные, кровоточащие. \nЗалевского избили гитлеровцы; полумертвый он nробрался в варша вское гетто, к детям. «Как же без детей. В конце - ребенок». Это была как бы религия, которой жили взрослые в Доме сирот и Нашем доме, единственная религия, не унижающая,"}
{"text": "а возвеличивающая человека. \n«\".Юношеское время мира уже прошло, и лучшая пора творениii уже прошла, \n\nуже миновала, и время почти уже прошло, уже почти миновало». Это строки из книги \nБаруха, созданной задолго до новой эры. Так рано стало человечество свыкаться с темчой и безнадежной старостью. В мире ребят, и частице его - корчаковском Доме си-\n\n1 56 \nА. ШАРОВ \n\nрот,- не было «конца времен». Там время всегда рождалось, восходило, как солнце. \nКак ни трудно было там работать, взрослые были счастливы в этом мире; со счастьем, если оно настоящее, остаются до конца. \nВ августе Залевского расстреляли во дворе Дома сирот. \nВ царской армии Залевский служил гренадером - значит, ему уже перевалило за пятьдесят. Мертвые не стареют, и сейчас он сверстник людей моего поколения. И сам \nКорчак сейчас понятнее, ближе, он как бы старший брат поколения, объединенного ненавистью к ф ашизму, ко всякому кровавому произволу. \n\nДом сирот жил по-прежнему. Как всегда, действовали суд и сейм-самоуправление, издавалась газета. Стефания Вильчинская, ученица Корчака, оставшаяся в гетто с ним и ребятам и. учила детей. \n\nК:орчак много раз повторял, что в жизни ребенка драгоценен каждый час и каж­\n.:.1ая секунда; они драгоценны сами по себе, а не тuлько как звено, подготсвляющее \n\nк взрослой поре. Он презрительно называл «Моралью п гицевода» попытки рассматривать ребенк< как нечто -неполноценное, ка·к «сырье». «Мала рыночная стоимость несозревшР.­ го. Л ишь перед человеческим законом и богом цвет яблони стоит столько же, что и плод, и зеленые всходы,- сколько спелые нивы». \n\nВ книге «Право детей на уважение» Корчак писал: «Берегите текущий час и се­\nඦодняшний день ... каждую отдельную минуту, ибо умрет она и никогда не повторится. \nИ это всегда всерьез: раненая минута стане1 кровоточить, убитая - тревожить совесть. Мы наивно боюлся 01ерти., не сознавая, что жизнь - это хоровод уට1ирающих п вновь рождающихся мгновений»."}
{"text": "Вся история Дома сирот свидетельствует, как глубока была убежденнvсть Корчака во всем этом. Он делал все невозможное - ничего «возможного» уже не оставалось,- чтобы каждое мгнове;1ье было здесь чуть счастливее; нет, не счастливее, а чуть менее страшным. До последнего дня в классах шли уроки, репетировалась пьеса. \nКорчак 11исал в дневнике: \n«Пасмурное утро. Половина шестого. Кажется, день начинается нормально. Говорю Ганне: \n- Доброе утро. \nОна отвечает удивленным взглядом. \nПрошу: \n- Ну, улыбнись же. \nБывают бледные, чахлые, чахоточные улыбки». \nНадо было «извлечь из своей души» силы жить и дать их двуҍ1стам обреченным детям; насколько это труднее, чем самому умереть. \nИногда веришь, что, когда забудется самое проклятое имя Гитлера - о нем будут \n\nговорить: один нз па.1ачей страшных времен,- о Корчаке и его детях помнить будут. \nСтрашно, если и этому суждено исчезнуть из сознания чеJrовечества - матер<:й, детей. \n\n8 истории палачи либо забывались, либо время обесцвечивало кровь, пропитавшую мундиры, и оставались только реляции о победах - почти всегда мнимых, беспоJJезных \nI·ඨароду, ордена, ореолы, прилежно выковаඩ-шые мастерами подеJючных искусств."}
{"text": "Корчак писал в дневнике: «Район 9сужденных, со дня на день меняется его лицо: гюрьма - зачумленные - сумасшедший дом». \nНо были у гетто и свои 1<репости - подполье, где готовилось восста1iие, и совершенно безоружный, беззащитный Дом сирот Корчака. \nКрепости не только гетто, но и всего челоsечества, как мы пон11маем сейчас. \nСотни людей пытались спасти Карчека. \"На Белянах сняли для него комн<.ту, \n11риготовили доку>1енты,- рассказывает Неверли.- Корчак мог выйти из гетто в любую минуту, хотя бы со мной, когда я пришел к пему, имея пропуск на два лица - техника и слесаря водопроводно-канализационной сети. Корчак взглянул на меня так, что я съежился. Видно было, что он не ждал от меня такого предложения... Смысл ответа доктора был такой\". не бросишь же своего ребенка в несчастье, болезни, опасности. А тут двести детей. Как оставить их одних в запломбированном вагоне и в газовой камере:? И можно ли все это пережить». \n\nЯНУШ КОРЧАКИНАШИ ДЕТИ \n1 57 \n\n... В комнате Корчака - не той, на чердаке, откуда випен был весь мир, а в гетто, рядом со спальней,- лежали больные дети и отец одной из воспитанниц, умирающий портной Азрылевич. Больных становилось все больше, и ширма, отгораживающая стол \nКорчака, придвигалась, вжимая хозяина комнаты в стену, надвигалась, как знак приближения конца. \nДнем Корчак ходил по гетто, правдами и неправдами добывая пищу для детей. \nОн возвращался поздно вечером ; иногда с мешком гнилой картошки за спиной, а иногда с пустыми рукам и пробирался по улицам между мертвыми и умирающими. \nПо ночам он приводил в порядок бумаги, свои бесценные тридцатилетние наблюдения над детьми - их ростом, физическим и душевным,- и писал дневник. \nОн писал: «Последний год, последний месяц или час. Хотелось бы умира1 ь, сохраняя присутствие духа и в полном сознании. Не знаю, что бы я сказал де1 ям на прошанье. Хотелось бы только сказать: сами избирайте свой путь». \nОн еще верил, что умрет один, дети останутся. Не мог поверить, что есть кто-то, способный убивать и детей."}
{"text": "И думая о детях, он повторял самую свою главную мысль: избиi)аiiте свой путь, не давайте подменить его чужими, фальшивыми, навязанными вам путями. \nОн писал: \n«Я поливаю цветы. Моя лысина в окне такая хорошая цель. \nУ часового винтовка. Почему он стоит и смотрит? \nНет приказа? \n\nА может, в бытность свою штатским он был сельским учителем или нотариусом, дворником в Лейпциге, официантом в Кельне? \nА что бы он сделал, кивни я ему головой? Дружески помаши рукой? \nМожет быть, он не знает, что все так, как есть? \nОн мог приехать лишь вчера, издалека». \nЭто последняя дневниковая запись. \nЗначит, когда он писал это, он верил, что во всех людях - и в эсэсовце-часовом rоже - есть человеческое. \n\nНенависть к злу необходима. Но человечеству необходимы и люди, неспособные испытывать ненависть. \nПятого августа сорок второго года по приказу гитлеровцев Дом сирот - дети и взрослые - выстроился на улице. Корчак и его дети начинали последний путь. Над детским строем развевалось зеленое знамя Матиуша. Корчак шел впереди, держа за руки двух детей - м альчика и девочку. Фашисты невольно сторонились. Казалось, идут победители. \nКолонна обреченных детей с детской силой и бесстрашием разрезала самый строй фашизма. Человеконенавистнический фашизм еще жил, он и сейчас не погиб окоt1чательно, но ему не оправиться от этого ножевого удара. \nДети шли на Умшлагплаu молча, в полном порядке. \n\nВ о главе колонны шел Корчак, больной старик, великий человек, до конца неся на своих плечах и на сердuе самую тяжелую ношу на Земле. \nИз В аршавы поезд повез детей в Треблинку. Только один мальчик выбрался на волю; Корчак поднял ero на руки, и мальчику удалось выскользнуть в маленькое окошко товарного вагона. Но и этот мальчик потом, в Варшаве, погиб. \nГоворят, что на стенах одного из бараков в Треблинке остались детские рисунки - больше ничего не сохранилось."}
{"text": "Очевидцы рассказывают, что некоторых детей фашисты вешали на глазах у товарищей - для забавы. Другие были сожжены. В одном из фильмов о фашизме - искреннем и талантливом - авторы предупреждают зрителей, что они не хотят запугивать и поэтому самое страшное не показывают. Я смотрел картину, а перед глазами возникало виденное в дни войны: умирающие люди, серой пеленой ползущие по аккуратным ас· фальтированным дорожкам Освенuима навстречу нашим танкам, свалившим проволочные заграждения лагеря, и нашим полевым кухням, медсанротам и санбатам, ринувшим· ся в пролом. \n\n1 58 \nА ШАРОВ \n\nИ возникает корчаковский поезд и повешенные, сожженные дети. \nВероятно, не наступило и никогда не наступит время амнистировать друг друга от воспоминаний обо всем этом; права на такую амнистию нет ни у кого. \nПосле войны в Австрии один из бывших лагерников - очень больной человек, он вскоре умер - говорил мне: \n- Умирать не страшно. Не знаю, как другие, а я каждый вечер расстаюсь со своим дневным существованием, а утром - с существованием ночным. Ночью я еще в лагере - всегда, каждую ночь. И это не Освенцим даже, а лагерь для одних только маленьких детей. Ночью я превращаюсь в такого ребенка, высохшего, сморщенного, не разберешь, сколько лет; такие были и в Освенциме. Я з1Jаю, помню во сне, что мне семь лет, и я как раз должен был пойти в школу, когда все произошло. Помню, что мне покупали книжки, тетради, пенал. И знаю, что никогда в школу не попаду, что вообще больше не будет ничего, кроме лагеря ... Если умрешь ноഹDЮ, в посJ1едние секунды представится, что тебя - вот такого ребенка - разрывают собаки или сжигают в печи. А днем, в по,1- ном сознании, умирать не страшно. Не так стj)ашно. Днем - умрешь на воле. \nЭто тяжело, но пусть такие сны время от времени снятся всем нам. \nИстория гибели Корчака - предупреждение человечеству: это не может повториться. \nЖизнь его, сказки, педагогические труды, все вместе - одна из самых бесrщ:-.шромиссных, разумных и человечных иопыток найти пути, исключающие торжество человеконенавистничества."}
{"text": "Есть книги, после прочтения которых мир видится чуть иначе, под другим углом \n:оsрения, в ином свете. \nЕдешь rю старой дороге в Михайловское, и оттого, сrто по этой самой дороге столько раз мчался, торопя коней, Пушкин - то несчастный, то счастливый, всегда полный нетерпенья,- и по ней темной ночью казенная упряжка вскачь несла повозку с телом убитого поэта, и оттого, что дорога как бы проложена по самому гребню земли - по сторонам речки, рощи, бескрайняя даль, кажется, если бы не дымка на горизонте, страна открылась бы «от финских хладных скал до пламенной Колхиды»,- от всего этого душой овладевает безграничная пушкинская ясность. \nИли читаешь Андерсена. Теплый цветной свет заливает мир. В этом свете черной тени не так легко вновь отделиться от своего хозяина, чтобы мучить людей. \nМожет быть, именно свойство искусства менять все вокруг имел в виду Пушкин, когда писал: «\".и сквозь магический кристалл». Эти магические кристаллы не просто расцвечивают окружающее, но меняют его - и всегда в одном, для каждого автора особом, своем направлении, под одним, особым, неповторимым углом зрения. Так возникают новые миры - пушкинский, чеховский. Миры Толстого, Достоевского. \nИ, как ни странно, так, по-своему меняя окружающее, эти магические кристал,1ы не мешают, а помогают и нам видеть «По-своему», только точнее, бесстрашнее, чем раньше. Видеть и прекрасное, и далекую еще беду. \nЭти магические кристаллы всегда перед глазами, даже если мы этого не осознаем. \nСуществование их отличает наше зрение от зрения первобытного человека. И еще больше от зрения палача. \nСоздатели «майнкампфов» очень скоро приступают к уничтожению \"Чагических 1<ристаллов; ненависть к силе искусства преображать мир всегда отличала нелюдь от человека; как же верноподданный будет созерцать окружающее с единственной точки зрения «майнкампфов», если есть и другие углы зрения? \nЭти магические крисrаллы плавятся в огне костров, сжигающих книги, чтобы твою душу ничто не могло защитить; чтобы между тобой и догмой-«святыней» была пустотз."}
{"text": "Есть писатели, обладающие почти безграничной пластической силой. Читаешь страницу за страницей - и видишь, как серебрится река, чувствуешь, как самозабвенно любит женщина. \nНо откладываешь книгу - и поразительное ощущение, что мир - весь, сразу - cтaJJ другим, светлее, добрее, что в нем прибавилась не бывшая раньше краска или пусть самый слабый оттенок нового, но совершенно нового,- не возникает у тебя. Свет таких"}
{"text": "ЯНУШ КОРЧАКИНАШИ ДЕТИ \n159 \n\nкниг, порой ослепительно сильный, освещает только окрестности и только на время. \nИли - он отраженный, не свой. \nКогда читаешь К.орчака и потом отрываешься от сказок, дневников, педагогических трудов, которые так различны по жанру и, несмотря на это, все вместе представляют единую исповедь,-многое кажется другим. Гы по-иному видишь и понимаешь детей. сJ1ышишь их голоса, не просто «по-иному», а открываешь рядом с обычным, взрослым миром другой, удивительный - детский. Ты видишь детей через магический кристалл, который Януш Корчак принес и оставил людям; даже фашисты не смогли сжечь его в Треблинке. \nОкружающее предстает перед тобой гак, как оно видится ребенку: «У дивителе!J этот мир. Удивительные деревья, как удивительно они живут. У дивительны1: маленькие червяки - живут так недолго! Удивительные рыбы - живут в воде, а человек задыхается в ней и умирает. Удивительно все. что прыгает и порхает кузнечики, птиuы, бабочки. \nИ звери удивительны - кошка, собака, лев, слон. И на редкость удивителен сам человек ... \n- Что удивительно? \nВсе. Все, что ты помнишь и о чем забываешь. И как человек засыпает, и что ему снится, и как просыпается, и что было и не вернется, и что будет. И воспоминания, и память, и мечты, и намерения, и решения». \nПеред нами - дети; они· играют на дворе, в глубокой задумчивости wyдpeua сидят у окна и неотрывно смотрят на что-то, значение чего почти непонятно взрослому, на лист, облако, воробья, лужу на дворе, шепчутся о чем-то, самим себе шепо­\n'i ОМ рассказывают что-то, идут, потом бегут, почти летят, превращаясь в тепливоз, в самолет, в птицу - не просто ребята, а поэты, философы. художники. \nПонимание этого никто до Корчака так пvлно и uсuбt=шю не вносил в мr;р. \nИ онс многое изменяет в каждом из нас."}
{"text": "Замечательные школы, руководимые великими педагогами, Liaщe всего недолговечны; это очень горько, но понятно и объяснимо. Педагоr готовит детей для будущего - ведь им только через десять, пятнадцать лет начинать взрослу1u ()бщественную жизнь,- воспитывает их в высоких нравствен1;ых нормах, которые, по е1 о убеждечию, должны стать законом будущего. Он создает угопию, но не на бумаге, а в жизни, и силой своего таланта переселяет ее в сегодняшний день. Кругом идет обычная, гру.:ാ­ ная жизнь, а тут, в детском мире, стрелки часов передвинуты на пятпадцать лет вперед. \nЭта ут::шия постоянно разрушается под ударами окружающего. ей грозит нравственная энтропия, она вызывает ненависть обывателей, как все непонятное, слишкоഺ1 сложное. Какую же надо иметь силу души, чтобы долгие годы сохранять веру"}
{"text": "ь справедливость и жизненность того, что ты создаешь. И сохранять не только в себ<഻ самом. но и в сотнях детей, чтобы, не остывая, Гоj]ьфстримом течь среди ледяного пространства. \nДом сирот и Наш дом были созданы в Польше Пилсудского, где так сильны были шовинизм, соuиальное неравенство, и эти детские республики просуществовали при жизни Корчака четверть века. \nСамо это бесконечно важно как свидетельство того, что человек даже в тяжеJiейших условиях может жить по-людски, строить разумный мир для других. «Я существую не для того, чтобы меня любили и мной восхишались, а чтобы самому дейст­\n!ЮВать и любить,- писал Корчак в дневнике.- Не долг окружающих мне помогать. а я сам обязан заботиться о мире и человеке». \nБой Корчака и его ребят с предвестниками фашизма и с сами:w фашиз\\ю഼t начался не в варшавском гетто, а за десятилетия до оккупации Польши гитлеровuами и не прഽкращался ни на час. \nДля тпржества фашизма непременны не только определенные соuиалыiые условия. но и непредставимой степени уровень нравственного одичания. Вся суть педагогики Корчака - непрерывное стремление противостоять 3Тому пpoueccv, с:шжать уровень жестокости, дать возможность детям nлыть против самого грозного и мерзкого течения, какое знала история человечества. \n\n1 60 \nА. ШАРОВ \n\nВ Польше и за ее пределами rrарастало бесправие, выносились несправедливые пµиговоры, вызревала подлая лагерная идея. «Судебная газета» Дома сирс.•т писала \n\nв это время: \n«У взрослых есть суды. Эти суды взрослых нехорошие.\" Они назначают разныኦ наказания: штрафы, аресты, каторжные р аботы, даже присуждают к смертной казни.\" \nИ все время люди думают, как бы сделать так, чтобы суды были справедливые. А есть"}
{"text": "и такие люди, КО'I'орые думают, как бы сделать так, чтобы совсем не 1-:ужно было судов, чтобы люди и без судов не делали ничего дурного» . \n. \"В предвоенные годы прогрессивные юристы и писатели отмечали рост престуrካ­ ности и резкое усиление репрессий : чисJiа казней, возргстаrше сроков тюремного заключения. Общество, потерявшее или теряющее высокие идеалы, пытается силой обеспечить движение в избранном направлении, идеи подменяются фетишиз2цией па.ኀки; так при раке соединительная ткань заменяет нервные и другие высокооргани­\n:ювl'!нные клетки. В прусских школах детей пороли, выбивая из будущих 0>сэсовцеs, \nJiагерных охранников и лагерных палачей все <:еловеческое. \nДом сирот не отделен от окружающей среды - зло проникает и в него, культ з,1а, силы. В это время кодекс детского товарищеского суда Дома сирот провозглашает свой, противостоящий фашизму закон человечности: \n«Если кто-нибудь совершил проступок, лучше всего его простить. Если он соР.ершил проступок потому, что не знал, теперь он уже знает. Если он совершил проступок нечаянно, он станет осмотрительнее. Если он совершил проступок потому, что ему \n1 рудно привыкнуть поступать по-другому, он постарается привыкнуть. Если он совер­\nኧаил проступок потому, что его уговорили ребята, он больше не станет их слушать. \nЕсли кто-нибудь совершил проступок, лучше всего его простить в надежде, что сн исправится . \n. \"Суд - это еще не сама справедливость, но он обязi'!н стремиться к справедлизости; суд - это еще не сама истина, но он жаждет истины. \nСудьи могут ошибаться. Судьи могут наказывать за поступки, которые и им самим случается совершить, и называть плохим то, что и им самим доводится делать \n(вспомним, что речь идет о ребячьих проступках.- А. Ш.). \nН о п о з о р т о м у с у д ь е, к о т о р ы й с о з н а г е л ьн о в ы н е с е т н е с п р ав е д -՜ и в ы й п р и г о в о р». \nНача.%ные сто параграфов кодекса коf:чаются одним словом: «П р о с т и т Ь». \n«Простить.\"», «Простить», «Простить ... » - rrочти как молитва разносится по vrиpy,"}
{"text": "«Простить.\"», «Простить», «Простить ... » - rrочти как молитва разносится по vrиpy, \n1,оторый все яростнее стремится осуждать - справедливо или несправедливо,- наказывать, п,ресекать. \nУмеренность наказаний часто вызывает недовОJiьство. \nМещанин прежде всего жесток, зол и мстител е н · это отмечали· еще дхтоевский. Чехов, \nГорыкий. По:v1- ните у Чехова: «Опыт научил его (Старцева.- А. Ш.) мало-помалу, что пока с обывателем играешь в карты или закусываешь с ним, то ':/То мирный, благодушный и даже неглупый человек, но стоит только заговорить с ню1 о чем-нибудь несъедобном, напри­\nከ1ер о политике или науке, как он становится в тупик или заводит такую философию, тупую и злую, что остается только рукой махнуть и о-1 ойти. Когда Старцев пробоы1л \n:ኩа говорить даже с либеральным обывателем, напримኪр. о том, что человечес1 во, слава богу, идет вперед и что со временем оно будет обходиться без паспортов и без смертной казни, то обыватель глядел на него искоса и недоверчиво и спрзшив<'Л . «Зr;ачит. тогда всякий может резать на улице кого угодно?» \nИ еще у Чехова: \n«да и не смешно ли помышлять о справедлИ!юсти, когда всякое насилне Бстречается обществом, как разумная и целесообразная необходимость, и всяк11й акт милосердия, например оправда rельный приговор, вызывает целый взрыв ;:еудсвлетвореНН(}ГО, мстительного чувства?» \nВоинственное добро встречает соnротиsление и среди некоторых ребя r в Доме сирот. Корчак пишет: \n«\".Когда мы проводи,1и беседу о злости, один мальчик написал: «Когда я злюсь, я так и убил бы». Суд никого не убива.1, вот ребята и были им недовольны»."}
{"text": "ЯНУШ КОРЧАКИНАШИ ДЕТИ \n1 6 1 \n\nИ в другом месте: \n«Суд не творит чудес, но не творят их ни просьбы, ни угрозы, ни гнев, ни палка. \nВедь и там, где есть телесные наказания, некоторые ребята говорят: «Ну и что? Мне совсем не было больно». И не исправляются, а, наоборот, портятся, огрубляются». \n\nПротив такого суда, пишет Корчак, выступают те ребята из Дома сирст, «Которые \n\nне хотят быть свободными, а хотят быть рабами». \nИдея насилия заразительна - она п ривлекает иногда и взрослых, а порой, что \n\nсамое страшное, даже детей. \nВоспитатель вынужден искать сотни решений, различных для каждого случая жизни и для каждого ребенка; это трудно, тут неазбежны ошибки. Однажды взяв в руки палку, он чувствует себя алхимиком, отыскавшим философский камень, или знахаремврачом, в тигле которого универсальное лекарство, равно действенное и против туберкулеза, и против рака."}
{"text": "Со временем обнаруживается, что философский каᔲ1ень золота не дает, «излеченные» знахарем гибнут с еше больuппш муками, а из нещадно сеченных подростков выходят самые опасные, презирающие и ненавидящие людей преступники, лагерныᔳ начальники вроде Гесса. \nНо доверие к палке остается, и остается опаснейшая привычка: всегда прибегать к испытанным, пригодным для всех случаев решениям. \nОсновные положения инквизиции и фашизма предельно элементарны: уничтожай еретиков, инакомыслящих, людей других рас. Этому п ротивостоят вся подлинная мудрость и подлинное искусство, накопленные человечество:vr за века. Чтобы стать коммунистом, надо овладеть всей культурой прошлого, говорил Ленин. \nНо как же это трудно - вобрать в себя все великое, с боем добытое и выстраданное человечеством. \nТогда возникает мысль: сделать мудрость попроще, даже совсем простой, не требующей усилий ума. Есть сказка о Злой и Доброй Королевах. Злая Королева имела войско из серых человечков. Они были одинаковыми, но, чтобы они были совсем одинаковыми, Злая Королева иногда превращала серых солдатиков в серых крыс, выстраивала их, и если у какой-нибудь крысы хвост был чуть длиннее, обрубала его. Одинаковые человечки размножались делением: два, четыре, восемь, шестнадцать - так что с войском ее было почти невозможно справиться. \n\nДобра я Королева решила создать свое войско - таких же совершенно одинаковых, р азмножающихся делением, но голубых L:еловечков. Она rоже порой превращала своих солдатиков, но, конечно, не в крыс, а в гномиков и подравнивала их, отрубая не хвосты, а подстригая золотые кудри. \nВ сказке говорится, что голубые солдатики Доброй Королевы вылиняли, стали \n\nсерыми и перебежали к Злой Королеве. \n\nТворить людей \n«ПО образу и подобию своему», убедить их - а если нужно, заставить - мыслить, как ты, без всяких отклонений,- это лежит в основе релипюзной философии, это при «благоприятных» социальных условиях порождало и инквизицию и фашизм; именно с этим Корчак прежде всего борется всем своим педагоrи­\nᔴ,еским творчеством."}
{"text": "Корчак писаJ• : «Мы требуем стандарта добродетелей и поведения и, сверх того,­ по нашему усмотрению и образцу, забывая священное право ребенка быть тем, что он есть\".» «Не знаю, что больше объединяет людей - сходство или именно различия». \n\nКорчак повторял· идите своим путем, но к верной цели. Сломить легко, но ка« это страшно - сломить человека, особенно в детстве. \nВеликий натуралист Фабр больше всего гордился тем, что, долгие 1оды изучая насекомых, сделав величайшие открытия, он не убил и не изуродовал ни одного жука. «ВоспитатеJ1ь, будь Фабрам детского мира»,- говорил Корчак. \n\nПедагогика Корчака враждебна канонической религиозной морали. Я все время думал об этом, когда смотрел талантливую итальянскую картину Пазолини «Евангелие от Матфея». Христос там показан совсем реалисгически: сын человеческий, человек· \n\nфанатик. И, может быть, вопреки замыслу автора, образ Христа сливается с Великим \n\n1 1 \n«Новый мир • .№ 10 \n\n1 62 \nА. ШАРОВ"}
{"text": "фанатик. И, может быть, вопреки замыслу автора, образ Христа сливается с Великим \n\n1 1 \n«Новый мир • .№ 10 \n\n1 62 \nА. ШАРОВ \n\nИнквизитором Достоевского, с другими )J(естокими фзпатиками, бывшими в мире; сливается, а не противостоит им. \nКонквист<Jдоры говорили инкам: \n- Нельзя приносить человеческие жертвы, это жестоко. Мы убиваем вас (а уничтожали они весь народ, миллионы индейцев - мужчин, жегшин и детей) за жестокость, чтобы эту жестокость предотвратить. \nХристос проповедует: «Не око за око, а если тебя ударили в правую щеку, подставь левую» - но говорит это в филь:vе так, будто в мыслях п;:>вторяет: «А не подставишь щеку, мы тебя убьем, четвертуем». \nВо всем поведении Христа из фильма Пазолини - в пренебрежении к матери, в том, как он равнодушно говорит: «Пусть мертвые хоронят своих мертвецов» - добро конкретное, кровно связанное с людьми, уступает абстрактному добру; не знаю, существует ли такое. В словах о милосердии чувствуются отсветы костров инквизиции, зажженных во имя «милосердных» догматов. \nХристос в картине предстает как первый великий нивелировщик, первый пророк, мыслящий изменение мира только п о о б р а з у и п о д о б и ю с в о е м у. За ним пошли другие, но каждый с этой единственной мерой - по образу и подобию своему: во имя универсального единства, не размышляя, пожертвуй всем своим. \nДля Корчака главное - это создание коллектива, где единство достигается не отказом от своего, а уважением к особенностям каждого; не просто «уважением», а органическим сознанием того, что без этой пестроты, многоцветности нормальное существование ребят немыслимо. Жизнь детских домов Корчака в первую очередь направляют не сильные л11чности (он очень боится этих сильных личностей среди ребят, так часто подминающих более слабых, робких) , а судьи, избираемые по жребию, не иерархия маленьких начальников, а суд. В преамбуле кодекса детского суда есть и такие строки:"}
{"text": "« ... Суд обязан защищать тихих ребят, чтобы их не обижали сильные ... Суд обязан заботиться, чтобы был порядок, потому что от беспорядка больше всего страдают добрые, тихие и добросовестные люди». \nДля Корчака главнее всего не уставный список запретов, а моральные нормы, сложившиеся среди ребят. Первый детский коллектив, построенный и десятилетия суше· ствовавший силой одной морали,- провозвестник будущего справедливого общества. \n«Вы - никто, и если вы умрете, это будет значить: никто не умер» - этот апофеоз са· моотречения провозгласил когда-то Бакунин. Вероятно, не могло быть ничего более чуждого, внутренне враждебного Корчаку, чем каноническая религия и бакунинщина, нечаевщина - тоже религиозные в своей основе."}
{"text": "Для Корчака самое важное - дать простор естественному. Не давить. \nНа читательской конференции в строительном техникуме учительница математики \nВоля Ивановна Семенова рассказывала: \n- В учительскую зашел один наш педагог с кольцом в руке, только что отнятым у школьника. Торжествующе сказал: «Дурацкая мода, у меня уже целая коллекция колец:.. А я в своем классе спросила мальчика: «Почему ты носишь кольцо?» Он ответил: «Подарок» - и я почувствовала, что не имела права спрашивать. \nИ еще она рассказывает: \n- Мы с ребятами разговорились об одном учителе, года два назад ушедшем из техникума. Это человек, отлично знающий предмет. И я думала, что о нем будут вспоминать добром. А ребята сказали: «Он всегда перед уроком вызывал старосту - только старосту, а не дежурного - и заставлял ее вытирать пол у доски. И нам было совестно, и девчонка садилась на свое место красная. Нет, хорошо, что он ушел». \nЯ слушал Семенову и подумал, что она - преподаватель корчаковского взгляда на детей. \n«Не давить» - это для Корчака основа всей педагогики. В детском суде он был секретарем, а не председателем. Он участвовал во всех дежурствах, даже в дежурстве по уборке туалета. Он следил, чтобы ничто не нарушало равенства в детском доме. Но это было не равенство, достигаемое при подстригании травы, например. А равенство березы и сосны, маргаритки и полевой гвоздики, растущих рядом. Равенство подстри· \n\nЯНУШ КОРЧАКИНАШИ ДЕТИ \n1 63 \n\nганья всегда требует силы, контроля подстригающей руки, то есть опять-таки заключает неравенство."}
{"text": "Корчак был замечательным педагогом, сказочником и одновременно выдающимся врачом, прошедшим и немецкую школу, подарившую ему методичность, «изобретательность в мелочах и гармонию деталей», и школу парижскую. «Париж,- писал он.­ научил меня думать о том, чего мы не знаем, но желаем, должны, будем знать ... \nПариж - это праздник, завтра с его ослепительными предчувствиями, могучей надеждой, неожиданным триумфом. Силу желания, боль неведения, наслаждение поисков дал мне Париж ... Великий синтез ребенка - вот о чем грезил я, когда, раскрасневшись от волнения, читал в Парижской библиотеке удивительные творения французских классиков-клиницистов». \nОн видел и изучал ребенка сразу во всех трех главнейших мирах, в которых протекает детство: сказочном мире мечты, мире познания и мире физического развития. \nЭти миры теснейшим образом зависимы друг от друга. \nКорчак наблюдал неустанно. В последние дни жизни одной из главных его забот было переправить туда, за стену гетто, результаты многолетних наблюдений. \nКак только колонна детей с Корчаком во главе в тот августовский день сорок второго года свернула со Склизкой улицы, где помещался Дом сирот, в опустевшее здание пробрался человек - тень человека, какие только оставались здесь, в гетто. Он прошел через спальни, где стояли аккуратно застеленные кроватки, через столовую с чашками из-под кофейной бурды на столах - ребята не успели вымыть посуду - в перегороженную ширмой, пахнущую лекарствами комнату К:орчака и собрал все до единой бумаги: таблицы, графики роста детей, дневники; часть из них вошла в книгу, о которой я сейчас рассказываю."}
{"text": "К:орчак писал: «Бывают весны удвоенного труда развития и осеннее время затишья. Вот разрастается костяк, а сердце не поспевает ... иной химизм угасающих и развивающихся желез ... То ему (ребенку.-А. Ш.), так же как дышать, необходимо бегать, бороться, поднимать тяжести ... То сильное, непреодолимое стремление действовать, то апатия... Усталость, недомогание, жарко, холодно ... сонливость, плохое самочувствие - все это не капризы ... Уважайте тайны и ненормальности т я ж е л о й р а б о т ы р о с т а» . \n... Я выхожу на улицу. За нестарыми еще, красивыми и красиво одетыми родителями плетется подросток лет пятнадцати в мяrой школьной форме. Он сутулится, шаркает подошвами по асфальту, глаза у него тоскливые. \n- Лень ноги поднять,- не оглядываясь, раздраженно говорит мужчина. \nЖенщина поддерживает: \n- Лодырь! Отец по десяти часов вкалывает, а этот придет и завалится спать. \nМы забываем о «тяжелой работе роста», о времени, когда создаются миллионы новых клеток, перестраиваются все системы организма, когда порой так трудно жить."}
{"text": "Больше всего Корчак боялся сломить ребенка... Опытный, умный и добрый учитель, который из Москвы поехал на Чукотку и пятнадцать лет преподавал в кочевой школе, учитель-подвижник, рассказывал мне о педагогическом совете в одной из школ подмосковного городка, где он сейчас живет. \nРазбирался вопрос о странном мальчике - слово «странный» повторяли все,-который нарочно обмочил пальто одной школьницы. В середине заседания поднялся некий родитель и веско сказал, обрашаясь к отцу мальчика: \n- Я бы с мальца кожу спустил! Пороть его надо, живо отучится. \nВсе молча выслушали энергичную речь. Только когда отец вышел из комнаты, одна родительница заметила: \n- Да они его дома и так лупят чем ни попало, каждый день. Не помогает. \nИ никто не сказал, что мальчика надо - просто необходимо - показать психиатру, лечить. Не сказал, что вероятнее всего проступки «странного» подростка - симптом начинающегося психического заболевания; болезни л е ч а т, а не выбивают палкой. \n\nИ оттого, что этого никто не сказал - ни родители, ни педагоги, молчание которых уж совсем непростительно,- жизнь ребенка может быть сломлена. \n\n1 1 * \n\n1 64 \nА. ШАРОВ \n\nВ одном из ленинградских интернатов случилось такое происшествие: девочка вытащила из тумбочки подруги конфету и откусила половинку. Я случайно зашел к директору интерната, когда обсуждалось ЧП. Большинство педагогов говорило, что вреднее всего было бы поднимать шум, а один воспитатель упрямо повторял: \n\n- Никогда не соглашусь. Этого так оставлять нельзя. Произошла кража, и воровка должна быть наказана для ее пользы. \nСлова «кража» и «воровка» он произносил громко и отчетливо. \nПотом, когда я разговорился с этим воспитателем, он так же отчетливо, без малейших сомнений в голосе, рассказал эпизод из своего детства, «основополагающий случай», как он выразился:"}
{"text": "- Я учился в детсадике. Мальчонка, с которым я дружил, подобрал на дворе цветную пирамидку, правда без единого колечка, и сунул мне в карҊ1ан - «подарил». \nЯ принес пирамидку домой. Отец сразу дознался что к чему, выпорол - «зачем хватаешь казенную вещь»,- пошел на квартиру паренька, который сунул мне проклятую пирамидку; того тоже выпороли. Зато с тех пор я и крошки чужой не трону; стипендию получал, не то что кружку пива - на стакан газировки с сиропом не истрачусь. Вот какой имелся у меня основополагающий случай. \n\nОдна порка изменила человека - не мог же он от рождения быть таким,- исказила его нравственные понятия, смешала ничтожное с важным. И эти искаженные нравственные идеи он стремится пронести в судьбу другого поколения. \nСтрашно, что в сознании человека порка и предательство по отношению к товарищу остались «основополагающю1» моментом. \nОчень важно всегда помнить, как живуча жестокость, через сколько лет она может давать сильные отростки, способные глушить вокруг себя живое. И в истории общества, и в существовании отдельного человека средства ииогда оставляют более значительные следы, чем цели, вызвавшие их к жизни. Мертвой схоластикой кажется то, что разделяло гугенотов с католиками, но массовые убийства Варфоломеевской ночи, знаки с мерти на дверях домов гугенотов в Париже, самая возможность поголовных убийств \n\n7О.%КО за р азличие в убеждениях остались в памяти французского, и не только французского, н арода. \n\nВ жизни отдельного человека избиение, несправедливые обиды могут привести к таким же отдаленным последствиям, к такой же ломке души, как Варфоломеевская liочь в истории общества."}
{"text": "Корчак пищет: \n«Душа ребенка равно сложна, как и наша, полна\". противоречий, тех же трагичных вечных борений: стремлюсь и не могу, знаю, что надо, и не умею себя заставIIть. \nВоспитатель, который не сковывает, а освобождает, не подавляет, а возIIосит, не комкает, а формирует, не диктует, а учит ... переживает вместе с ребенком много вдохновляющих минут, не раз следя увлеченным взором за борьбой ангела с сатаной, где светлый ангел побеждает». \n\nИ в той же книге «Как любить ребенка»: \n«Теоретизируя, мы забываем, что обязаны учить ребенка не только ценить правду, но и распознавать ложь, не только любить, но и ненавидеть, не только уважать, но и бунтовать». \n\nТворчество Корчака ветвисто, как живое дерево, как все живое. Оно обнимает все стороны жизни ребенка и воспитателя, родителей в мире ребят. Но если попытаться выделить rлавное, то, что переходит из книги в книгу, повторяется и в счастливые дни, и в самые последние, наполненные непереносимым горем,- это убежденность в силе добра. \nКорчак пишет: « . • . Добра в тысячу р аз больше, чем зла. Добро сильно и несокрушимо. Неправда, что легче испортить, чем исправить». \nИ еще, в книге «Правила жизни»: \n«Я часто думал о том, что значит «быть добры \\!»? Мне кажется, добрый человек - это такой человек, который обладаf'т воображениеы и понимает, каково другому, умеет почувствовать, что чувствует другой». \n\n7J,НУШ КОРЧАКИНАШИ ,ЦЕТИ \n165 \n\nЗнач11т, главное. «д о б р а в т ы с я ч у р а з б о л ь ш е, ч е м з л а. Д о б р о \nСИЛЬНО \nИ \nН е СОК р у ШИМО»."}
{"text": "Знач11т, главное. «д о б р а в т ы с я ч у р а з б о л ь ш е, ч е м з л а. Д о б р о \nСИЛЬНО \nИ \nН е СОК р у ШИМО». \n\nМы все много думаем о борьбе добра и жестокости, зла потоി1у, что разные моральные позиции оказывали и оказывают решающее иногда влияние на нашу судьбу - от рождения, от школы и до старости. \nЭто совсем не абстрактно-философская, а жизненная проблема, может быть, одна из самых жизненных: как люди, воспитанные не в классовом обществе, где существуют, по выражению Ленина, «две нации», две непримиримые морали, выбирают зачастую такие разные дороги: одну - ведущую к жестокое rи, порой самой крайней жестокости, и другую - эту жестокость отвергающую. Одну - основанную на утверждении, что счастье общества можно построить, только заплатив ценой страданий множества людей, и другую - уп:ерждающую, что на этой базе - на несчастии множества людей - счастливое общество не возникает. \nЭтот спор и делает для нас такими насущными идеи Корчака в вопросах вос· питания. \nОн, этот спор, идет во всех областях, но, может быть, непримиримее всего - в пе· дагогике и литературе. \nНедавно в «дне поэзии» было опубликовано стихотворение «Люблю своих детей». \nВот некоторые строки из него: «Люблю своих детей. И если что-нибудь случится с вашей дочкой (о, жаль, конечно, не дай бог, конечно, как говорят в народе), я не буду рвать волосы в тоске, и землю грызть в тоске, и падать на нее, и биться грудью ... Простите вы меня за бессердечье, но этого не будет ничего, когда бы что-нибудь случилось с вашей дочкой (о, жаль, конечно, нt: дай бог, конечно! - как говорят в народе) ... Люблю своих детей, по ним одним тоскую (а вовсе не по вашему Антошке) ... Быть может, я крамолу говорю? Вольны меня судить. В острог меня сажайте ... Или за ересь - прямо на костер. Иль колесо? Иль плаха? Иль дыба?\" Вольны меня судить. Но не вольны исправить»."}
{"text": "То, что очень многие люди больше всего на свете любят самих себя, а часто - единственно самих себя или самих себя и еще самых близких родных - «своих детей»,­ этот факт общеизвестен, он не может удивлять. В стихотворении заставляет задуматься лишь агрессивность, с которой автор отстаивает право на равнодушие ко всем вообще \n<<посторонним», в том числе и ко всем «Не своим:. детям. \n\nАгрессивное равнодушие rюражает, когда вспомнишь, что ведь война наложила печать не на одно поколение. И у нас в стране есть даже не сотни тысяч, а миллионы детей, лишенных нормальной семьи: они «не свои дети». Попробуем представить себе, в каком холодном мире очутились бы они, случись идеям, заложенным в стихотворении, распространиться. \n\nНо и поэзия воинствующего равнодушия не занимает крайний фланг в борьбе с вечной проповедью добра, действенной любви к людям. В проповеди 3той гордое и прекрасное, обагренное кровью добро множество раз подменялось - чем-то добреньким, фальшивым; настоящее добро не несет ответственности за подобную подмену. Великое значение таких людей, как Януш Корчак, для истории человеческой мысли, человеческой морали заключается в том, что они силой своего творчества, подвига возвращают главным нравственным понятияീЦ - и добру в том числе - их основной смысл. Без таких людей, писал Игорь Неверли, «В истории человечества не было бы ничего человеческого». \nРавнодушие - пассивнпя позишш. Есть люди, которые находят более действенную форു1у выражения своих убеждений. Добро кажется им зачастую фальшивым, а снисходительность - опасной. В этом отношении представляет интерес недавно опубликованный рассказ Николая Грибачева «Расстрел на рассвете». \nРедко писатели выбирали своей темой смертную казнь, и если писали о ней, то лишь для того, чтобы выразить глубочайшую горечь по отношению к этой, пусть иногда и оправданной обстояте.1ьствами, крайней мере беспощадности; вспомниൂЦ «Послrодш1i·1 день осужденного на казнь:. Виктора Гюго. \n\n166 \nА. ШАРОВ"}
{"text": "166 \nА. ШАРОВ \n\nДевятнадuатого января 1870 года в Париже был казнен Тропман, преступник, который бессмысленно и зверски убил всех членов семьи Кинков, в том числе женщину и детей. Тургенев всю ночь наблюдал за приготовлениями к казни и присутствовал при гильотинироЕании. 22 января он писаJ; П. В. Анненкову: «Я не забуду этой страшной ночи, в течение которой I have supp'd full of horrors 1 и получил окончательное омерзение к смертной казни вообще ... » \n«Расстрел на рассвете» написан с иных позиций. По сути это даже не рассказ, а притча - так главенсгвует в нем поученье, или «физиолоൃический очерк» - в такой холодной аналитической манере написана вещь. \nСюжет прибит к публицистическому остову сотнями деталей, как прибивают обойными гвоздиками драпировку. Деталями, точными только на первый взгляд, а по существу, как мне кажется, произвольны!v!и, тоже целиком подчиненными идее поучения. \nНо перейдем к сути рассказа. \nТрудные военные дни. Командир полнокомплектного, только что пришедшего из тыла батальона молодой кадровый офицер Вадим Шершнев - человек смелый, но безвольный, «бабник», алкоголик - напивается и уходит пьянствовать в деревню к любовнице, покинув часть. \nПозорное преступление, за которое человек должен заплатить полной мерой по суровым законам воинской дисциплины. \nАвтор не случайно в мирное время вспоминает давний эпизод. Желание его ясно: показать, что цепь попустительств в с е г д а, а не только в фронтовой обстановке приводит к неизбежности тяжелых репрессий, даже казни. \nСвоей волей - вернее, авторским произволом - рассказчик множит результаты преступления Вадима Шершнева так, чтобы и через двадuать лет после войны оно прозвучало фактом не истории, а живой современности. Пьяный Шершнев покидает расположение батальона. Комиссар еще раньше вызван в штаб. На КП остается только адъютант (речь, очевидно, идет об адъютанте старшем, то есть начальнике штаба батальона)."}
{"text": "Начштаба точно знает, чта командир пьян и ушел пьянствовать. Как должен он поступить, чтобы возможная атака немцев не застала батальон врасплох? Прежде всего - это азбучно ясно - скомплектовать командование: офицеров ведь в батальоне достаточно. Но простое и обязательное решение не приходит в голову начштабу. Он посылает вестового разыскивать комиссара и пьяного, невменяемого комбата. Uепь ошибок нарастает от страницы к страниuе. Комиссар, к которому прибегает вестовой. казалось бы, должен немедленно вернуться в свою часть. Но и он вопреки логике, все по тому же авторскому произволу, повторяет преступные ошибки начштаба, отправляясь разыскивать комбата. Он делает это, хотя не может не понимать, что присутствие \nШершнева на КП сейчас принесет тягчайший вред, а на воспитание Шершнева или осуждение его хватит времени, когда комбат протрезвеет. \nНелепые действия навязываются комиссару только для того, чтобы «обосновать» еще одно преступление Шершнева: пьяный до невменяемости комбат стреляет в комиссара, тяжело ранит его. \nГрубо ошибочные решения начштаба и комиссара служат еще и для того, чтобы объяснить, как полнокомплектный батальон, когда при атаке немцев выбывает из строя н ачштаба, оказывается беспомощным, неуправляе'V!ЫМ, и в результате бесцельно гибнут десятки солдат, почти вся третья рота. \nКровь, обильно льющаяся в рассказе, конечно, не настоящая. Но мне всегда казалось, что обрекать людей на гибель писательской рукой без необходимости, по холодному расчету - хотя эти люди и созданы тобой,- совершенно недопустимо: ведь ты-то сам веришь в свои создания. \nТакие неоправданные, «литературные» жертвы обусловливаются не святой и трудной верностью правде жизни, а единственно желанием автора стрuшное сделать с>ще страшнее, напугать читателя, потрястн и теൄ1 оправдать суровость возмездия. \n\n1 я был полон хжаса (англ.). \n\nЯНУШ КОРЧАКИНАШИ ДЕТИ \n1 67"}
{"text": "1 я был полон хжаса (англ.). \n\nЯНУШ КОРЧАКИНАШИ ДЕТИ \n1 67 \n\nЭто кажется несомненным, что подобная «литературная жестокость» не безразлична для общества. Еще Л. Н. Толстой говорил о великой силе внушения, заложенной в .൅итературе. Кровь, произвольно пролитая в книгах, может в некоторые эпохи вместе с другими обстоятельствами постепенно создавать обстановку, при которой произвольное пролитие крови становится более возможным и в реальной жизни. Литературная жестокость ослабляет естественное для нормального человека отвращение к жестокости реальной. \nРепрессии прошедших лет находили порой отражение в литературе. В правовой науке это облегчало процесс замены презумпции невиновности презумпцией виновности: вспомним, сколько горя эта замена принесла стране. \nНо вернемся к рассказу. Были, не могли не быть на войне случаи, когда по вине бездарных, или трусливых, или безответственных командиров гибли люди. Но, рассказывая об этом - а утаивать этого нельзя,- писатель, как мне кажется, обязан быть до конца верен фактам, как Юрий Бондарев, автор замечательной повести «Батальоны просят огня», как Василь Быков. \nВ повести «Мертвым не больно» В. Быкова старший лейтенант Кротов говорИ1 о карьеристе Сарафьянове: \n«Приказано было атаковать, ну и атаковал. Пока восемь человек не осталось. \nНебось его (Сарафьянова.- А. Ш.) за это в особый отдел не потащат! .. Да, пожалуй, за это не потащат. Напротив, могут представить I\\ ордену за усердие и настойчивость в выполнении боевого задания. Кому там разобраться, что этот Сарафьянов - набитый дурак и горлопан, что его давно надо гнать из батальона» . \n\n... Постепенно, не сразу проявляется внутренний смысл «Расстрела на рассвете». \nКапитана Шершнева пришлось расстрелять, настойчиво внушает автор, потому, что окружающие, чуть ли не все, с кем соприкасался молодой командир, плохо Шершнева воспитывали, губили снисходительностью, не наказывали за малые и средние вины, пока последняя, непоправимая вина не сделала неизбежной казнь."}
{"text": "Председатель трибунала, «седой полковник», говорит: «В этом вашем В адиме \nШершневе разными величинами, не считая водки и девок, сидят папа, мама, дядя, учитель, приятель, комдив, вы, я» ... \n\nНет, вовсе не один Шершнев интересует рассказчика. Всеми снлами он пытается представить судьбу его как типическую, а идею снисходительности к оступившемуся, жалости - как вредную, почти самую вредную - всегда, а не только в дни войны. Вредную, идет .ʬи речь о школе или армии, о ребенке, подростке или взрослом. \n\n« - Знаешь, на одной зимовке в горах человек сам себе резал ногу. Пилой. \nПредставляешь? - рассуждая о судьбе Шершнева, говорит комиссар, «угловатый, крепкий костью и характером сибиряк».- Боль адская, но - резал. Ибо понимал: своя она была, пока здорова, а с гангреной хуже, чем чужая. То же и с людьми теперь. \nКак ты своих и чужих определяешь? По фамилии? .. Прежде хоть какая-то граница между ними была ... теперь и ее нету ... Спроси у нашего дивизионного инженера майора \nДоломанова, как ему отступать пришлось: одни умирали, расстреляв последний патрон, другие с полными подсумками поднимали руки и топали в плен. Между прочим, вчера из восемьсот двадцать восьмого полка командир роты к немцам перебежал - это как?» \n... «Границы нет» ... «Враг везде». Такие мысли владеют комиссаром и:; рассказа, но так не говорили и не думали комиссары прошедшей войны. Не могли так ду:vать. Им было совершенно ясно, что идет Отечественная 1юйна с фашистской Германией, война, в которой народ един. Они знали, что если командир роты перебежал к немцам, то случай этот из редких редчайший. \nБоевые комиссары знали, что и среди попавших в плен подавляющее ·большинство - честные люди, ненавидящие фашизм: впоследствии это подтвердилось неопро· вержимо. \nКомандир батальона в повести «Мертвым не больно», офицер, награжденный вые· шими воинскими орденами, говорит о uпрафниках, которыми командовал на фронте: \n«Думаешь, преступники? Черта с два! Из плена поприбегали! Не уси,дели до конца \n\n1 68 \nА. ШАРОВ"}
{"text": "1 68 \nА. ШАРОВ \n\nвойны. Вот! Кто сегодня в героях? Брестская крепость и так далее! А я четверых из \nБрестской крепости на Сандомирском закопал». \nБыли, конечно, командиры, которым враги мерещились везде, но не они опреде· ляли душу фронта. Подлинные, ՛ не литературные командиры, комиссары и солдаты вери.1и своим товарищам; весикая эта вера подтверждалась ежеминутно - делами, подвигами, кровью. \nНе накажете вовремя за первую провинность - придется проливать кровь. Только система репрессий может охранить от самых тяжких наказаний,- эта мысль звучит в тексте и между строк. \n«Сказочку «Пятачок погубил» случайно читать не доводилось? - спрашивает седой полковник.- Мы все новую мудрость днем с фонарем ищем, а старый опыт, цены его не учтя,- побоку, побоку!» \nКакое обидное презренье I\\ новой революционной мудрости: ее ведь не только ищут \n\nс фонарем, но добывали и добывают в бою. \nВерхом воспитательского искусства полковнику кажется домостроевская сказочка, смысл которой в одном: украл ребенок пятак, не накажешь его, не отстегаешь ремнем - стать ему бандитом. Только ремепь, репрессии могут выправить человека - большого и маленького. Наказывай! Не будь слюнтяем! «Прощать, добрым быть - полегче, да и ответственности за жизнь человеческую поменьше ... » \nНо ведь человеческая культура не остановилась на стяжательской ненависти ко всякому, посягнувшему на право собственности - неважно, в большом или в ничтожном. Личная собственность неприкосновенна, но она уж никак не самое священное для нас. \nНет, нельзя согласиться с полковником; быть добрым, не добреньким, а действи· тельно д о б р ы м - это, может быть, самое трудное на свете. Для этого нужен особый талант, бесконечное терпенье, гот·овность, если придется, пожертвовать жизнью."}
{"text": "Корчак создавал детскую республику, государство в государстве. Оно должно было не только о т л и ч а т ь с я от государственности, окружающей его,- сперва цар· ской России, а потом полуфашистской Польши Пилсудского - но быть противоположным ей: крошечное ядрышко раве;േства, справедливосн1 внутри мира, построенного на угне· гении и неравенстве. Какое надо было иметь мужество, чтобы поставить эту задачу перед собой и вместе со с воиെш учениками, вместе с детьми осуществить ее, \n\nВначале он попытался воплотить ее в мечте, где, кажется, все дозволено. Дет· ское королевство, управляемое Матиушем - королем-ребенком,- пало в результате собственных ошибок и злобы врагов. Конечно, Корчаку было очень горько писать последние главы «Матиуша», но и сказка имеет свои законы, она должна быть правдива. \n\nКоролевство Матиуша, существовавшее в воображении, погибло - реальный Дом сирот вырос и тридцать лет жил во все теснее сжимающемся кольце фашизма, ничем не поступясь, ни одним своим заветом; он не сдался, не пал, а был сожжен. \n\nВ сознании человечества его история станет в ряд с Палмарис - республикой рабов в рабовладельческой Южной Америке, уничтоженной вместе со всеми своими обитателями - мужчинами, женщинами, детьми. \n\nКорчак искал решения задачи у великих утопистов, у философов древней Греции - и не находил. Неверли в воображае:-лом монологе своего учителя, обращенном к автору \n«диалогов», воспроизводит мысли Корчака: \n\n«Платон, ты перерос Афины своего времени на тысячелетия! Ты требовал обязательного всеобщего обучения, воспитания детей государством, равноправия детей ... \nТы изучал роль привычки и роль игры, постави.1 вопросы о выработке характера в столкновении с соблазнами, трудностями, опасностями, о приспособлении молодежи \n\nк жизни в обществе, о воспитании в интересах государства ... Что бы ты делал в Доме сирот? \nВедь для тебя важны только две касты: стражи законов, то есть философы, и воины, стражи правительства,- это они должнн проявлять мудрость и высокое мужество, \n\nЯНУШ КОРЧАКИНАШИ ДЕТИ \n1 69"}
{"text": "ЯНУШ КОРЧАКИНАШИ ДЕТИ \n1 69 \n\nВся системз воспитзння - воспитание избранных. Вся жизнь мужчин и женщин, их любовь и брачные союзы декретируются сверху, дабы «стада были первосортные». \nА если появится на свет ребенок-калека или дитя - плод недозволенной связи, служащие супружеского надзора отнесут его «В такое место, о котором не говорят и не очень знают, где оно нахൊщится, и положат 1ак, чтобы такому не было пищю>; то есть Нацю следовало бы умертвить, раз она после детского паралича стала калекой. \nЧудовищные методы, хотя цель возвышенная. А кроме того, Платон, материал не выдержит. Человек столько не вынесет даже ради самых совершенных учреждений, совершенных законов и совершенных блюстите.ൈеi'r законов». \nКорчак точно знает, чего хочет: воспитать хорошего человека - мысль простая, но как трудно ее осуществить: «ведь плохой человек исказит и лучщий строй». Школакоммуна Лепешинского и Пистрака воспитывала нас, детей двадцатых годов, на живых, вновь рожденных революцией идеалах всеобщего равенства, окна наших школ были широко распахнуты навстречу ревотоции. Корчак должен был отгораживаться от внешней среды. Не просто отгораживаться, а как бы строить баррикады, чтобы создать и сделать устойчивой внутреннюю среду. \nВ книге «Интернат» он писал: \n«Ты хочешь, чтобы дети тебя любили, а сам должен втискивать их в душные формы современной жизни, современного лицемерия, современного насилия. Дети этого не хотят, они защищаются ... » \n\n«Государство требует официального патриотизма, церковь - догматической веры, работодатель - честности, а все они - посредственности и смирения ... » \n\nД е т и э т о г о н е х о т я т, о н и з а щ и щ а ю т с я ... Корчак организует идейную оборону Дома сирот - единственный великий детский полководец. \nСоздать свою особую среду, свои законы, правосуди൉. систему моральных оценок ... \nКакой она должна быть, эта внутренняя среда?"}
{"text": "Перед ним ... «сто детей - сто людей, которые не когда-то там ... не завтра, а уже ... сейчас ... люди. Не мирок, а мир, не малых, а великих, не «невинных», а глубоко человеческих ценностей, достоинств, свойств, стремлений, желаний». \n\nНадо вывести ребят из «тюрьмы-казармы, какой иногда является интернат, и из тюрьмы с одиночками, какими для современных детей являются семьи». \n\nИ прежде всего в ДомЕ' сирот не должно быть насилия, тирании, неограниченной власти - никого, даже воспитателей. «Нет ничего хуже, когда многое .зависит от одного,- пишет «Школьная газета» Дома сирот.- Уж такова человеческая натура, что, когда кто-либо знает, что он незаменим, он начинает себе слишком много позволять, а когда знает, что без него могут обойтись, скорее идет на уступки». \nКогда в корчаковском детском доме создается суд - о суде дальше я напишу особо,- вскоре предусматривается право детей подавать жалобу и на воспитателя, если тот поступил несправедливо, и право - даже моральная обязанность - самого воспитателя просить суд дать опенку своему поступку, если он считает этот поступок несправедливым или хотя бы сомневается в справедливости совершенного. \nЕсли воспитатель никогда не сомневается в разумности своих действий - какой же он воспитатель? \nА если, усомнившись, он скроет свои сомнения, как может он учить правдивости; и все равно не уйдет он «от суда людского»; все равно в спальнях, в темных углах, пусть тайком, шепотом, будет произнесен ребяч;.й приговор, всегда менее обоснованный"}
{"text": "и более суровый, чем приговор открытого суда. \nИ с этим общим равенством перед законом в душу ребят и в душу воспитателя - он ведь и самого себя тоже продолжает воспитывать,- в живую душу Дома сирот входит сознание того, что пусть т а м, за стенами дома, бесконтрольно правят жандар· мы, войты, большиЕ' и маленькие, чиновники, те, кто обладает силой, т у т все - обязателыю в с е - подчнняются главным нравственным законам. \nКорчак несколько раз подавал на себя в суд: когда необоснованно заподозрил \n1евочку в краже, когда сгоряча оскорбил судью, когда выставил расшалившегося \n>Iа.%чнш1<у из спальни и т. д. \n\n1 70 \nА. ШАРОВ \n\nОн давал поI,азания судьям - маленьким и большю1, назначенны:11 по жребию.­ слушал выступления судей, принимал приговор. В этом не было и тени позы, это каждый раз было для него серьезнейшей проверкой, важным личным событием, порой очень горьким и болезненным. Это позволяло ему еще и еще раз проверить себя в особых измерениях - в координатах детского мира. \n\nОдин раз суд применил к нему семьдесят первую статью: «Суд прощает, потому что подсудимый жалеет, что так поступил». Три раза была применена двадцать первая статья: «Суд считает, что подсудимый имел право так поступить». \n\n«Я категорически утверждаю,- писал Корчак в книге «дом сирот»,- что эти несколько судебных дел были краеугольным камнем моего перевоспитания, как нового \n«конституционного» воспитателя, который не обижает детей не потому только, что хорошо к ним относится, а потому, что существует институт, который защищает детей от произвола, своевластия и деспотизма воспитателей». \n\nКорча к пишет сказки, книги о воспитании, которые заставляют - и еще многие поколения во многих странах будут заставлять - по-иному, тревожнее, серьезнее, задуматься о судьбе детей."}
{"text": "Он создает «Малый Пшеглёнд», первую в мире печатную газету, делающуюся не д л я детей - сверху вниз,- а самими детьми, защищающую интересы ребят. На одной из варшавских улиц домовладелец отгородил свой участок колючей проволокой. «ИграРШЬ рядом, на пустыре,- пишут ребята,-перелетит мяч за ограду, все на себе изорвешь, сам окровянишься, пока добудешь мяч. Это несправедливо». \n\nВ Освенциме Неверли, секретарь «Малого Пшеглёнда», встретил корреспондентов газеты: тогда они были детьми. вступающими в жизнь, тЕ>перь подростками кончали жизненный путь. Кругом колючая проволока под током высокого напряжения, небо серое от дыма газовень, все ребята знают, что они обречены. \n\nВ гетто во время вспыхнувшего там героического восстания другие корреспонденты «Малого Пшеглёнда» истребляли фашистскую сволочь. Окруженные вдесятеро превосходящими силами, уходили под земJ\\ю, в ходы подземных коммуникаuий \nВаршавы, и оттуда. почти безоружные, внсвь и вновь нападали на врага, по1'а не погибли все до единого. Педагогика Корч11ка полярна идее непротивления злу. Она воспитывает людей, непримиримых к насилию, ко всякой неправде. Матиуш был храбрым воинам. В сушности, он мJiадший брат Дон-Кихота, с каменистых полей \nЛамзнчи переселившийся \n8 странv детства, извечные ленные владения странствующих рыцарей. Кажется, что Матиуш был среди обреченных на гибель ребят в Треблинке и Освенциме и среди р൙:бят, подростков, которые сражались с немцами в Варшаве ."}
{"text": "... Когда-то в Париже Корчак увидел лестнипу с двойным рядом перил: повыше - для взрослых и пониже - для маленьких. Тогда он rоворш1 себе: «Что мы изобрели для детей? Вот эти перила и шкоJ1ьную парту? Что мы им дали? Яркие картинки и рукоделия на стенках? Немного. Сказку? Не мы ее выдумали ... Архитектура не замечает детей. «детского стиля» нет. Взрос,1ый фасад, взрослые пропорции, старческий хлад деталей». В книге «Как любить детей» Корчак писал: «Погруженные в свою борьбу и в свои заботы, мы детей не замечаем, как не замечали раньше женщину, крестьянина, закабаленные народы ... » \nОн мечтал реформировать мир, убедить, что признания в любви к детству пора заменить или дополнить реальным признанием его равноправия. Пусть будет для детей столько же театров, как и для взрослых, во всяком случае не меньше: ведь не меньше же нас они нуждаются в зрелишах. Пусть будут концертные залы для детей, картинные галереи с произведениями детей-художников, пусть жилые дома не сжимают, не душат школьные дворы. \nИ пусть будут не только театры д л я детей, а самоуправляющиЕ'ся детские театры, газеты, редактируемые детьми, как «Малый Пшеглёнд», самодеятельные детские клубы. \n\nЯНУШ КОРЧАКИНАШИ ДЕТИ \n1 7 1 \n\nКорчак был занят огромнымµ 3амыслами. широкая просвегительска>J работа опшмала все силы. Почему же он не оставил свои детские дома - Наш дом и Дом сирот, чтобы освободить время для создания книг, необходимых миллионам детей \n\nи взрослых? \nВероятно, .потому, что не мог так поступить. \nСуществует легенда о старом учителе, праведнике, который учил всех детей"}
{"text": "в местечке, лечил больных и провожал в могилу умирающих. Бог услышал о нем, правдивейшем из правдивых, и призвал к себе из нищего местечка. \n- Говори! - сказал бог.- Что творится там, на Земле? \n- Плохо! - ответил старый учите,1ь.- Богатые издеваются над бедными, судьи судят неправедно, сильный бьет слабого, дети и старики умирают с голоду. \n- Говори... Говори ... - повторял бог.- Это очень важно, я не знал этого. \nА в это время с Земли, из самой нищей хаты нищего местечка, донесся слабый \n\nr алое больной женщины: \n- Неужели я умру одна, не услышав утешения учителя, пе передав в его руки детей? \nИ учитель прервал свою речь и \nЛегенда кончается грустными спасен мир». \n\nопустился в местечко, к изголовью умирающей. и чуть ироничными слоБами: «Так не был \n\nУ Кайсына Кулиева есть строка: «Легко любить все человечество - соседа полюбить сумей». Связь доброты конкретной, проявляемой в конкретных поступках, с добротой общей, адресованной всему человечеству, исследовалась такими великими писателями, как Сервантес, Диккенс, Толстой, Достоевский, Чехов; в советской литературе она глубже всего изображена, кзк мне кажется. в последних рассказах Василия \nГроссмана, в удивительной повести Андрея Платонова «джаю>, в «Жестокости» Павла \nНи,1ина, в повестях и рассказах Михаила Зощенко. Реальные добрые дела, преднаsначенные близким, людям, зависящим от тебя, тянущимся к тебе.- это как бы корни \nോромадного дерева гуманизма, первые этажи, фундамент здания. Если корни засохнут \n\nи перестанут питать дерево, если эти первые этажи исчезнут, здание превратится в мертвую конструкцию, ненаселенную, не оживленную человеческим чувством, в мерт· вый канон доброты, без внутреннего содержания, в мертвый стальной остов, который того и гляди обрушится на людей, воздвигнувших конструкцию, и задавит их. Часто идея, оторвавшаяся от людей, обретающая самостоятельное существование, превращаясь в абстракцию, начинает людей уничтожать, прикрывать убийства и насилия."}
{"text": "Это случилось. например, с христианством на пути от первых общин ессеев, куда в жажде равенства и справедливости бежали рабы, и до инквизиции. \n\nКорчак н11когда не порывал связей ни с одним человеком, который нужда.11ся \n\nв нем, и, конечно, ни с одним ребенком. Не мог бы порвать. \n\nНочь в интернате. \n«Вот спят дети,- пишет Корчак.-... Куда мне вес1и вас? К великим идеям, высоким подвигам? Или привить лишь самые необходимые навыки, без которых изгоняют из общества ... \nТишину сонных дыханий и моих тревожных мыcJieii наруш?.ет рыдание. Я знаю этот плач, это он плачет. Сколько детей, столько видов плача: от тихого и сосредоточенного, капризного и неискреннего до крикливого и бесстыдно обнаженного. \n\nНеприятно, когда дети плачут, но только его рыдание - сдавленное, безнадежное, зловещее - пугает . \n... Редко, но бывают дети, которые старше своих десяти лет. Эти дети несут напластования многих поколений, в их мозговых извилинах скопилась мука многих страдаJiьческих столетий ... Не ребенок плачет, то плачут стоJiетия... Я поэтизирую? \nНет, просто спрашиваю, не найдя ответа. \n-.Я подошел к нему и произнес решительным, но Jlасковым шепотом: \n- Не плачь, ребят перебудишь. \nОн притих. Я вернулся к себе. Он не уснул. Это одинокое рыдание, подавляемо() \n\n172 \nА. ШАРОВ \n\nпо приказу, было слишком мучительно и сиротливо. Я встал на колени у его кровати и\". заговорил монотонно, вполголоса: \n- Ты знаешь, я тебя люблю. Но я не могу тебе все позволить. Это ты разбил окно, а не ветер. Ребятам мешал играть. Не съел ужина. ЗатеяjJ дргку в спальне. Я не сержусь. Ты уже исправился\". Ты становишься лучше. \n\nОн опять громко плачет. Утешение вызывает иногда прямо противоположное действие. \n- Может быть, ты голоден? Дать тебе булку? \nПоследние спазмы в горле\". \n- Поцеловать тебя на сон грядущий? \nОтрицательное движение головы. \n- Ну, СПИ, спи, сынок. \nЯ легонько коснулся его лба. \n- Спи. \n\nОн уснул. \nБоже, как уберечь эту впечатлительную душу, чтобы ее не затоптали в грязи жизни?»"}
{"text": "Он уснул. \nБоже, как уберечь эту впечатлительную душу, чтобы ее не затоптали в грязи жизни?» \n\nКорчак до последних часов жизни сохранил великую и редкую способность чистых душ - становиться ребенком. Доброта, говорил он, это воображение, умение вообра· жать. Силой своего воображения он проникал в душу детей, мимо которых проходил чуть ли не каждую ночь в течение тридцати лет. И уносил из ребячьих сердец непосильное горе. Кажется, и сейчас звучит над миром шепот Корчака, :>бращенный к каждому ребенку и так необходимый каждому ребенку: «Может быть, тебя поцеловать на сон грядущий? Спи. Сп и». \nА потом вновь становился взрослым, очень усталым человеком. Очень усталым. На \n\nпоследних страницах дневника он писал: «.\"Мое участие в японской войне. Поражение - крах. В европейской войне: поражение и крах. В мировой войне.\" \nНе знаю, как чувствует себя и чем чувствует себя солдат победоносной ар'l!ни\". \n\".Журналы, в которых я сотрудничал, закрывались\". Издатель :vioй разорижя \n\nи лишил себя #ИЗНИ». \nТак сложилась его судьба. \nВероятно, это проникновение в детство и давало ему силы жить. Вероятно, он и умира.1 в своем воображении с каждым: с Залевским, с Эстеркой, с Стефанией \nВ ильчинской, со всеƞш детьми Дома сирот, одним за другим - двести раз. \n\nВ книгах Корчака почти нет «сильных личностей», зато сколько в ней «недотеп», ребят, в душах которых «столпнее горе». Это история не вождей детского народа, а самого детского народа. \n\n«Защищать ребят от произвола взрослых» - этот корчаковский завет в rюлной мере не выполнен и наыи, его и вообще совсем нелегко выполнить. Ежегодно милиция задерживает в разных городах сотни детей, бежавших из дому. Кроме подростков, движимых вековечной ребячьей страстью к путешествиям, и других - распущенных, даже связанных с уголовщиной, среди задержанных есть и такие, кого бежать заставили непереносимые для человека условия жизни. \n\n- Отчим отстегал ремнем, я и драпнул,- сказал в отделении милиции один из беглецов.-\nВернусь, он опять до крови\". Я снова убегу."}
{"text": "Мальчик стоял, закусив губу,- маленький, бледный, оборванный, полный отчаяния. \nВ интернат бы его. Но как лишить родителей их родительских прав? И как за· ставить понять, что бить ребенка - это вовсе не «личная воля», священная прерогатива отцов, долг, как считают некоторые, а преступление, хотя оно и не карается законом. \nВ «Известиях» была напечатана с гневом и болью написанная корреспонденция \nЭ. _\\1\\аксимовой «Кто бы моr подумать.\"». \n\nСуть ч)аrических собы rий, рассказанных Максимовой, в следующем. В 1954 году \n\nЯНУШ КОРЧАКИНАШИ ДЕТИ \n1 73"}
{"text": "майср милиции Виктор Сергеевич Гищенко и его жена Антонина Пе1 ровна для сt'мейного уюта усыновили пятиле1него сиро1 у - Толю. \nВскоре обстоятельства переменились: Антонина Петровна ушла от Тищенко, в трехкомнатной квартире майора появилась вторая жена, Анна Григорьевна, а приемный сын показался отцу обременительной обузой. \nС подлым бездушием супруги Тищенко создают для ребенка невыносимые условия. Документы и устные свидетельства, собранные Максимовой, показывают, что \nТоля был вечно голоден, снал на кухне под батареей на голом полу, а если домашние уезжали за город, ночевал и вообще где придется: ключи от квартиры ему не давали . \n.'!ипская, врач детской поликлиники, когда Толя после долгих настояний разделся, пришJJа в ужас: нечистое белье, корка грязи на худом тeJJe. \nОчевидно, замысел Тищенко был прост. Пианино, если в нем отпала надобность, возвращают в прокатное бюро; точно таI{ же опекунский совет определит ребенка, \n«В которо'1 отпала надобность», обратно в детский дом. \nИ, конечно, опекунский совет обязан был взять ТСJ.лю из семьи, грубо нарушаю· щей человеческие законы и обманувшей доверие государства. \nНо опекуны оказаJJись преступно дощотерпеJшвы и равнодушны к судьбе Толи. \nТогда Тищенко меняет тактику· «Не хотят возвращать в детдом - упеку в колонию». Он пишет доносы на Толю и заставляет его, нзголодавшегося, довед1:ш10ൌ0 д:J отчаянья, подписать саморазоблачение, от которого за версту несет с1илем плохого \nХ;илицейского протокола, совершенно необъяснимым у маj{ьчика: «В ночь с 8-го на 9-е я, зная, что дедушка и бабушка спят, а мама и п2па в отъезде, решил про;шкнуть в закрытый на замок буфет с целью кражи продуктов питания ... Изложеннсе объяснение я написал и дал папе после попытки взJJома, в чем и сознаюсь. Толя Тищенко». \n«И никто, прочитав это, не вздрогнул»,- с горестным недоумением замечает автор очерка. \nПри чтенин позорного документа могут возникнуть только два разумных предпо­\n\"1ожения: либо вся эта история со «взломом» выду:vrана, подстроена с начала и д:J"}
{"text": "\"1ожения: либо вся эта история со «взломом» выду:vrана, подстроена с начала и д:J \n1\\онца, либо ecJIН мальчик действительно «решил проникнуть в закрытый на замок буфет с целью кражи продуктов питания», то до какой же крайности довели его те, кто прятал от него хлеб - «папа и мама» Тищенко. \nНе обре്1еняя себя подобными раздумьями, ЧJ1ены комиссии по делам несовершеннолетних постановнли лишить Тогю свободы и отправить в исправительную колонию. \nПригJ1ядевшись к мальчнку - привяз•швому, доброму и работящему,- воспитатели колонии предложили выпустить Толю на свободу. Но достаточно было Тищенко заявить, что он не верит в исправление приемного сына,- и ToJIЯ остается в закJJюче1;ии до своего шестнадцатилетия: юношей старше шестнадцати лет в коло1-шнх просто не держат. \nМне приходится так подробно излагать эту страшную историю, которая, вероятно,"}
{"text": "и без того запомни.ൎась каждому прочитавшему очерк в «Известиях», потому, что, при всем уважении к автору, н не могу согласиться с некоторыми выводами Максимовой. \nВ калечении Талиной судьбы, кроме Тищенко, как мы видели, участвовали десяткн людей: члены опекунского совета, члены комиссии по делам несовершеннолетних. Каждый из этих людей мог, доJJжен был - и 110 своему служебному долгу, и по чеJJовеческим законам - защитить Толю, но никто из них не сделал этого. Автор пишет: «По· верьте - зловредного умысла ье было, во всяком случае у большинства\". Не бессердечные же они варвары, у самих дети ... Тут иное - полнейшее служебное несоответствие».· \n«Полнейшее служебное несоответствИt!» - это бесспорно, но только ли оно одно? \nПопробуйте пересказать эту историю, не упоминая о возрасте жертвы: \n«Некие люди мучили, морили голодом зависимого от них и ни в чем не повинного че.101>ека, заставиJJИ подписать ложный донос па самого себя, на долгие годы \n.шшили свободы. Жертва выбралась на свободу помимо или вопреки воле своих гонителей». \nКаждыii, кто высJ1ушает подобный рассказ - юрист и не юрист,- скажет: совершено преступJJение! виновники его до.1жны отвеча1ь перед законом. Поч൏му же, когда \n\n1 74 \nА. ШАРОВ \n\nмы узнаем, что дело идет о ребенке, а не о взрослом, все сразу переводится исключптельно в сферу морального осуждения: «до слез жалко, как горько все сложилось\".» \nРазве тюрьма (или колония) менее страшны для ребенка, чем для взрослого? \nГоды, злой волей и преступным равнодушием вычеркнутые из жизни, ведь ничем не 1юзместишь. Толя остался хорошим человеком. А если бы в колонии он ожесточился, попал под влияние рецидивистов и потом совершил преступление? Кто бы отвечал за это перед обществом? Один оп? \nНеужели это еще нужно доказывать, что ребенок - такой же человек, как и мы, взрослые, с теми же правами, дополненными лишь правом па всеобщую нашу забсту,"}
{"text": "1 ак как сам он беззащитен. \nУ нас часто говорят о детях и подростках: «Распустились! Оттого и хулиганство, что не наказываем со всей строгостью». \nКонечно, хулиганство, детская преступность - огромное зJю, в той или иной мере захлестнувшее весь послевоенный мир. Дисциплина, строгое соблюдение законности необходимы; от хулиганов, от «террора злых сил», как писал Корчак, нужп':> защищать и защищаться. Чем бы ни были вызваны преступные наклонности человека, виновник преступлений должен понести неотвратимую кару. И когда мы встречаемся с людьми разболтанными, не уважающими д!:)угих, злыми, жестокими - общество должно принять все необходимые меры для того, чтобы антиобщественное поведение одиночек не принесло вреда тем, кто живет по законам чести и совести. \n\nНо административные меры не единственная, а лишь последняя линия охраны общества от нарушителей порядка и моральных установлений. Тот, кого упустила семья и школа, попадает на скамью подсудимых, в тюрьму и колонию, улавливается уголовным миром. Значит, важнее всего - не «упустить». \n\nПорой мы не замечаем, что поступки подростков - в значительной мере отражение нашего взрослого мира: добрые - добрых его сторон, злые - злых. Нечто, упав в детскую душу, иногда разбив ее, незаметно для окружающих - через многие годы - взрывается, как мины, оставленные войной. И мы с удивлением и ужасом спрашиваем t-ебя: как же т а к о е могло произойти? \n\nВ одном московском профтехучилище мне рассказали о судьбе подростка Т. \n\nВ семь лет Т. бросил отец - уехал на Север и забыл. В одиннадцать - ушла от мальчика мать. Т. совершил какой-то проступок и попал в колопию. Когда мальчика освободили, нашлась добрая родственница, тетка, она пригрела паренька и устроила"}
{"text": "в училище. Преподаватели старались залечить раны, нанесенные в детстве, выпрямить душу надломленного человека. Казалось, все идет хорошо. Но, на несчастье, накануне окончания училища Т. встретился знакомец, взрослый уголовник, и предложил выпить \n«для праздника». Денег не оказалось, и на глазах у Т. уголовник взломал двери ларька, где был коньяк. За соучастие в краже со взломом Т. осужден на шесть лет - вначале \n\nn колонию (ему еще нет шестнадцати) , потом в лагерь. \n\nГосударственная точка зрения - это не значит точка зрения, одинаковая у всех. \nОдно в судебном деле видит прокурор и иное - адвокат. На встрече с писателями ответственный работник милиции, видимо вдумчивый, очень озабоченный судьбами трудных детей человек, с недоумением сказал: \n- На комиссиях по делам несовершеннолетних зачастую наблюдаешь странную картину: представитель милиции - за воспитательные меры, а педагог наста11вает, чтобы подростка, который совершил даже и незначительный проступок, послали для исправления в колонию. Они как бы поменялись местами. \nРаботники милиции лишь в самых крайних случаях - за посылку в колонию, потому что опыт показал им: иных заключение - колония, лагерь, тюрьма - исправляет, для других пребывание в местах заключения вместе с рецидивистами становится мостом в уголовный мир. \nЧехоЕ писал: «Люди, имеющие служебное, деловое отношение к чужому страданию, например судьи, полицейские, врачи, с течением времени, в силу привычки, закаляются до такой степени, что хотели бы, да rre могут относиться к своим клиентам иначе, как формально... При формальном же, бездушном отношении к личности, для \n\nЯНУШ КОРЧАКИНАШИ ДЕТИ \n1 75"}
{"text": "ЯНУШ КОРЧАКИНАШИ ДЕТИ \n1 75 \n\n1ого чтобы невинного человека лишить всех прав состояния и присудить к каторге, судье нужно только одно: время». \nКак видим, «люди, имеющие служебное, деловое отношение к чужому страданию», часто сохраняют мудрый общечеловеческий подход к детям и к детской преступности. \nКак же опасно и неоправданно, когда такую человеческую позицию теряют воспитател11 - педагог, писатель. \nОдин известный детский писатель говорпл мне: \n- С этим больше нельзя мириться. Надо р а з о м пресечь хулиганство детей \n\nи подростков. \n- Как? \n- Строже наказывать. Строже! \n\nЖелание «разом пресечь» детскую преступность так понятно. Но что поделаешь, если есть проблемы, где попытки найти однозначное моментальное решение оборачиЕ<Jются вреднейшим самообманом. Хочешь мгновенно преодоJJеть зло, а на деле ничего не решаешь, бесконечное число раз меняя один мгновенный и безрезульт11тный метод на другой, столь же мгновенный и безрезультатный. \n\nИ рак надо бы «разом пресечь», но «удается» это одним знахарям, а наука идет и еще будет идти к этой великой цели ... \n\nОпасность требований жестче воспитывать, беспощаднее наказывать заключена не только в непосредственных практических результатах - законы созданы не на месяц, даже не на годы, а на десятилетия,- но в том, главное, что они позволяют всем нам, ответственным за воспитание детей, родителям, педагогам, авторам детских книг, возложить все надежды на одни лишь административные меры, а самим отходить в сторону. Под высоким давлением убыстряется синтез химических веществ, но не синтез души. За каждого ребенка приходится бороться, и всегда по-особому, находя новые решения, потому что, как много раз повторяет Корчак, нет в мире двух одинаковых детей. \nТолько отмычка открывает все двери. Замки починить нетрудно, а души после попытки взлома часто перестают расти, сжимаются, даже гибнут."}
{"text": "На читательской конференции в Педагогической библиотеке имени Ушинского научный работник, профессионально изучзющий детскую преступность, сказгл мне: \n- Тут говорили, что главный путь в борьбе с неуспеваемостью, с потерей у школьников интереса к учебе, с хулиганством - постепенное, измеряемое годами совершенствование школы. Спору нет, было бы прекрасно, чтобы в классах училось не по сорок пять, а то и пятьдесят ребят, а по тридцать - тридцать пять. И если бы удалось окончательно ликвидировать двухсменность, И если бы все школы имели современное \n1ехническое оборудование, спортивные залы, спортплощадки. Но сколько все это займет времени? Годы. И сколько потребует средств? Много миллиардов! Построить спецшколы и колонии в достаточном количестве - гора3до дешевле: мы там, па кафедре, подсчитали. \nПоследние слова прозвучали так странно, неожиданно и цинично. \nДа и дешевизна ведь получается липовая, обманная. Сколько раз в сельском хозяйстве мы искали дешевых, быстродействующих и однозначных решений - сперва травополье во всех климатических зонах, потом кукуруза, ветвистая пшеница и т. д. и т. п.,- искали, пока не была осознана необходимость химизации земледелия, комплексной механизации, продуманных севооборотов, восстановления в правах генетики, дальних и свободных поисков биологической науки, справедливой и гарантированной оплаты труда колхозников. Все это потребовало и потребует значительно больше средств, чем недавние магические ме\"Годы, но в противоположность им даст хлеб, мясо и молоко. \nПедагогическая алхимия - воспитание насилием - столь же аморальна, как и безрезультатна, практически вредна. \n\nЯ уже писал о том, как детские дома Корч2ка существовали в бюрократическом, мялитаризованном государстве Пилсудского своим особым миром. Там, где все двнга· \n.чось по казенным орбитам, было предельно регламентировано, жило душr൐ыми казенными идеями. Дом сирот и Наш :.ом как бы игнорировали всесилие этого высочайше \n\n176 \nА. ШАРОВ \n\nутвержденного «солнuа», управляясь другими светиJ:ами, излучающими не мнимый,"}
{"text": "а Нdстоящий свет великих человеческих идеалов. \nЭто становилось возможным потому, что были в Польше силы, самоотверженно поддерживающие Корчака и его друзей. Старая коммунистка Владислава Г лодовскаяLа'Vшольская в опубликованных недавно в ПоJiьше воспоминаниях рассказывает: Мари· на Фальская, ближайшая сподвижница Корчака, приехала в 1 9 1 9 году в Варшаву 1в \nРоссии, ыечтая посгроить детский дом на основах социалистических идей и светского \n(не религиозного) воспитания. \nЯ учиJiся в эти годы в московской школе-коммуне. созданной Лепешинским. Так хочется думать, что между нашей коммуной, которой все мы, ее питомцы, обязаны самым важным в жизни, и детскими домами Корчгка существует внутренняя братская связь. Впрочем, я отлично нонимаю, что педагогика Корчака - явление абсоJiюпളо \nഷ:воеобразное и неповторимое. \nНашему Дому, как рассказывэет Г.ഴодовская-Сампольская, помогала Центральная комнссия профсоюзов Польши, где самой активной силой были члены Коммунистичесവ;оii партии Польши. По мере того, как усиливался террор пилсудчины, детей коммунистов, арестованных или ушедших в подпо.%е, К:орчак и Фальская брали в детдом. \nВ двадцатых годах Польшу охватывает тяжелейшая инфпяция. Цены растут с \nI\\ажды\\t чaco:vi. Приходится детей в детдомах кормить картошкой и журом (похлебкоii) . \nДаже и н а такое скудное питание средств не хватает. На помощь приходят польская интеллигенция и рабочие. Товарищество «Наш дом» - добровQльное общество, опекающее детский дом и собирающее средства для него,- создает новые отделеаия на газовом заводе, городской электростанuии и на других предприятиях Варшавы. \nУгрозу голода удается отвести, но на детский дом обрушивается новая опас· ность - гнев клерикалов и деятелей казенной системы просвещения. Кампанией против \nНашего дома руководят Александра ПиJiсудская и Енджеевич. Впоследствии Енджеевич был министром просвещения, это он уничтожил в польской деревне семиклассную школу, заменив ее четырехклассной."}
{"text": "Янушу К:орчаку удается сохранить тот особый идейный мир, в котором жнвут его детские дома, и потому, что он опирается на поддержку свободолюбивой, ненавидящей насилие польской интеллигенции, на поддержку живых, борющихся за свободу, и мертвых, павших за свободу. \nКорчак теснейшим образом связан с лучшим в духовной жизни народа. И идея \n.1еrского суда, детск·оrо правосудия, одна из важнейших для Корчака, возникает из чтения польских хроник 1 783 года. «Пусть,- говорят хроники,- ученики, когда не смогут примириться сами, выбирают третейских судей и посредников из среды своих соучеников»."}
{"text": "Строя систему самоуправления, Корчак большശ всего озабочен тем, чтобы оно было действительно демократичным. В кнш е «дом сироп он пишет: «Собрание (собрание детеfi, избирающих сейм интерната.- А. Ш.) требует чистоты и достойной моральной атмосферы. Нет более бессмысленной комедии, чем нарочито подстроенные выборы и голосование с заранее известными резулыата \\1И>>. \nОрганы самоуправления, говорит К:орчак, должны иметь реальную власть. «В противном случае лучше не организовывать выборов, не вводить в заблуждение себя и детей. Такая иrра неэтична и вредна». \nСреди ребят легко формируется тип «отриuательного активиста». «Ловкий, энергичный, наглый, двуличный и корыстный, он сам навяжет свою помощь: прогони его - он вернется ... выраст\"ет, как из-под земли, по rJiaзaм увидит. чего ты хочешь, выполнит любое поручение, возьмется за все. Если недобросовестный. !'<'способный ИJШ просто вымотавшийся воспитатель ... передоверит та1шму дежурному свою власть, тот его ... легки заменит. Это не невинный шкоJ1ьный подлиза. это грозный фельдфебель интер· ната-казармы ... В интернате может укорениться террор злых сил, отравляя а1мосферу, ширя моральные эпидемии, калеча и опустошая души». \nСуд, мудрое и беспристрастное детское правосудие, становится на пути ребячьей тирании, которая иногда нс менее опасна, чем тирания взрослых, возвращает справед· \n\nЯНУШ КОРЧАКИНАШИ ДЕТИ \n177"}
{"text": "ЯНУШ КОРЧАКИНАШИ ДЕТИ \n177 \n\nливости ее права, ставит мораль и право над властью той или иной группы активистов, нейтрализует развращающее влияние власти. «ECJIИ я посвящаю суду непропорrшонально много места,- п11шет Корчак,- то это делается в убеждении, чта детский говарищеский суд может положить начало детскому равноправию, привести к консти-\n1уции, заставить взрослых провозг.ʬасить декларацию прав ребенка». \nТысяча статей кодекса детского суда Дома сирот - это произведение сильного и прекрасного ума, обобщающего опыт детского гения. Доверие лишь постепенно, с боем, оглядываясь П!JИ каждом шаге, нехотя уступает м<:>сто суровой необходимости осуж· дения. Кодекс вновь открывает, какое неисчерпаемое содержание заключено в двух слонах: «презумпция невиновности». \n\nСуть первых «прощающих» статей кодекса в том, что они помогают «подсудимому» разобраться в причинах совершенного им проступка и найти верные путп. Делают \n:но без всякой морализации, с необыкновенной простотой, точностью и прониЕновением в детскую душу. Суд прощает А\" патому что он сделал это (с1\\азал) в гневе, он ведь вспыльчивый, он исправится; потому что он сдеJ1ал это из страха, он будет храбрее; потому что он слабый; суд прощает А\" потому что полагает, что на него можно действовать только лаской; прощает - ведь А. этого та1; страшно хотелось, что не было t:ил удержаться; прощает, потому что А. в Доме сирот недавно и не мсжет понять норядка без наказания; прощает, потому что А. скоро уiiдет из Дома сирот, пусть он не покидает его •Jбиженным; прощает А\" потаму что считает, что его П')ртили чрезмерной доброжелательностью и поблажкаХш. Суд предостерегает А\" что перед законом все равны."}
{"text": "Сколько тут серьезного и значительного, что заставит глубоко задуматься не только детей, но и нас, взрослых! \nЕсть в кодексе важнейшая девятнадцатёя статьн· സ<Суд усматривает в поступке А. не провинность, а пример гражданского мужестна». Как вюкно, что суд независим и обт;дает правам и обязанностью выступить в защиту товарища, бесстрашно отстаивающего свой взгляд на мир, свои решения, жизненные цели. \n\nНе так давно, когда в науке господствоваJ10 антидарвинское н:.:правление, я написал повесть о мальчике, влюбленном в биологию, который, несмотря на строжайшие запреrы, на травлю, пытался повторить классические опыты Менделя с растительными гибридами. Мне не пришлось придумывать: такие мальчики были даже в пору, коrдd иные академики отстаивали то, во что не верили и не могJш верить. \nНа защиту таких ребят и встает девятнадцатая статья. \nНачиная с двухсотой статьи, в кодексе появляются гневные и презрительные \n1-юты. Ведь задача детского суда не только воспитание че;ювека, совершившего проступок, но и защита детского общества от людей злых, ребят, обманувших доверие. Статья девятисотая гласит: «Мы потеряли надежду на то, что А. :1ожет исправиться сам, без посторонней помощи». \nВ связи с этим Корчак пишет: \n«Приговор как бы говорит: «Мы ему не верим», «Мы его боимся», «Мы не хотим иметь с ним никакого дела». Другими словами, по статье девятисотой виновный исключается из интерната. Однако он может и остаться, ecJIИ кто-нибудь возьмет его на поруки. И уже исключенный, может вернут1,ся, если найдет опекуна». \nОпекун - которым станет либо воспитатель, либо кто-нибудь из ребят - отвечает пс:ред судом за провинности осужденного. \nКогда к подсудимому применялась грозная девятисотая статья, в газете Дома сирот печатали извещение: \n«Суд ищет для А. опекуна. Если в течение двух дней опекун не будет ш1йден,"}
{"text": "А. исключается». \nЗа три десятилетия существования Дома сирот из него было изгнано только три или 'Iетыре воспитанника. Факт, который должен заставить о многом задуматься сторонников жестких «мер пресечения» и защитников - древней из древних и, на мой взгляд, одной из самых низких - теории врожденной преступности. \n/Кенщина, старый педагог, хорошо знавшая Януша К:орчака, вспоминает: «На-\n\n1 2 «Новый мир» No 10 \n\n1 78 \nА. ШАРОВ"}
{"text": "сколько со взрослыми он был часто малоразговорчивым. как-то странно замороженным, настолько с детьми он сразу становился ласковым и улыбающимся, то веселым, как они сами, то очень серьезным». \nКо мне пришел старый педагог - Борис Николаевич Романов, учительствующий свыше тридцати лет. В последнее время он работал завучем интерната, а теперь отстранен от этой должности. Борис Николаевич рассказывает историю своего увольне­\n;шя. В интернате применялись унизительные наказания. Начали оо сравнительно безобидных мер воздействия, постепенно усилИВ\\J.Я их: ставили на несколько минут, потом на три четверти часа, на час -в угол. Потом заставляли ребят стоять на коленях, организовывали бойкот. Одна девочка стояла на коленях два часа. Разразилась, если при· менить термин Корчака, «моральная эпидемия». Тут трудно начать, а дальше деспотизм нарастает, как снежная лавина. \nРоманов пробовал своей властью запретить эти наказания. Учителя и директор выступили против завуча. А репрессии все глубже проникали в быт. Уже не только педагоги, но и некоторые старшие ребята, «железные мальчики», наказывали малень· ких: ставили на колени, раздевали, даже били. \nА Романова уволили, предложив освободить казенную квартиру. Какая суровая расправа за доброту и уважение к детству. \nИ какое горькое чувство безнадежности, господства несправедливости останется в душах ребят, которых он защищал. \nОпасная это вещь - моральные эпидемии, потеря критериев добра и зла. \nТалантливый писатель, который по обстоятельствам жизни много лет прове.1 в колымских лагерях, работает над циклом рассказов об уголовниках. Рассказы правдивые, беспощадные. \nИ проходит через них одна мысль: есть среди уголовников значительная просrюйка совершенно безнадежных, «нечеловеков». Говорить о «перековке» их, перевос· питании, даже о возможности их устрашения - сладенькая ложь. Они всегда опасны, бандитское, зверское переходит у них от отца к сыну."}
{"text": "Что же делать с такими уголовниками? Если поверить автору рассказов - выход один: уничтожить их или возможно раньше навечно изолировать от общества. \nСтрашный «выход». \nИдея о предопределенности преступного пути, о существовании резко обособлен· ных от остальных людей, закрепленных поколениями кланов преступников, очень стара. Она то забывается, то вновь всплывает на поверхность. \n«Я ведь сам видел, я знаю»,- отвечает автор р2ссказов тем, кто возражает ему. \nНо и Достоевский жил бок о бок с отпетыми преступник2ми в каторжном \n«мертвом доме», а выводы, к которым он пришел, совсем иные. \nИ Катюшу Маслову на каторгу привела не «предопределенность», Нс «наследственные влияния», а цепь социальных и человеческих несправедливостей. \nИ эти же несправедливости сделали отверженным Жана Вальжана. \nЯ беседую с Д\" который тоже провел на Колыме в лагерях треть ;н,.изни и теснейшим образом соприкасался с уголовниками, в том числе с самыми отпетыми. Он не согласен с автором рассказов: \n- Конечно, есть среди рецидивистов люди озверевшие, безж2лостные, пvтерявшие облик человеческий. Но это не от рождения, не «предопределено». Чаще всего сначала какие-либо обстоятельства ожесточают человека; уголовный мир у.൑авливаеr и по-своему обрабатывает «благодарный материал». Один особенно опасный бандит,"}
{"text": "с которым я встретился,- говорит Д\"- сын р аскулаченных родителей. Когда семью увозили, он отстал от эшелона, скитался, голодал, пока не «пригрело» его воровское отребье. Другой подростком попал в лагерь за то, что украл горсть зерна, и в лагере с1олкнулся с рецидивистами. \nГде же тут «предопределенность», мифические «династии неисправимых преступников»? Поверить в такую предопредещшность - значит признать самые жестокие кары чем-то неизбежным, тоже «предопределенным», а это уж действительно одна из самых «нечеловеческих идей» на земле. \nЭто значит позволить себе забыть, что ранняя встреча с жестокостью и несправедЯНУШ КОРЧАКИНАШИ ДЕТИ \n179 \n\nливостью - вот что действительно чаще всего и сиJ1ьнее всего ломает и уродует человека. Девочка, которая простояла на коJrенях перед классом, на позорище, два часа, поднимется на ноги другим человеком. Лучшим? Быть послушнее - совсем не значит быть лучше, редко когда рабская покорность коасит человека. «Запугиванием можно вырастить в ребенке только низость, испорченность, лицемерие, подлую трусость, карьеризм»,- писал Ф. Э. Дзержинский. \n\nМожно воспитывать «отнятием», удалением, подавлением того, что не нравится педаг')гу. Один фашист, с которым я встретился в Австрии. сказал: «Моя бы воля, я бы удалял любовь к прекрасному и всякую гуманистическую дребедень в детстве, как вырезают аденоиды и гланды». У Корчака из книги в книгу повторяются слова, выражающие прямо противоположное - «с и н т е з р е б е н к а». \nБольше всего он боялся что-то нечаянно подавить в ребенке, убить; убивать мсжr:о сразу, а ин::>гда убивают, омертвляют постепенно, одну часть сердца за другой. Он придавал огромное значение всем чувствам ребенка и особенно - детской любви. Это nовсе не <<nолулюбовь», не подготовка к настоящей в-зрослой любви, а, может быть, самое всеобъемлющее, чистое и беззаветное чувство. Каждый возраст рождает свою"}
{"text": "н а с т о я щ у ю любовь. \nО себе он писал: «От семи до четырнадцати лет я был влюблен. Все время в другую девочку». \nОн был влюблен в мир вообще, в девочек вообще, в людей вообще - э10 остаJIОСЬ до смерти. \nОн изучал свое детство, как ученый: не потому, что его ребячья судьба интереснее других, а потому, что она ближе, доступнее. Ее можно увидеть яснее всего, в ней ничего не скрыто. Она - единственный путь к пониманию других детей, ход в мир детства. Тот, кто забыл свое детство, позволил засыпать этот ход, будет оторван от детства, как спутник Земли от Земли, на которую ему никогда не вернуться. \nСреди других анкет Корчак проводил в Доме сирот и такук;: «Что бы я сделал, с.;сли бы стал волшебником?» Он как бы тренировал в детях «волшебнический» дар, старался сделать его реальным, как был он реальным для него самого."}
{"text": "Эмануэль Рингельблюм, замученный впоследствии немцами, руководил подпольным архивом варшавского гетто. В архиве сохранился рассказ очевидца о последних часах жизни Дома сирот. « ... Нам сообщили, что ведут школу медсестер, аптеки, детский приют Корчака ... Стояла ужасная жара. Детей из интернатов я посадил на само;ч конце площади, у стены. Я надеялся, что сегодня их удастся спасти, уберечь до следующего дня ... Стоял и с дрожью в сердце смотрел, удастся ли мой план. Я все время спрашивал себя, все ли вагоны заполнены. Погрузка шла без перерыва, но места еще оставались. Люди шли огромной толпой, подгоняемые нагайками. Вдруг пришел приказ вывести интернат. Нет, этого зрелища я никогда не забуду! Это не был обычный марш к вагонам, это был организованный немой протест против б൚:ндитизма! .. Началось шествие, какого никогда еще до сих пор не бы,10. Выстроенные четверками дети. \nВо главе - Корчак с гJ1азами, устремленными вперед, держа двух детей за руки. Даже вспомогательная полиция встала смирно и отдала честь. Когда немцы увидели Корчака, они спросили: «Кто этот человек?» Я не мог больше выдержать - слезы хлынули из моих глаз, и я закрыл лицо руками. \nНа следующий день Януш Корчак погиб вместе со св-оими детьми в одной из газовых камер лагеря смерти в Треолинке». \nНакануне гибели своих детей Корчак писал: «Если бы можно было остановить солнце, то это надо было бы сделать именно сейчас». \nСолнце остановить нельзя. \n\n\\ \nQ \n-\n\n12* \n\nlo/J[ W1 JP> JE И (С JK \\V <С (С 1Г JOA\\ \n\nЮ. П ИМЕНОВ \n\n* \n\nНОВЫЕ КВАРТАЛЫ \n\nЯ увидел тебя, красавица, и теперь ты принадлежшиь"}
{"text": "Ю. П ИМЕНОВ \n\n* \n\nНОВЫЕ КВАРТАЛЫ \n\nЯ увидел тебя, красавица, и теперь ты принадлежшиь \n\n,1me, кого бы ты ни ждала, даже если я никогда тебя больше не увижу, думал я. Ты принадлежииtь мне, и весь Париж принадлежит мне, а я принадлежу этому блокноту и карандашу. \nЭ. Хемлнгуэй. \n\u0017с овеем рядом _с Москвой есть леса и рощи, где вовсе не чувствуется соседство \n\\+ города,- только большие самолеты проходят по своим трассам высоко в иебе; в перерывах между rycr!5I'м !1х гулом в тищине слышны и стук дятла, и разный птичиii разговор, и шуршание на земле среди старых листьев и молодой травы. \nВ этих рощах, в оврагах бегут ручьи с чистой водой по мелким камням и песку. \nВ них попадаются обрывки старых газет и консервные банки. Тишина,- и галька иногда, по ветру, издалека, доносится шум огромного города. \nУзкие лесные тропинки сходятся к большим д:орогам, по которым идет все больше и больше .пюдей: рабочих, хозяек с сумками, детей. Дороги подходят к окраинам \n\nr орода. Его новые кварталы появляются между тонкнх белых берез, между серых стволов осин. \n\nЯ люблю эти новые кварталы бо\"1ьших городов - в их незаконченности, даже в цх неполадках, живет молодая душа новизны. \nЭти новые дома и ква-рталы не только архитектурные планы и фотографии в журналах - это устройство людей по-новому, это свадьбы и новоселья, это утренние часы дорог на работу, часто трудные и неудобные, это толпы детей иа еще не убранных дворах, это новые соседи, среди которых много хороших людей, часто просто очаровательных, а есть и всякая шпана, пьяницы, сутяжники и сплетницы, это белье на балконах, пронзительные звуки радио в летних окнах, теплые июльские вечера у подъездов"}
{"text": "и пронизывающие декабрьские ветры между высоких домов. Словом, это обыкР.овенная, в новых местах развивающаяся жизнь. \nБез этих строящихся районов старые города кажутся семьями без детей, без завтрашнего дня. Но и города, которые теряют свою старину, теряют с ней и драгоценное чувство своей биографии, чудесное свойство воспоминания. Города, как и люди, живут своим настоящим, прошлым и будущим. \nИногда кажется, что жl!знь совсем прожита, что ты уже живешь сверх меры,-\n1огда чувство реальности становится I\\аким-то прозрачным и видимость назад, на прожитые года, делается удивительно ясной, как в хороший морозный день видны далеко уходящие ре,1ьсы железнодорожного пути. \n\nИздатсп.ьство «Советrюtй худОЖН!·!Ю> выпускает в 1967 году альбом ю. пи،1енова \n\n«Новые кварталыР. Мы пG·бли1<уем те1<ст, которым художник сопроводил свои работы. \n\nНОВЫЕ КВАРТАЛЫ \n181 \n\nИногда же чувствуешь, t1то все еще впереди, прошлое заметается летней пылью от грузовых машин, дорога бежит вперед, а впереди развертывается что-то необыкновенно новое, необыкновенно интересное и энергичное. Тогда ты - мальчишка и юноша \n\n11 думаешь не о том, чтобы законt1ить какое-нибудь дело, а о том, чтобы начать много новых. \nРабота художника всегда складывается из этих разных чувств - из чувства взволнованности завтрашним, из трудного и нс:пряженного сегодня и из задумчивого, \n\nпокрытого воспоминаниями прошлого ."}
{"text": "покрытого воспоминаниями прошлого . \n\n. \"Снег, тихий, мягкий снеr ло,жится на булыжник замоскворецких улиц, на тротуарные плиты, на голые липы старой Ордынки. Из маленьких окон нашей квартиры, квартиры моего раннего детства на той же Ордынке, виден этот снег, \n.10мовые обозы, извозчики на плохоньких лошадях, небольшие дома Замоскворечья. В квартире низкие потолки, мебель в старинную обивку, тишина. Моя \nኬ•слодая мама, легкая и стройная, отец в студенческой форме, с мягкими свет­\n.пыми усами, милая Роза Мартыновна, которая давала мне первые уроки и стал а моим другом на всю жизнь,- я даже не знаю, помню ли я это действительно или старые фотографии подсказали мне видения детства. С тех п ор прошла жизнь. \nПозднее снег шел на другой улице Замоскворечья, куда мы переехали,- уже было время школы, ш1,ольного озорства, вечерних уроков, драк в р аздевалке,­\n«мне четырнадцать ,1ет», начинаются первые революционные годы, замерзающзя \nМосква, сугробы на и так узких улицах, дороги посреди мостовых, в квартирах печки разных доморощенных систем, жестяные банки, подвешенные к трубам, очень голодно, холодные квартиры, дров почти нет,- мы ломаем старые деревянные дома, ездим за мукой и картошкой. учимся в средней школе - 11 , еще полудети, служим в разных учреждениях, разгружаем продово.1ьственные эшелоны, везем на санках с трудом добытые дрова. И чувство необыкновенной 1ювизны жизни перекрывает все ее трагедии и тяготы."}
{"text": "Искусство не.%зя придумать, как нельзя придумать биографию: его, как и биографию, можно направить, улучшить и наполнить, но развиваться оно будет по сложным законам жизни, по сложным законам действительности. \nИскусство, как и жизнь. нельзя задержать на месте, оставить его чувства и фор­\nክ1ы неизменяемыми и неиз11еняющимися. Березовую рощу сегодня мы видим иначе, че:.- Саврасов или Левитан,- мы очень благодарны им за то, что они показали высо­\n;<ое искусство и высокое чувство времени, но наши чувства и наша пластика обязательно будут другими, это не выдумка и не мода - это реальность жизни. Те, ኮпо этого не понимает, никогда не сде ኯают настоящего искусства. \nХемингуэй здорово написал, что есть люди, которые не знали, что новый классик не бывзет похож на своих предшественников. \n\nВ том-то и сила н а с т о я щ е r о и с к у с с т в а, что каждый его шаг вперед наполнен жизнью, подкреплен жизнью, наполнен всей суммой новых мыслей, новых t;увств,- и отсюда настоящее живое искусство не может быть не новым, эта новизна души - просто его естественное состояние. \nЯ должен обязательно сказать, что, по-моему, художник не может и не должен, говоря об искусстве, брать за пример или за доказате.ኀьство свои работы,- они всегда, или большей частью, являются недореализованной мечтой. Но идея мечты, так сказать, ее душевный заряд всегда хоть ኰкалька-нибудь просвечивает в вещи, и это-то дает художнику какую-то надежду и какое-то право показать свои работы людям . \n\n. \"Если бы мои дет11 захотели заняться искусством, я бы постарался найти самые разумные доводы. чтобы их отговорить,- и это не потому, что я не люблю свою профессию, нааборот, я ее люблю чрезвычайно. Но это профессия ксприз-\n1;ая, по,1ная непрер;,:в:·:ого труда, огорчений и разочар_ований, и идти на это нуж-\n\n1 82 \nЮ. ПИМЕНОВ"}
{"text": "1 82 \nЮ. ПИМЕНОВ \n\nIio только с безоговорочной одержимостью. А тогда мои дети и не обрзпти бы никакого внимания на мои убеждения и обязательно стали бы художниками. \nНо мне не пришлось их уговаривать - у них появились свои увлечения и страсти, и я могу только пожелать им в их работе такой же одержимости, какой должен обладать художник. \nИскусство - всегда любовь, любовь не всегда бывает удачной, но всегда остается любовью. Сколько выхаживаешь за образами жизни, которые тебя увлекают,- это известно только душе и подошвам. \nОчень трудно изобразить жизнь - художественно, конечно,- и очень интересно. Все очарования открытий ждут вас на кзждом шагу и все огорчения неудач. Свет неожиданно так подсветит обыкновенное лицо женщины с сумкой \n\nР. узл::>м, ее голова станет почти классической и одновременно сверхсовременной - кажется, ничего очаровательнее вы не видели в жизни,- но она повернется, свет уйдет, вы не успеете или не сумеете это сделать, набросск окажется пустым, останется горький вкус неудачи. \nДевушка со стеклом,- она попалась мне на уJшце года два тому назад.­ и эти два года среди других дел я ходил с памятью об этой девушке по улищсм Москвы, воображая, как оиа проходит то по этому, то по другому району, что просвечивает сквозь ее кусок стекла или что в нем отражается. \nСколько стаек девушек из магазинов в одинаковых цветных формах и мод­"}
{"text": "!1ЫХ прическах я видел на улицах Москвы,- они то перебегали на перекрестках, то покупали апельсины в ларьке, то не обращали на меня никгко1 о ВЕимания, когда я хотел что-нибудь купить в их магазине: они мне очень нравились, мне очень хотелось их изображать, я думал, они принадлежат мне, а они принадлежали себе, им было наплевать на мои рисовальные попытки, и мне эти девицы стоили большого труда. \nНа дорогах Подмосковья работает много дорожных бригад - они или ремонтируют шоссе, или расширяют дорогу,- в жаре лета и горячего асфальта, как в мареве, движутся фигуры рабочих, и почти в каждой бригаде есть дочерна загорелая молодая женщина в измазанном комбинезоне, в низко повязанном платке и с обязательной яркой полоской бус, кокетливо сверкающей на загорелой шее. Этот образ так активно входит в сознание, он так много несет с собой подтекста и смысла, что попытка изобразить его делается необходимостью. \nЭти образы жизни набегают ежесекундно, и художник просто обязан их запечатлеть."}
{"text": "Главный вопрос - это формирование личности художника, без этого никакая игра в формы не в состоянии создать искусства. \nНоваторство нельзя надеть на себя как новый фасон костюма, который носят или не носят сегодня. Новаторство заложено в самой природе настоящего искусства, и возникать оно может из всей жизни художника, из его опыта, из его ежесекундных соединений с жизнью, из 13сей его биографии человека. Свое новаторство художник должен заработать очень трудным путем. \n«Всему виной то, что пишут, когда нечего сказать, когда вода в колодце иссякла». \nЭто тоже написал Хемингуэй. \nОткуда же появляется вода в колодце? И когда она появляется? \nЭта живая вода всегда находится рядом, и найти ее всегда очень трудно для художника. \nВ предисловии к книге стихов Пастернака Корней Чуковский Ш'!Шет, что, по убеждению Пастернака, «реализ:vr ()ТНюдь не литературная школа, но высшая степень писательской точности». Мне кажется, что это очень верно и в отношении безграничного развития реализма как необыкновенно высокой формы искусства, постоянно меняющейся во времени. \nИ если гоаорить о точности, то мне кажется, что в реализме надо понимать точность не :{ак точность изображения мира, а 1\\ак точность о т н о ш е н и я художника к явлениям жизни и к с в о е й х у д о ж е с т в е н н о й з а д а ч е. \n\nНОВЫЕ КВАРТ АЛЫ \n183 \n\nКаждый день Н3С охватывает псток жизни, порой он накрыr<эет нас uелнко኱.1 энергией больших событий действительности, порой только задевает тихим краем - мокрой от дождя веткой, розоВЫ\\f облаком в вышине. \nВсе, что встречается за де>Iь, огромно и поразительно разнообразно. \nОдин день будет наполнен как будто ничем - мягким шорохом травы на Jiесных rኳолянах, стрекозами в воздухе, горячим летним солнцем, теплым летним дождем."}
{"text": "Другой начнется нервным звонком телефона, торопливым утренним завтраком, потом день завертится в своем сложном беге, картина за картиной пройдут перед вами: суета магазина, толпы людей в метро, больница, где лежит близкий вам человек,- от бо.ኀышцы останется острый смешанный запах лекарств и горя, казенные одеяла, грубоватое белье, изможденные лица больных, обтянутые белой формой круглые бедра санитарок. \n\n· \n\nПотом вдруг улица и дождь, узкий туманный переулок с высоким домом, сырой воздух - и изящная женская фигура на тонких каблуках, переходящая дорогу,- за ней в сыром воздухе остается тонкий запах духов. \nА за углом пронзительный и сварливый крик продавщицы в киоске, опять суета покупательниц, суета в автобусе - обыкновенный прозаический мир,- а в автобусе двое совсем молодых, они держатся за одно кольцо, за одну ручку и ничего-ничего не видят, кроме друг ;ኴруга. \n\nПотом вечерний ужин, сон или бессонница, и в конце концов все-таки сон. \nА утром солнце, свет солнuа через занавески, широкий городской пейзаж, много выстроено, много строится - город меняется прямо тут. перед глазами. Книги по искусству,- хорошее искусство действует очень сильно, после него всегда страстно хочется работать. И оно удивительно живое - живой Вермеер, живой Дега, живой \nФедотов, таинственный и живой Врубель. \n\nПотом дорога к метро через стадион, масса \\оюлодости, здоровья, спорт11вного азарта. А у знакомой, к которой вы пришли, слезы на глазах: тяжеr.ая, ачень тяжелая болезнь сына - семнадцать лет и подозрение на рак,- напряженное, ужасное в своей напряженности лицо матери, еще> молодой и красивой."}
{"text": "Потом опять м ногообразие жизни - цветы и грязь на мостовой, особая интеллигентность многих современных лиц, особая тупость застарелых бюрократов, усталый тембр стариков, особый жаргон молодежи, ее серьги и бусы, обручальные кольпа почти у детей,- наше поколение очень остро чувствует эти колебания внешности и души.­ оно прожил'J сложную, интересную и трудную жизнь - так сказать, между обручальными кольцами наших родите.ኲей и обручальными кольцами наших детей. \n\nКипение огромной страны, высокий темп ее жизни, самый разный характер окружающего - иногда грубый, иногда задушевный, остроумный или вульгарный, но всегда полнокровный до предела. \n\nПустыри, которые заливаются новостройками, пустые парки под осенним мелки:.1 дождем, под солнцем и в дождь переполненные стадионы, города и дороги, вагоны, в разное время свободные или набитые до отказа, запах пота, дешевых духов, водки, тихие пенсионеры, активно стучащие в домино иа затененных с:камейках бульваров, иногда перстни уже на мужኵ:ких, не очень отмытых ру1<ах, мороженое, тающее от жары и капающее на потные руки, недорогие украшения женщин, усталость немолодых, активная и очень направленная грация и красота молодых девчонок. Ветер в окнах электрички, пролетающей приrороды, вперемежку рощи и стройки, пыль и станции, \n:>апах хвойных лесов и запах навоза больших свинарен, вагончики строительР.ЫХ бригад, свежий асфальт новых дорог. \n\nТакая полнокровная жизнь может быть только в энергичном, актив<ю живущем uрганизме, в стране, которая непрерывно работает, непрерывно делает какие-то большие и сильные вещи, что-то изобретает и что-то отвергает, работает в слякоть и мороз, гуляет в жару и в метель, просыпается ргнними утрами и опять шумит своими поездами, дымит дымами всех цветов н ад своими заводами, мелькает бесконечными ниткамн текстильных фабрик, выливает тонньr бетона, косит траву, пахнущую, как лучшие духи, \n\n1 84 \nЮ. ПИМЕНОВ"}
{"text": "1 84 \nЮ. ПИМЕНОВ \n\nгремит бидонами молока, смотрит в своих музеях Врубеля и Рембрандта, отра)l\\ает старинные люстры в современном лаке концертных роялей, гоняет своих футболистов по всем стадионам мира, грузит свои морские суда, выгружает вагоны, ску11ает в тысячах магазинов товары всех видов и сортов, пьет пиво в тяжелых литых кружках, чокается белым и красным грузинским вином, крепкой «московской» и «столичной», уходит на утренние смены, приходит с ночных, уезжает на стройки по всей огромной сrране. Большие самолеты поднимаются с широких взлетных полос, ты:ячи поездов отходят от перронов - в окнах смеются, плачут, машут платками,- платформы \n\nс провожающими быстро отходят вдаль, рядом по шоссе бегут огромные светлые рефрижераторные грузовики, тяжелые автобусы дальних рейсов - в пыли, в угаре тяжелого топлива, в раскаленности летних дорог. По обочинам лежат больш;е листья лопухов, цветут белые рус൒кие ромашки и разные желтые, синие запыленные цветы. \nНадо какое-то новое искусство, чтобы понять, открыть, изобразить эту мощную многообразность мира, эту явную демократичность жизни, с ее интеллигентностью и тонкостью, с мещанством и банальностью, с напряжением ума и труда, с мусором паразитизма и иждивенства, со смесью поэзии и вульгарности. \nВсе эти сложные, противоречивые, часто неожиданные соединения и есть жизнь \n\nс большой буквы, и чем больше в ней плоти, чувства и ума, тем сложнее и тоньше должно быть искусство ЭТ·ОЙ жизни . \n\n. \"Опять воспоминания, опять снег нз улицах Москвы, на мокрых досках пригородных перронов - мокрый снег военной осени, трагедия и печаль в стране. \nТемные хлебные очереди, пестрые рисунки «Окон ТАСС», замерзающие на кистях hраски, которыми мы пишем декорации в единственном тогда московском театре, куда приходили люди с близкого фронта, из холодных городских квартир,"}
{"text": "е дежурств на заснеженных крышах. Все время очень холодная зима, бомб<:жка, очень голодная зима и очень голодная весна - суп из лебеды; была даже издан;; такая книжка - что можно приготовить из дикорастущих растений. Сухая земшr подмосковных пустырей, огороженные на ней сотки земли с заборами из ржавого железа, из обломков шифера, из старых остовов металлических кроватей - вся эта серая, бедная земля засажена картошкой, хилые стебли которой покры-\n1 ы придорожной пылью и окучены городскими женскими руками, в том числе \n\nи руками моей жены, сменявшей все то 1-1арядное, во что она наряжа.ʬась, и одетой в полумужское одеяние тех суровых лет. Эти городские женщины оказат1сь прекрасными рабочими людьми. \nВоспоминания уходят к поездам на Северо-Западный фронт, к его разбптым станциям, сгоревшим деревням, к первым дням темного послеб.1окадноrо \nJlенинграда - и опять к затемненным московским улицам, к стоящим с ночн хлебным очередям, к тому особаму напряжению души, с которым слушался дикторский текст военных радиопередач. Воспоминания тяжелых военных и послевоенных лет не могут оставить нас, и они не доюкны нас оставлять. Вот они-то особенно заставляют меня любить эти новые светлые кварталы и их простую жизнь. \n\nЖить так интересно, так необыкновенно остро вйдение окружающего, что это даже трудно для художника, какие-то душевные струны так напрягаются, •по кажется, что они не выдержат,- они иногда и не выдерживают. \nНо художник работает всегда. \nТот поток жизни, который ударяет в него, он встречает со своей точкой зрения, со своим душевным строем, и эта встреча и есть реальность искусства, потому чте> она наполнена реальностью мира и отношением человека к нему. \nХудожник отбирает и выбирает - выбирает то, из чего он старается сделать искусство, образ сложного, противоречивого мира. Один берет горькую тему, тему человеческого горя, и пестрые краски и цвета не будут темой его души. Другого захJJатит доброе чувство жизни и сумрачное состояние оставит его равнодушным. ТретиИ \n\nНОВЫЕ КВАРТАЛЫ \n185"}
{"text": "НОВЫЕ КВАРТАЛЫ \n185 \n\nсоединит все в синтез действительности и т. д.- сколько настоящих художников встре­\n?ится с настоящей жизнью, столько необыкновенно разного и необыкновенно сложного появится в искусстве. \n\nКаждый сегодняшний день приносит поток нового, надо то,1ько не быть равнодушным. «Я не живу ни в прошлом, ни в будущем. Я - в настоящем. Я rie знаю, что \n\nОудет завтра. Для меня существует только истина сегодняшнего дня. Этой истине я \n\nпризван служить и служу ей с полным сознанием». \n\nЭти слова написал Игорь Стравинский, и я думаю, что это надо понимать как настоящий, острый и страстный интерес к действительности, которая никогда не прекращается и движется вместе с художником . \n\n... С движением жизни движется и память, она перетекает из прошлого в настоящее и помогает смотреть вперед. Когда на мою руку ложится рука ребенка, я \n\nи вспоминаю детство, и мне кажется, что я смотрю в будущее. И в загородном \n<1втобусе, на скамейках, рядом со мной и впереди, непоседливая, как ртуть, \n\nś-;омпания мальчишек с торчащими волосами, с озорными МО·рдами, в поношенных рубашках и джинсах - кроме джинсов, все было такое же давно, и такие \n\nже мальчишки особым свистом вызывали меня из-за забора деревянной подмосковной дачи к мокрому песку маленькой речки, к вершам, и старым плоскодонкам. Я бы сказал, что девочки изменились,- они стали мальчишистей и озорней, а мальчики остались такими же озорными. \nИзменились места жизни, ее характер: целоваться стали на улицах, посреди толпы, на парапетах набережных и автомобильных дорог - и по-старому, на скамейках парков, среди кустов сирени, толыю эти скамейки и сирень тоже окрасились цветом своего времени. \nЭто время широко раздвинуло пределы города,- далекие окружhые дороги с их «клеверными» разворотами стали городскими границами Москвы. Ее \n\nбсльшие новые стройки, горизонтали и вертикали домов непрерывно движутся \n\nвширь, перемалывая свалки в молодые бульвары, превращая рощи дубов в дворовые парки, обходя старинные кладбища с их мрамором памятников и литьеы \n\nрешеток."}
{"text": "решеток. \n\n/Кивая художественная жизнь всегда наполнена окружающей ее реальностью \n\nи одновременно вносит в эту реальность ее объяснение, формирует ее образы и своим \n\nнастойчивым и горячим отношением оказывает на жизнь прямое влияние. \n\nДелать искусство очень трудно - это требует полной человеческой отдачи. Но \n\n՚· работать с искусством, помогать ему во всех стадиях его развития - это, по-моему, тоже требует особого таланта и особого призвания. Иначе можно очень попортить живой рост живоr о дела. \nСейчас происходят сложные процессы развития искусства. Чтобы лучше в них \n\nразобраться, надо лучше и шире все знать. Мне кажется, надо показывать в музеях \n\nи ранние годы советского искусства: многое из этих лет взято западным искуссте<:Jм и доведено де: полного абсурда, а многое вошло органически в живое развитие нового реализма, не того псевдореализма, который скучно имитирует окружающее, а тего. который является подлинным искусством жизни, искусством умным и душевным, тонким и глубоким. \nМне кажется, что надо устраивать в Москве больше выставок, и не только больших, манежного типа, но и таких, где художник или группа творчески близких между \n::сбой людей показывает свои трудные опыты в решении образа мпрз. Что плохого n том, что люди, искренне и серьезно работающие в искусстве, находят себе близких товарищей по ощущению, по мысли, по идеям? Если эти идеи действительно серьезны \n\nи глубоки, то появляются «передвижники», «импрессионисты», «Мир искусства», то есть появляютŚя серьезные общественные и художественные движения. \n\nИскусство - большая часть культуры народа. Оно делается ежедневr;о, iIO вспоJ!Ипает прошлое fl надеется на будушее. Поэтому для всех, кто работает сегодня понастоящему, прошлое и будущее интересны необыюювенно. \n\n186 \nЮ. ПИМЕНОВ \n\nВ последние годы в нашей профессии было \\1Ного интересных персональных выстаI;ОК - и чем индивидуальнее и своеобразнее художник и его отношение к миру и современности, тем реальнее его искусство."}
{"text": "Мне, да, я думаю, и всем, кто интересуется искусством, очень интересно увидеть выстааки, где показывают свои работы и молодые, которые обязательно, по законам жизни, должны делать что-то интересное. Много художников всех возрастов идет к одной большой цели разными путями, и на параллеJiях, и н а пересечениях этих путей возникает много хороших вещей. \n\nИскусство всегда движется вперед,- движется жизнь, движется искусство. И нас:тоящее искусство всегда имеет крепкий тыл - сложную и большую культуру. Эта культура прошлого не мертвый хлам, а покрытое поэзией и открытое для душп богатство. \n\nЭтой п оэзией и этим богатством бросаться нельзя. \n\nСейчас много и правильно пишут и говорят о тех нелепых разрушениях старины, которые были сделаны в н ашей культуре. Но ведь это еще не остановлено. Этого не должно быть ни в большом, ни в м алом. Нельзя, чтобы разруша.1ись старые города \n\nи не надо при восстановлении церквей заканчивать купола какими-то п алками, а не крестами. Ведь все же знают, что это церкви, а архитектурная красота, русская красота силуэта становится совершенно иной. \n\nВ Москве так мало остается хороших старых районов - кусочки уютных арбатских или замоскворецких переулков все-таки хорошо было бы сохранить в И ll старомосковском характере. Я всю жизнь люблю душу новостроек и новых кварталов, но рядом с поэзией старого поэзия нового чувствуется сильнее и глубже. \n\nЭто относите-я и к названиям: я родился в Москве, мне жалко слов «Остоженка», \n«Якиманка», «Плющиха» - ведь кругом развиваются широкие новые проспекты, и, честное слово, к ним больше подходят имена Метростроя, Димитрова и всего, что связано с новой жизнью . \n\n... Новые города, новые районы и кварталы рождают свою особенную поэзию, свой особенный характер жизни,- с того времени, когда на новом месте н ачинает разворачиваться земля, на строительных площадках появляется медленное и неуклонное движение огромных кранов, утренние и вечерние приливы и отливы рабочих людей - простая, обычная и прекрасная картина созидания, картина человеческого труда."}
{"text": "Сколько потом разной жизни приходит в эти новые дома - смех и плач \n.r;.ией, усталые шаги по лестнице после работы, ночная страсть, утренняя глазунья на сковороде, пестрый букет полевых цветов на фоне чистой голубоватой стены. \n\nЭти новые комнаты знают уже хорошие детские игрушки, модную обувь и нарядные платья, хозяек в бигуди, распаренных предпраздничной готовкой, поездки в старинные театры и новые кино. \n\nЖители этих домов знают еще и неподведенный газ, и ненаJ1аженное отопление, еще не открытые магазины и еще не работающие лифты. \n\nНо эти дома не знают ночных бомбежек и ночных арестов, не знают н а• крест заклеенных бумагой окон, замороженных комнат, обвалившихся от близких разрывов потолков,- они не знают войны и страха,- и дай бог им никогда \n\nих не узнать. \n\nДуша искусства - тонкая душа, и чем сложнее и умнее будет становиться человек, тем богаче и умнее будет становиться его искусство. Искусство - дело интеллигентное, оно требует не умения ремесленника, а особого, сложного строя души. Его берега закрыты для некультурности и ремесJiенничества, зато в поисках Н[!Стоящего в познании мира 0110 не имеет берегов. \n\nНОВЫЕ КВАРТАЛЫ \n\n* \n* \n* \n\n1 87 \n\nШестидесятые годы. Я много хожу по окраинам Москвы - мне просто это очень интересно. Поля и луга, темные бревна изб, у кольев забора свалено всякие старье, мимо бабы во:.ят навоз,- у них пронзительный разговор с крепкими мужицкими словами. Из этих изб к вечеру выбегают девчонки с высокими модными при·,ескг ми, на тонких каблуках. В выбоинах разъезженной дороги - лужи дождливого лета. Сквозь тон ­\n\nкие стволы берез - на горизонте высокие белые дома, их очень много, они заполняют \n\nгоризонт и напоминают конструктивистские мечты нашей юности. В раскисшей глине \n\nбуксуют тяжелые грузо!!ики. В небе очень часто, один за другим поворачивают к аэродрому большие пассажирские лайнеры - при поворотах солнце сложно и красиво показывает их новую форму. \nШестидесятые годы. \nНеповторимая и непов rоряющаяся жизнь. \n\n·-\nP -\n\nJП[ У JБ> Л\\ И JU{ И (С 1Г J?1 JKA\\"}
{"text": "·-\nP -\n\nJП[ У JБ> Л\\ И JU{ И (С 1Г J?1 JKA\\ \n\nЛ ЕОН ИД ВОЛЫНСКИ А \n\n* \n\nОХРАНЯЕТСЯ ГОСУДАРСТВОМ"}
{"text": "1 \n« N сторический память. Охраняется государством. Повреждение карается по зако­\n* l ну. Ключ находится в сельсовете». \nНарушенную временем и дождями самодельную надпись на фанерной таблице я увидел н ад входо,1 в монастырскую пещерную церковь близ села Бутучены в Молдавии. \nНа дощато! двери, ведущей внутрь, висел амбарный замок. \nБ ыло первое воскресенье второй половины апреля, день поминовения, и единственно трезвыми на селе оказались дети. Они играли в пятнашки неподалеку на сельском кладбище, мелькая меж кустов расцветающей сирени, а один стоял, словно аист, н а верху покосившегося намогильного креста, каменного, серо-седого, в зеленоватых пятнах лишайника. \nПаренька звали Филипп, он и повел нас к председателю сельсовета. \nКогда попадаешь в места, где виноградная лоза - давняя жительница , не надо быть чересчур строгим в суждениях. День поминовения есть день поминовения. лишниlr кувшин вина тут не в счет. Воl(руг было удивительно тихо. Дома у предсельсовета оказалась только старая бабка ; говорить ей, видно, не хотелось нисколько. Хотелось м олчать, вспоминая о чем-то далеком. Председателя наш Филипп все же разыскал, принес ключ. Амбарный замок щелкнул, мы углубились в толщу скалы. \nВ Кишиневе я видел м атериалы проведенного в 1 946 году обследования пещерного монастыря Бутучены. Монастырская скальная церковь была обмерена, зарисована и описана приехавшими из Москвы специалистами. В приложенном к описанию паспорте значилось, что церковь эта «является выдающимся культовым и архитектурно-художественным памятником старины». Среди материалов хранилась также датированная \n! 946 годом акварель архитектора Наумова, там изображена внутренность церкви с резными «царскими вратами». Теперь я надеялся увидеть эти врата в натуре. Однако над местом, где им полагалось быть, я увидел оrело набросанный углем J<Онтур великанской ступни на белом известняке, а внутри этой выразительноii рамки - деловой текст:"}
{"text": "«Здесь были монтажники из Страшены ... » Дальше следовал перечень имен, среди которых насчитывалось три Жоры. И недавняя, вполне свежая дата. \nНа белом камне стен, столбов и невысоких сводов чернело еще немало автографов углем и карандашом, с указанием различных дат, городов и профессий, но ребята-монтажники перешибли всех оформлением. Что ни говори, придумано лихо: след человека есть след, это было выражено графически с завидной наглядностью. \nМой попутчик Кир Дмитриевич Роднин - любитель и знаток местной древности, научный сотрудник Музея искусств Молдавии - вздохнул, сокрушенно пожал плечами. \nКуда делись резные врата и все прочее, он не знал. Мы помолчали, заглянули в изваянные внутри скалы часовенки, вышли сквозь синеющий синевой неба проем на тропу, повисшую высоко над рекой. \nБерега Реута здесь необыкновенно красивы (хочется сказать - живописны) . Река причудливо вьется среди крутых складчатых гряд, негусто поросших зеленью, с меловыми пролысинами известняка."}
{"text": "ОХР АНЯЕТСЯ ГОСУДАРСТВОМ \n189 \n\nКамень этот - по-здешнему «Котелец» - пластичен, его можно пилить, как пи.1я1 древесину; затем он как бы закаляется на воздухе, отвердевает, с·1ановится из белого сероватым. Его податливость позволила монахам найти в толще хребта укрытие от религnозных гонений оттоманской Порты. Козья тропа, на которой wы стояли, служила тогда единственным путем сообщения пещерных келий с монастырской церковью. \nОтсюда, как из недвижно повисшего вертолета, все видно в заманчивом уменьшении: слева под крутизной - птицеферма, прямо внизу - колхозный сад шеренгами вдоль русла реки, с побеленными стволами яблонь, а дальше - узкий длинный мыс, где под кровоы земли скрыт Старый Орхей, один из древних центров Молдавии. Там несколько лет, начиная с 1 947 года, велись интереснейшие раскопки, о чем, как можно догадаться, и сообщали мемориальные доски, привинченные в свое время к стоящей на мысу деревянной пирамидке. Я говорю «догадаться», потому что теперь чугунных досок с текстами нет. Они сорваны - неизвестно кем и зачем; из четырех осталась лишь одна, безгласная, с отлитой в чугуне эмблемой, частью старинного герба Молдавии,- головой \n\nбыка. \nЧерез территорию раскопок недавно пролегла новая шоссейная дорога; почти весь археологически ценный камень-котелец, стройматериал раскопанных древних сооружений, взял предколхоза из заречного села Трибужены - на сооружение моста через Реут и на строительство телятника. Оставшееся постепенно разобрали на домашние нужды окрестные жители. \n\n2"}
{"text": "2 \n\n«Охраняется государством» ... Какова же сила, каков действительный смысл этих слов, которые я встречал едва ли не повсюду, где приходилось бывать - в Москве и на \nЛадоге, за кавказскими горами, на берегах балтийских и черноморских? Встречал отлитыми в бронзе, чугуне, четко награвированными, выбитыми на мраморе и вот наконец увидел неумело выписанными самодеятельной рукой на фанерной таблице в Бутученах. \nА что, если это самая верная, меткая из всех виденных где-либо охранных досок или таблиц - несмотря на неверность правописания (или благодаря ей) ? Ведь понятие памятника происходит от понятия памяти, и бутученский предсельсовета, возможно, и сам того не ведая, напомнил своей простодушно-неправильной орфографией, что речь идет не о сторожевой лишь охране того или иного строения, а о чем-то гораздо более существенном. Может быть, именно об охране исторической памяти, памяти всеобщей, без которой человечеству жить было бы так же трудно, как трудно жить человеку, у которого тем или иным способом повредило или отшибло напрочь обычную, обиходную память? \nВот о чем я задумался, возвращаясь из Бутучен в Кишинев, куда приехал, чтобы познакомиться с памятниками культуры Молдавии и посмотреть, как обстоит дело с их охраной. \n\n3"}
{"text": "3 \n\nДвустворчатый канцелярский шкаф стоит в кабинете н ачальника отдела кадров \nГосстроя. Стоит потому, что другого места ему пока не нашлось; да и надежнее, пожалуй, хранить безнадзорные документы за прочной дверью отдела кадров. \nКогда открываешь створки шкафа, документы пытаются высвободиться. С верхних полш< напирают длинные свитки чертежных «синею>, наваливаются перевязанные тесемками разбухшие папки, рушатся альбомы в ледериновых переплетах. Пахнет застарелой архивной пылью; хозяин кабинета недовольно косится на выросшую у шкафа гору. \nТрудно винить хозяина кабинета: у него свои дела, свои шкафы, свои бумаги. Он вчt1тывается в них неторопливо, молча делает какие-то пометки; заботливо согревает дыханием кружок печати. Приложит, спрячет бумагу на место, щелкнет ключом, возвращается к столу грузноватой неторопливой походкой немолодого отставника. \nА я тем временем листаю альбомы, разворачиваю пыльные свитки, роюсь в папках, \n.rювя на себе изредка взгляд молчаливого хозяина. \nВ шкафу собрано все, что касается памятников культуры, вся документация; все, что сделано за последние двадцать лет. \n\n1 90 \nЛЕОНИД ВОЛЫНСКИР'! \n\nТут покоятся труды группы аспирантов и дипломников московского Архитектурного института, прибывшей в Молдавию сразу же после войны для изучения и фиксации важнейших памятников зодчества. Хранятся труды Молдгипростроя, проведшего в"}
{"text": "1 959 году обследование «С целью создания типов жилья для будущего сельского строительства» (тогда силами четырех архитекторов было обследовано, обмерено, зарисов11- но, сфотографировано жилье четырнадцати районов в северной, центральной и южной частях Молдавии) . В отдельной папке - работа В. П. Меднека «Малые архитектурные формы Молдавской ССР»: описания, чертежи, рисунки, фотографии каменных сельских ворот, навесы и обрамления источников, входы в погреба с фронтонами и резьбой \n(в Молдавии это - любопытнейшая страница н ародного зодчества, тут разговор особый). Вразброс .ɚежат дареные офорты и акварели художников, приезжавших сюда отовсюду,- руины древних крепостей, архитектурные пейзажи с деревянными и каменными церквушками. \nРазобраться во всем этом - задача нелегкая. Документы никак не систематизированы. Лишь в некоторых папках имеются подшитые к делу паспорта - это касается памятников, которым были присвоены «охранные номера». Таких я насчитал в шкафу двадцать девять. Но в н атуре кое-чего не досчитался (скажем, под номером 2 тут значится \nСтарый собор в Кишиневе, в охранном паспорте записано: «Является одним из выдающихся памя1ников архитектуры Молдавской ССР». Как выяснилось, эта церковь - саыая древняя в городе - не так давно снесен а ) ."}
{"text": "Однако вернемся к шкафу. Перелистывая папки, вчитываясь в описания, разглядывая чертежи, рисунки, фотографии, я пытался обнаружить следы деятельности людей, которым были вверены м ноголетн;.е труды, мысли, а может быть, и мечтания. Мои поиски увенчались некоторым успехом : в нескольких папках обнаружились акты передачи дел, освященные фиолетовыми инвентарными штампами и подписями: «Сдал - Смирнова Т. Г. П ринял - Луцию> .. \nНе знаю, кем были товарищи Смирнова и Луцик; скорее всего это фамилии сменявшихся инспекторов по охране памятников культуры,- существовала такая должность в Госстрое республики. Я говорю «существовала», потому что теперь такой «штатной единицы» в Госстрое нет. Она упразднена в связи с передачей функций охраны памятников Министерству культуры. \nФункции переданы недавно - но без исчезнувшей «единицы». Дело решено способом, я бы сказал, канцелярски-мнемоническим, то есть бумажно-словесно, с легкостью чисто волшебной. Издано соответствующее постановление, и впредь отдел изобразительного искусства Министерства культуры велено именовать: «Отдел изобразительного искусства и охраны памятников культуры»."}
{"text": "Отдел находится этажом ниже Госстроя, в одной из множества ксмнат нового здаР.ия правительственных учреждений,- здания весьма представительного, современного, хоть и с неумеренным обилием стеклянных поверхностей, отчего в обращенной на юг комнате отдела очень жарко. Здесь работают четверо доброжелательных молодых людей - инспекторы, ведающие изобразительным искусством и музеями. Кто из них будет заниматься памятниками, пока неизвестно. Архитектора или реставратора, знающего дело специалиста среди них нет, и они, не стесняясь, признаются в этом. Может быть, потому и не перенесен еще сюда двуствсрчатый канцелярский шкаф, хоть нести и недалеко. Торопиться с этим явно не хочется: и поставить его некуда, и неохота брать на совесть нелегкий груз. Н о хочешь не хочешь - придется, и вскоре, навЕрное, в пахнущих лежалой бумагой папках появятся новые акты передачи дел, оснащенные надлежащими штампами и подписями. \n\n4 \n\nС кем бы ни приходилось говорить в Кишиневе о памятниках культуры, разговор непременно заканчивался напоминанием: «Не забудьте побывать в Каушанах». И вот едем - на юго-восток, через Бендеры, по шоссе среди круглящихся до горизонта холмов с оживающими под весенним солнцем виноградниками, молодыми фруктовыми садами, чисто вспаханными полюш и цветущим кое-где по обочинам терновником. \n\nОХРАНЯ ЕТСЯ ГОСУДАРСТВОМ \n1 9 1"}
{"text": "О Новых Каушанах я много наслышан. Точнее - о церкви Успения, числящейся едва ли не на первом месте среди художественных памятников молдавской древности. \nЦерковь эта строилась во времена турецкого владычества, когда христианам не разрешалось выводить стены церковных зданий выше общеприннтого в молдавских селениях уровня каменных оград. В Новых Каушанах зодчие нашли своеобразный выход: заглубили сооружение, как бы погрузили нижней третью в землю. \nДо сих пор как-то не случалось мне видеть зданий, где намеренный контраст между наружным и внутренним видом так отчетливо выражал бы упорство сопротивления - особенное, крестьянское упорство. Кир Дмитриевич показывал фотографии, рассказывал о находящихся внутри церкви фресковых росписях; теперь не терпелось увидеть все воочию. \nНовые Каушаны - районный центр на пересечении оживленных шоссейных дорог. \nКак и повсюду, дороги эти содержатся в добром порядке - но лишь до въезда в райцентр. Тут заботы дорожного ведомства внезапно и решительно обрываются; выбоины, колдобины, лужи как бы возвещают о въезде в населенный пункт. Поразительно, до чего постоянен и повсеместен этот разрыв между чистенькой благоустроенностью машинной дороги и непорядком вокруг человеческого жилья. \nСбавив скорость, мы проехали мимо старых и новых домов райцентра, мимо районного универмага, мимо дома культуры, школы-десятилетки, мимо кинотеатра недавней постройки - к подножию холма, у которого стоит Успенская церковь. \nСкажу сразу: увиденное не то чтобы удивило - потрясло меня. Из рассказов \nРоднина я знал уже, что памятник этот находится в запустении. Знал, что внутри тут был сперва склад, затем - цех мокрой сульфитации фруктов. Знал, что фрески тут повреждены временем, сыростью, сернистыми испарениями. Но все же к такому я не был готов."}
{"text": "На фотографиях, которые показывал Кир Дмитриевич, здание рисовалось в полукруглом просвете ворот; соотношение между высотой каменной ограды и высотой стен выразительно напоминало о давней и тяжкой странице истории. Теперь я остановился в изумлении - не было и в помине ни ворот, ни ограды; заглубленное, как бы вросшее по колено в землю продолговатое сооружение с башенкой-куполком на черепичной крыше стояло сиротливо среди груд мусора и пересыхающих луж с налипшими куриными перьями. Куры лениво бродили вокруг, квохча и поклевывая; чуть повыше виднелись зады какого-то жилья, по всей вероятности недавно возникшего. Между молодыми деревцами сох.൓о на веревке белье, на склоне холма желтел свежими досками одномест· ный сортир. \nКажется, Кир Дмитриевич тоже был поражен картиной, хоть и не казал вида. \nМне нравился этот человек - его умение и готовность выслушать и рассказать, растолковать. Нравилась его ненавязчивая вежливость, сипловатый негромкий голос, даже то, как спокойно и ловко управлялся он беспалой кистью правой руки с авторучкой и фотоаппаратом. Но все же странной и непонятной казалась его молчаливая сдержанность - и в Бутученах и здесь. Притерпелся? Или попросту остерегается бесцельных эмоций? \nМы спустились по каменным ступеням к двери, ведущей внутрь. Она оказалась приотворенной; не было ни замка, ни даже копеечного крючкൔ. \nВнутри пахнет неистребимой погребной сыростью. Каменные плиты пола на добрый вершок покрыты вязкой непросыхающей грязью. Свет вместе с дуновениями ветра проникает сквозь окна с выбитым;, стеклами. Окна невелики; Кир Дмитриевич открывает пошире щелястую дверь. \nГоворить о культурно-исторической ценности сооружения, рассуждать о его художественных достоинствах кажется мне в таких обстоятельствах неуместным. И все же должен сказать о неожиданном чувстве, какое испытываешь, входя внутрь."}
{"text": "В оценке произведенпй зодчества едва ли не основным критерием остается прав· дивая выраженность внутреннего пространства в наружных формах сооружения. Для данного случая всеобщий критерий архитектоники оказывается непригодным; здесь художественная сила произведения, его высшая правда как раз в обратном. Эта высшая правда - непокоренность; она и выразилась в очевидном контрасте между вынужден-"}
{"text": "192 \nЛЕОНИЛ ВОЛЫНСКИй \n\nной заземленностью, между обдуманной обыденностью наружного вида, где только ба· \n\nшенка-куполок над алтарной частью на черепичной крыше говорит о назначении зда· ния,- и нутром, нежданно величественным. \n\nНе могу подобрать другой эпитет взамен этого захватанного, хотя здесь и не пах· нет общепринятыми признаками величия, богатством форм или отделки, и абсолютные размеры вовсе не велики, скорее напротив. Величие тут в пропорциях, в простоте и -\n\nглавное - во внезапности контраста, о котором я говорил. Под обыденной четырехскат· ной крышей (кpai'i на уровне подбородка человеку среднего роста) , за невысокими сте· нами (карниз не выше ограды) скрыт конструктивно смелый каменный свод с парусами и подпружными арками, скрыто заглубl'енное на семь ступеней трехчń;стное пространст· во, умело расчлененное, со своеобразной килевидной аркадей, отделяющей притвор от \n\nцеркви. Впечатление простора, даже обширности усиливается еще и тем, что все внут· \n\nренние поверхности (включая и толщу стен в оконных проемах) сплошь покрыты фре· \n\nсковой росписью. \n\nДаже !3 полусумраке, в нынешнем своем состоянии, каушанские фрески сразу же \n\nвпечатляют строгим, чуть суровым колоритом; тут п реобладают беловато-серые, черные, \n\nржаво-красные тона с небольшими охристыми вкраплениями. Их строй напоминает об \n\nизлюбленных цветосочетаниях молдавской одежды (я имею в виду старинные образцы, не испорченные пестрой яркостью турецких влияний) - сочетания отбеленного холста с \n\nкрасной вышивкой, обилием черных тканей и скупым поблескиванием строчек золото· го шитья. \n\nНо стоит ли рассуждать о тонкостях колорита или рисунка, когда поверхность \n\nросписей покрыта мокнущей экземой плесени? Повсюду, куда можно дотянуться, фрески исцарапаны чем-то острым - должно быть, остриями гвоздей. В притворе, где, на мой взгляд, сосредоточено самое ценное (там изображены не евангельские персонажи, а"}
{"text": "люди, как говорится, конкретные - ктиторы, то есть жертвователи на постройку храма) , почти на всех глядящих сквозь два столетия лицах, на удивительных этих портретах здешних людей, тщательно выковыряны глаза. \n\nРоднин нагибается, поднимает отпавший кусок штукатурки с росписью, осторожно протирает пальцем поверхность; в зернисто-белом изломе виден еще один промежуточный пигментированный слой. Возможно, под этими фресками скрыты и более древние - кто знает\". \n\nКир Дмитриевич хмурится, кладет отпавший кусок на выступ стены,- кладет так nережно, словно это единственное тут повреждение и не завтра, так послезавтра появятся реставраторы. \n\nВыходим наружу, огибаем здание со стороны закругленной алтарной абсиды; ищу взглядом доску со знакомой формулой: «Охраняется государством». Но доски нет. Она, \n\nоказывается, была прикреплена у входных ворот к нпружной ограде; вместе с воротами и оградой в одночасье исчезла по мановению районных властей. \n\nЗачем, почему, для какой надобности велено было уничтожить ограду, Кир Дмитриевич сказать не может. Кажется, он и не знал, что она снесена, когда мы собирались в Каушаны."}
{"text": "Возвращаемся мимо дома культуры, универмага, школы - одной из двух здешних \n1L;шл. Дорого бы я дал, чтобы побывать тут невидимкой - посидеть на уроке истории, послушать, как рассказывает учитель о столетиях турецкого ига, о народном сопротивлении. Как выговаривает классный руководитель какому-нибудь пареньку за нерадиность, за грубость. К:ак в учительской обмениваются мнениями о состоянии ребячьих умов, о неуважительности, о каком-то даже, страшно сказать, неверии. К:ак рассуждают об «эстетическом воспитании». Как на очередном совещании районные руководители говорят об отливе молодежи и журят работников народнсго просвещения за неумение воспитывать в ребятах привязанность к родным местам. \nНо вот Каушаны исчезли за увалистыми холмами. Вдалеке слева на одной из округлых вершин - nоросшая травой насыпь. Это, говорит Кир Дмитриевич, земля1юl1 городок-крепость, тут Суворов практиковал своих солдат перед боями, перед решающей победой над турецкими поработителями. \n\nОХРАНЯЕТСЯ ГОСУДАРСТВОМ \n1 93 \n\nНам еще предстоит пересечь Днестр, чтобы взглянуть с левого берега на один из памятников тех времен - Бендерскую крепость с ее глухими высокими стенами, боевыми башнями, с двумя наружными обводами земляных укреплений. А перед глазами стоят Каушаны. \n\n5 \nНесколько цитат: \n\n« ... Среди наиболее интересных построек 1 6- 1 8 вв. - монастырь Рудь, церковь в с. Новые Ка: шаны с замеча1ельными фресками ... » \n\n(БСЭ, второе издание, т. 28, стр. 1 0 1 , статья «Молдавская \nСоветская Социалисгическая Республика») \n\n« ... Это с:динственный образец фрескового письма во всей Молдавии». \n\n(Архитектор Батов, из описания, приложенного к обмерам церкви Успения в Новых Каушанах, 1 945. Хранится в Госстрое, \n\nв упомянутом шкафу) \n\n«.\"Церковь открыта, нет даже замка на двери, иконы и утварь расхищены, и если не принять решительных мер, драгоценный памятник архитектуры будет скоро разрушен». \n(Архитектор Батов, там же)"}
{"text": "« .. . Нужно положить конец такому безразличному отношению к этому замечательному памятнику молдавской старины. Такие произведения архитектуры надо беречь». \n\n(Из описания каушанской церкви, сделанного архитектором Калинковым в 1 946 году. Хранится в том же шкафу. Засвидетельствовано в 1 947 году инвентарным штампом, записью: \n«Рукопись на одиннадцати страницах» - и подписью: «Смирнова Т. Г.») \n\n« ... Такие памятники, как Сорокс1<ая, Бендерская крепости, Успенская церковь в селе \nНовые Каушаны, имеют всесоюзное значение ... В текущем году будут начаты реставрационные работы\".» \n(Из статьи архитектора И. С. Эльтмана «Об архитектур1ю኶1 нас,1едии молдавского народа») \n\n6 \n\nС 1 945 по 1 956 год в Молдавии работало пять экспедиций по обследованию памятников архитектуры. Было обследовано и, как выразился один из работников Госстроя, \n«охвачено фиксацией» более шестисот различных сосружений. Из этого количества лишь двадпать взяли под государственную охрану. \nО том, каково бывает с охраной, ЧИ1атель м ожет судить и без новых примеров Скажу лишь, что список подлежащих охране пам ятников впоследствии сократился до воСС'мнадпати - по п ричине окончательного исчезновения двух охраняемых объектов с ли· ца земли. \nНе причислен к заслуживающим заботы ни один памятник деревянного молдавского зодчества. Между тем есть такие, которые следовало бы сохрэнить (скажем, деревянная перковь восемнадпатого века в селе Городиштя) - хотя бы для сохранения памя1и о временах, когда эта земля была богата лесами. \nВ начале тридпатых годов прошлого века Пушкин писал о дубравах лесистой \nМолдавии. Истребление здешних лесов, когда в течение каких нибудь двадаат11 пяти лет подрядчики-хищники вместе с монастырскими казначеями '1Голи,1и землю,- особая тема, и я не стал бы касаться ее мимоходом, ес,1и б не ощущаJJ глубокую взаимосвязь явлений. Мне кажется, есть нечто сродное между людьми, велящими сбрасывать ядови-\n\n1 ые заводские воды в чистое озеро или реку, и теми, кто велит снести прочь древний памятнш< зодчества. \n\n1 3 \n«Новый мир» № 10"}
{"text": "1 3 \n«Новый мир» № 10 \n\n1 94 \nЛЕОНИД ВОЛЫНСКИЙ \n\nК этой взаимосвязи еще вернусь, а пока - несколько слов о традиuиях молдавской народной архитектуры. \nКто бывал в селах Молдавии, не мог не заметить характерную особенность - тенистые галереи по фасадам жилых домов; они образованы сильным выносом крыши, лежащей на каменных столбиках-колонках. \nВ многовековом опыте тут выработался некий своеобразный ордер; число колонок \n(четыре, шесть, восемь) , их расстановка, форма, пропорции - все это освящено традицией и будто повторяется неизменно. Но вглядитесь - и увидите множество вариаций: контуры капите.኷ей, рисунок резьбы - едва ли не в каждом доме своя подробность. \nТут снова сказывается естественное стремление к разнообразию, какое наблюдаешь"}
{"text": "повсюду. \nТем же природным стремлением рождена еще одна особенность молдавской нароа:­ ной архитектуры - каменные резные навершия дымовых труб. Диву даешься, глядя на крыши где-нибудь в Брочештах, Пергсечине, Бутученах - там возвышаются почернелые, сквозной резьбы сооруженьица, похожие то на уменьшенную до игрушечности крепостную старинную башню с бойницами, то на баwенки-«nинакли» готического собора, то \n.:ще на нечто фантастическое, чему и не подберешь названия. \nРезьба по камню - местная специальность; пластичность молдавского «котельца» способствовала ее развитию Резьбой украшс:ኸы каменные столбы деревенских ворот, ведущих в ухоженные чистые дворшш; столбы обычно завершены каменным резным цветком-«бутоном» или же вазонами, рисунком похожими на вазоны молдавских глад-\n1ютканых ковров. (В Бронештах я в!iдел стdJ1бы с раскрцшенными маскарона;ኹи - слева голубоглазая женская голова; справа ኺ1ужс1<ая. с подфабренными черной краскоi1 пышными каменными усами. НаВЕ\\)НОе, это давние пор rреты хозяина и хозяйки.) \nГраненые каменные ко,1онки с насеч1<ой резьбы, с плоскостными 1<апителями, словно выпиленными из дерев<i (еще одно напоминание о молдавских дубравах) ; кал-1енны1: обрамления-навесы над источниками, колодцаi\\ш (знак особого здешнего почтения к воде) , разноликие арки с фронтонами (входы в погреба) - веками нажитое богатство разумного опыта, фантазии, вкуса зафиксировано, обмерено, описано - и, как известно"}
{"text": ":,.-:те читателю, заключено в канцелярский шкаф. \nБродя по улицам неузнаваемо изменившегося Кишинева, где не был двадцать пять лет, я безусг:ешно иска,1 следы использования этого бога rства. Размах новых проспектов, тею;с1 ый покой внутригородских nарков, зелень с rарых и юных чинар, зацветающие каштаны - все это будит воспоминания о несущем печгть захолустной окраинности городе, где не было ни троллейбусов, ՙ ш телевизионной вышки, ни веющего прохладой \nГидигичского водохранилища, ни шири новых кварталов на холме за тесными улочками старой Рышкановки. \nНо растущие на глазах кварталы эти обидно похожи на многие другие «массивы» с повсеместной одновысотностью домов-коробок, расставленных так, что, попадая сюда, как бы теряешь чувство местонахождения и уже не различаешь, в Кишиневе ли ты, в \nКременчуге, Саратове, Вологде или еще где-нибудь. Вот разве что матер11ал - здешний камень-котелец - напомнит о Молдавии. А вместе с тем и о неиспользованном богатстве народного опыта. \nКогда г.1ялишь на обращенную к палящему солнцу гладко-серую стену нового дома в Кишиневе, непьзя не думать о тенистых галереях с расцвеченными колонками, о прохпадной синеве южных стен деревенских домов. \nЦвет играет в молдавской народной архитектуре действенную ро,1ь. Тут главенствует гамма сине-голубых тонов - она усиливает ощущение прохладной тени, так необходимое потрудившемуся на жаре человеку: А что сказать о затененных окнах? О неброском разнообразии каменной резьбы? Ведь это тоже не последнее дело - свой дом, чем-то чуточку не похожий на соседние, как не похожи между собой люди. \nРазве мастерство косоуцких камнерезов - из поколения в поколение переходящее мастерство - обречено умереть; Разае какая-нибудь характерная подробносп,. какоенибудь частное отличие на манер деревенской капитепи ипи резного навершия rак уж удорожила бы строите.%ство? Ра:>БР не придали бы скупые пластические ,щементы. в сос:динении с геометрически 11рость1ми форм<iми совре\"ኻенной архитект} ры, свое звучаОХРАН ЯЕТСЯ ГОСУДАРСТВОМ \n1 95"}
{"text": "ние здешним зданиям? Разве старинный опыт типизации так уж непригоден опыту сегодняшнему? \nО наследии веков, об исторических памятниках, о народных обычаях у нас теперь стали писать охотно и много. Выступают в газетах и журналах, на съездах и конференциях, по радио и телевидению. Признаться, иные выступления вдруг настораживают. \nПорой вспоминается высмеянное Козьмой Прутковым прекраснодушие поэта Щербины: \n«Красота, красота, красота! - я одно лишь твержу с умиленьем» ... А иной раз с грустью задумываешься о людях, всерьез предлагающих ввести в обиход обращение «сударьсударыня» или хороводы и в этом видящих надежное средство укреПJ;ения нравственности и национального самосознания. \nНет, не бесплодные восторги, не велеречивость, не маскарады - нечто иное необходимо, чтобы нить исторической памяти не петляла, не обрывалась. \n\n7 \n\nА ведет эта нить далеко, и вот уже забираешься во времена. когда на землях между Днес1 ром и Прутом жили ;шмвры и скифы, когда сюда пришли легионы импер атора Траяна, когда упоминаемые Нестором славянские племена - лутичи и тиверцы - строили тут свои города и заложили крепость Белгород, названную так потому, что сложена была она из белого камня. \nВсе это - и многое другое, полузабытое - вспоминаешь в просторной, тихой, окнами в сад, коынате ученого секретаря историко-краеведческого музея Молдавии Георгия \nПавловича Сергеева. \nНаверное, на свете было бы куда скучнее без таких вот боле.Льщиков своего дела"}
{"text": "v. таких чудацки-занятных комнат, где на посторонний взгляд все будто смешалось в беспорядке: легионерский шлем со следами ударов боевой палицы, греческие солдатские поножи времен Александра Македонского, застежки-фибулы, прикрытые стеклянными колпаками птичьи чучела, какие-то черепки, обломки амфор, глиняные фигурки;- а поговорите с хозяином, и все обретет свое место, свой смыелГеоргий Павлович называет междуречье Днестра и Прута археологической кладовой всемирной ценности; эта область никогда не подверrалась оледенению; тут был оазис прадавнего времени с массой животных. Гряды скал с пещерами и гротами - п одходящее жилье д.(!я населения времен палеолита. Позднее - рай для первых земледельцев, для кочевников эпохи бронзы. Короче, эта земля хранит в обилии вещественные следы человеческой жизни начиная с древнейших времен. \nАрхеологи не раз переживали здесь счастье находок; скажем, таких кладов, как открытый близ села Ланешты клад древнегреческих доспехов, не было пока на европейском континенте. \nКогда на открывающиеся в той или иной стране археологические выставки прибывают молдавские коллекции, они вызывают сенсацию; вот и теперь немалая часть экспонатов кишиневского музея отправлена для обозрения во Францию, Бельгию, Голландию. Георгий Павлович упоминает об этом с понятным удовлетворением; но тут же с нескрываемой горечью говорит о разрушенной, замусоренной, загубленной палеолитической стоянке Выхватинцы на Днестре, вблизи Рыбницы. \nМолдавия усилиями своих тружеников превращается в цветущий сад, это верно."}
{"text": "Молдавия усилиями своих тружеников превращается в цветущий сад, это верно. \nПовсюду видишь ухоженные ряды молодых фруктовых деревьев, виноградники зеленеют на южных склонах холмов. Но значит ли это, что плантажны<: плуги (они пашут в глубину на девяносто сантиметров) должны заодно выворачивать. кромсать, калечить археологическую начинку этой земли? Надо ли иепремtнно распахивать вместе с естественными холмами могильные курганы? (Вблизи Оргеева в одном из таких курганов наткнулись на половецкое погребение - подвески, браслеты, височные кольца; стали ковырять, пробовать на зуб ... Георгий Павлович показывает одно из колец, бессмысленно поврежденное.) \nКогда узнаешь, что пещерное жилье времен верхнего палеолита взорвано, использовано в качестве карьера д,1 я добычኼ; камня-котелኽоца, думаешь не только о том. что такая пещера где-нибудь во Франции оберегалась бы как научная святыня (и вместе с"}
{"text": "те\"1 как ис1 очнн1< постоянного дохода от туристич<сских посещений) . Д) маешь и о н<снз-\n\n13* \n\n1 96 \nЛЕОНИJJ ВОЛЫНСКИЙ"}
{"text": "бежном ущербе, какой наносит подобное небрежение окружающим людям, их нргвствен­\n!-!ОЙ структуре, их отношению к действительности. \nГрубый утилитаризм ни к чему доброму привести не может; не.1ьзя безнаказанно переселять идеи в желудок. Тракторист, «выпахавший» клад с монетами Александра и \nФилиппа Македонских и принявшийся рубить метровые з9лотые гривны, чтобы удобнее торговать (пишу об одном из действительных случаев) , не кажется мне более ответственным (или безответственным) , чем высокопоставленное лицо, занятое сиюминутными делами и на этом основании отмахивающееся от назойливых ኙ1узейщиков-археологов с их черепками, шлемами, светильниками Артемиды Эфесской и тому подобной трухой. \n(Георгий Павлович с грустной улыбкой рассказывал, как безуспешно клянчил в Министерстве культуры машину для неотложных выездов на ኙ1еста находок, как письменно жаловался прокурору республики на :ኛроисходяще<> и как в конце концов получил решительный нагоняii с подтекстом : не путайся, братец, под ногами ... ) \nИ все же путаются, не отстают. Вот, скажем, Георгий Дмитриевич Ремеико, здешний журналист, писал, писал о печальном положении дел с охраной памятников - и \n«дописался»: рекомендовали секретарем добровольного общества. \nУчредительная конференция была в декабре; избрали, как принято, председателя с именем, академика. Теперь конец апреля. И вот Георгий Дмитриевич сидит у меня в гостиничном номере, рассказывает. \nА рассказать есть о чем. До сих пор общество существует лишь на бумаге. Просили дать пя1ь тысяч взаймы, на первоначальное обзаведение,- не дали. В Литве, говорят, правительство ссуди,10 на эти цели пятнадцать тысяч, здесь - ни гроша. Не на что издать устав. Рассчитывали до конца учебного года привлечь хоть немного школьников на местах,- нет тридцати рублей, чтобы размножить положение о юношеских секциях. \nЗначок общества хотели выпусти1 ь для распространения, требуется шестьдесят килограммов меди, в Госплане республики сказали: «Подайте заявку, в будущем году рассмотрим»."}
{"text": "О зарплате и говорить не приходится,- в командировки и то приходится пока на свой кошт езди1ь. Вот и сегодня Георгий Дмитриевич собирается в Каларашскиii район - что поделаешь, надо выезжать на места, проводить районные учредительные конференции, иначе не сдвинешь дело с мертвой точки ... \nЕсли бы такое рассказывалось с чужих слов, пожалуй, не поверил бы. Но секретарь общества самолично сидит передо мной, и вид его не оставляет сомнений, что вот уже скоро полгода он работает, не получая зарплаты, и не дают шестидесяти рубле኿'\"!"}
{"text": "на машинистку-счетовода, и хорошо еще, что помещения пока не дали, а то и вовсе \n1шнфуз получился бы. \nВспоминаю Грузию, где добровольное общество существует вот уже шесть лет. \nНедавно мне прислали из Тбилиси очередной выпуск ежегодника общества «Друг наi\\Iятника» - хорошо издан11ый, с цветными и черно-белыми иллюстрациями, со статьями серьезными и разнообразными: о памятниках зодчества и археологии, о практике научноii охраны и восстановления, о состоянии дел за рубежом, о собственных достижениях и недостатках. Из помещенной в сборнике хроники узнаешь, что за прошедшиi'1 год общество смогло выделить из своих средств на дело охраны и реставрации сто тысяч рублей - в дополнение к отпущенным по бюджету республики. Сумма в ኙ1асштабах \nГрузии не та1< уж и велнка; IIO гла1шое тут измеряется не рублем. \nУстав грузинского общества начинается словами: «Все находящиеся на территории Грузи11ской ССР памятники культуры, имеющие научное, историческое 11л11 художествешюе значение, являются неприкосновенным народным достоянием и состоят 11од охоаной государства». Наверное, осознанной действенностью этих слов, их соответствис:м действительности и определяется все. \n\n8 \n\nВ 1 961 году литовским «друзьям памятников» доста,1ось: с высокой трибуны прозвучали слова о руководителях, которые взялись за восстанов,1ение из руин дворuов и замков феодалов. Люди, пожелавшие восстановить знаменитый заኚ·1ок Тракай в Литве, были прямо названы растратчиками народных ср_еgств. \n\nОХРАНЯ ЕТСЯ ГОСУДАРСТВОМ \n1 97"}
{"text": "И посколь!(у тут же было осуждено и даже осмеяно увлечение реставраuией «многих ненужных объектов старины» еще и в Подмосковье (где, к сожа,1ению, и пu сей день большинство uеннейших усадебных ансамблей находится в запустении), речь обрела явно расширительный смысл. \nДо чего трудно творить с помощью слов и как легко разрушать! И как ретиво подхватывается порой брошенное сверху слово! На Украине сумма годичных ассигнований на охрану и восстановление памятников культvры была после упсмянутого выступления тотчас «срезана» с четырехсот тысяч до восьмидесят;,. От лиu подчиненных требовали немедля сократить число f!аходящихся под охраной памятников, причем речь шла не о значении, а именно о числе. \nПомню рассказ одной из сотрудниu республиканских научно-реставраuиопных мастерских, как «сокращали» Львов. Там на Рынке - на древней uентральной площади - стоят плечом к плечу пятнадuатый, шестнадuатый, семнадuатый века, один из немногих сохранившихся в стране городских старинных ансамблей, сорок четыре древних здания, каждое из которых - произведение зодческого искусства, живая страничка истории. \nХитроумные девушки из реставраuионных мастерских нашли выход - объединили все дома на Рынке под одним номером; так они и числятся по сегодняшний день в офиuиально.\"1 с_1шске охраняемых памятников архитектуры - под № 326. Так и была сокращена итоговая uифра по Львову на сорок три «единиuы», и никто свыше этого не заметил - или не пожелал заметить; дело ведь было вовсе не в сути, а в uифре ... \nНо в иных случаях, когда хитроумием невозможно было обойти твердость начальства, приходилось действительно сокращать, пока не достигли намеченной загодя «контрольной uифры» - 35 проuентов."}
{"text": "Не стану приводить перечень исключенных объектов; что было, то сплыло, и если я, скажем, назову uерковь семнадuатого века в Русском Поле (Тячевский район Закарпатской области) или похожую на плывущий корабль uерковь Анны в селе Л ишня (один из немногих памятников деревянного зодчества восемнадuатого века на Киевщине) , от этого ничего не изменится - ни для читателя, ни для погибших сооружений. Будем говорить о том, что покуда живо. Что уuелело в списках и числится ныне под oxpaнoii го су да рства."}
{"text": "9 \n\nНеподалеку от площади Рынок во Львове стоит «каплиuа Боимов» - фамильная усыпальниuа-капелла знатной купеческой семьи. В недавно вышедшей книге Г. Островского «Львов» (издательство «Искусство». Л.-М. 1 965) сказано об этом сооружении так· \n«Каплица Боимов - произведение необыкновенное, не имеющее себе подобных во львовской архитектуре. Весь фасад сверху донизу сплошь nокрыт скульптурами. рельефами, декоративной резьбой. Здесь статуи апостолов, медальоны с пророками, евангельские сцены, барельефы, горельефы и круглые фигуры. мас1<ароны, картуши -- настоящий калейдоскоп декоративных мотивов. В них нетрудно найти отголоски влияний и_ форм готики, итальянского В озрождения, нидерландского и немеuкого искусства, наконеu местных художественных традиций. высокого искусства украинских и польских скульпторов и мастеров декоративной резьбы». \nЦитирую не за отсутствием собственных с,1ов или 'v!ыслей; hебольшая, как бы задымленная дыханием веков капл;uа, ՘ купорссной прозеленью двухъярусного купола, с живой игрой светотени на почернелых рельефах стен, с большеглазыми, круглuгол<:Jвыми, чуть неуклюжими мужичкr1 ми-ьпостолами, вросла в память так же нерушимо, как врастали в гущу города средневековые здания. Цита1у я привел, чтобы показать, как не согласованы бывают иной раз движения правай и левой руки. \nКннга Г. Островского вышла в отлично издаваемой, успевшей завоевать популярность серии книг-путеводителей по наиболее примечательным памятниками зодчества городам страны. Каково же должно быть заинтересованному читателю, купившему по пути во Львов эту книгу и пришедшему с ней в руках на место, к необыкновенной каплиuе Боимов, не имеющей себе подобных во львовской архитектуре? Что должен ду­\n!'1ать он, увидев заколоченные изнутри некрашеной фанерой окна с решетками и везде-\n\n1 98 \nЛЕОНИД ВОЛЫНСКИЙ"}
{"text": "1 98 \nЛЕОНИД ВОЛЫНСКИЙ \n\nсущий амбарный замок на дверях? Ведь в книге сказано еще, что внутренность капеллы, ее интерьер, по своим художественным достоинствам куда uеннее фасада, что скульптура интерьера - «одно из высших достижений Пфистера и всей львовской пластики эпохи Возрождения» ... \nДолжен сказать, мне повезло: я располагал некоторыми полномочиями и вдобавок заведующая расположенного рядом .: каплицей магазина «Малятко» оказалссь на месте. Сезам открылся, и я получил возможность увидеть ту часть высших достижений \nПфистера и всей львовской пластики эпохи Возрожден:-1я, какая не была в данный момент скрыта от посторонних взглядов складскими сте.1лажами, ящиками, тюками, стопками полушерстяных одеялец и прочим скарбом промтоварного магазина «Малятко», что в переводе на русский значит «Малыш». \nСвет яркого дня проникал сквозь выбитые окна подкупольной башенки-барабана; в дождливые дни тем же путем проникает и влага, о чем свидетельствуют следы на бесчисленных скуJ1ьптурах купольного свода, глядящих как бы удивленно из своих углублений-кессонов на происходящее. На случай вечерней надобности магазин устроил тут свое подсобное освещение, а также антиворовскую сигнализацию; у входа изнутри прико.1очена к стене громоздкая распределительная коробка, от нее тянутся куда следует разноцветные провода. \nЧто современные торговые работники в отличие от похороненных здесь купцов нисколько не богобоязненны - не беда, скорее напротив. Но какова мера общности атеизма с невежеством, с неверием в какую бы то ни было ценность культуры, с бездумным прt•зрением ко всяким «художествам»? \nВпрочем, что говорить о купцах сегодняшних - им сдали «необыкновенное произведение» под склад (или, как говорится, подсобку) , они соответственно и пользуются. \nАрендную плату вносят исправно. Попросят уйти, освободить помещение - освободят, а что дальше - не их забота. Об этом позаботится начальник областного отдела по делам строительства и архитектуры Андрей Михайлович Шуляр. \n\n10"}
{"text": "10 \n\nНа Украине в отличие от Молдавии функции охраны памятников культуры оста· лнсь за Госс гроем. В центральном аппарате этим делом (имею в виду повседневное ру· ководство и контроль) занимаются два человека (я не оговорился - именно два на всю республику) . На местах соответствующие обязанноt:ти возложены на областные отделы. \nПоговорите в Госстрое УССР о практическом положении на местах, и вам непременно назовут Шуляра. В самом деле, этот образованный, энергичный архитектор выгодно отличается хотя бы тем, что относится к памятникам зодчества с живым интересом и занимается ими не по одной лишь обязаннос ги, ложащейся дополнительныኜ1 гру· зом поверх других неотложных дел и задач. \nВ Госстрое республики я испытывал некоторую неловкость, сидя в кабинете начальника одного из отделов; на стене висела карта-ехема, от Карпат до Черного моря темнеющая значками: старые и новые города, заводы, фабрики, электростанции, рудники, огромный фронт строительства. В кабинет то и дело заглядывали работники отдела, звонил телефон, вызывали на срочное совещание. Начальник говорил со мной подчерк· нуто терпеливо; и гсе же неловкость ви1 ала вокруr, и я не мог отделаться от ощущения, что отнимаю у начальника драгоценное время. \nНичего похожего я не испытывал в кабинете Андреи Михайловича Шуляра, хоть \n\nи здесь все устав.኉ено и увешано картами-схемами, перспективами и макетами новых жилых комплексов, санаториев, промышленных предприя rий, а хозяин, говори со мной, то и дело поглядывал на часы. \nО том, что Андрею Михайловичу приходится нелегко, что стычки с областным начальством нередки, что за ним укрепилась - пусть кгк бы полушутливо - репутаuия едва ли не защитника uерковников (или по меньшей мере uерквей ) , об этом я знал уже со стороны. Па и сам Шуляр не скрывал этого, говоря о трениях и трудностях хоть и с улыбкои, но вполне серьезно. \n\nОХРАНЯЕТСЯ ГОСУДАРСТВОМ \n1 99"}
{"text": "ОХРАНЯЕТСЯ ГОСУДАРСТВОМ \n1 99 \n\nКому охота вступать в постоянные стычки, «зарабатывать» выговоры? Недавно молодежь села Стоянов Львовской области обратилась с просьбой отдать бездействующую церковь под сельский музей; даже Андрей Михайлович не взялся поддержать просьбу где следует. \nВ дельной статье М. Ю. Брайчевского «Сохранить памятники истории» (журна ՗ \n«История СССР», No 2, 1966) справедливо говорится о небесспорности для многих самого тезиса о необходимости со\"<ранl!ть, охранять. Конечно, теперь вряд ли кто-либо решится выступить открыто против охраны памятников культуры. Но скрытая, подспудная полемика - то под флагом бережливости, то под соусом атеистическим - ведется. продолжается, и последствия забытой речи сказываются на деле. \nМ. Брайчевский напоминает в своей статье об изданном в октябре 1 9 1 8 года дек· рете Совета Народных Комиссаров «0 регистрации, взятии на учет и охранении па· мятников искусства и старины, находящихся во владении частных лиц, обществ \nJ' учреждений». В статье приведены сведения: с 1 9 1 8 по 1 923 год (то есть во времена, хозяйственно очень трудныЕ:) в России было взято под государственную охрану"}
{"text": "2350 древних церквей и м онастырей и 520 помещичьих усадеб, г:редставляющих худо· жественную или историческую ценность. \nКазалось бы, излишне толковать сегодняшнему читателю о соuиально-исторнческих причинах, в силу которых зодческий гений народов на протяжении многих веков нахо· дил материальное воплощение лишь в строительстве храмов и сооружении замков1 дворцов. Но, быть может, в таком разъяснении нуждаЕ'тኝя кое-кто. \nО том свидете.%ствуют автографы на стЕ:нах бутученской церкви, выколотые глаза ктиторов в Каушанах, проволочные сетки на окнах костела Бернардющев во Львове. \nОб ЭТО\"v! сооружении начала семнадцатого столетия ( оно бьшо построено за город• скими стенами, а теперь оказалось в самом центре) упомянутая книга-путеводитеш \nГ. Островского говорит как об открывающем новую эпоху в архитектурной истории \nЛьвова. И правда, от черно-седого с песчаниковой желтинкой фасада, где уравновешенность Возрождения так выразительно встречается с беспокойным духом эпохи барокко, не оторвешь глаз. Взгляд скользит кверху по туго свитым изгибам волют, по волнистым уступам высокого фронтона с мощными рельефами и статуями - к необыкновенно изящным очертаниям купола с видными издалека башенными часами. Но, вернувшись от неба к земле, взгляд вновь упирается в ржавые проволочные сетки. \n- Бьют окна,- кратко пояснил т. Березко, областной инспектор по охране памя гников.ኞ Камнями. Мальчишки, хулиганье ... \nКак ни стараюсь, не могу вспомнить случая, когда самые шкодливые хулиганы швыряли бы камни в окна действующего музея, театра, выставочного зала. Но за всю жизнь, кажется, не видел столько выбитых окон - стрельчатых, полукруглых, широких, узких,- сколько пришлось повидать теперь в МоJiдавии, на Львовщине, на Черниговщине."}
{"text": "Боюсь, что вывод о заразительности примера может показаться стандартной мораJiистикоИ. Но, как ни верти, трудно было бы убедить паренька с рогаткой, что заколоченное наглухо (или, напротив, настежь распахнутое) , намертво заброшенное строение есть пю.1ятник культуры, который надо беречь. Охранная доска 11а таком \n::ооружении лишь укрепит паренька в смутном сознании: не верь глазам :воим ..."}
{"text": "1 1 \n\nКроме издавна принадлежавших костелу Бернардинцев резных скульптур (они уходят ярусами под высокие своды ) , тут полно статуй из других мест, из других костелов, церквей и соборов. Пришельцы стоят, прислоненные к стенам, к четырехгранным стоJ;бам-колоннам, Jiежат в золоченых своих одежда\"< на каменном I1олу, запрокинув бледнокожие лица с воспаленными веками и чуть приоткрытыми в улыбке или \n\nс Г!Jадании бескровно-розовыми губами. \nДеревянная раскрашенная скульптура эпохи барокко всегда поражала меня умением ее мастеров удержаться на тончайшей грани между искусством и банальностью. Блеск позоJiоты, сочетание «натуральной» раскрашенности с условной изыскан-\n\n200 \nЛЕОНИД ВОЛЫНСКИЙ"}
{"text": "ностью поз и жестов, чрезмерный как будто интерес к подробностям - до волоска, до ногтя на пальце,- словом, все, что, казалось бы, противопоказано искусству (а искусству скульптуры в особенности) - тут дает неожиданный результат; дает волнующее, острое чувство движения по кромке, по самому пограничному краю. \nКатолическая церковь хорошо знала свою аудиторию; но ее художники зналн кое-что и сверх того. Если онч и снижались, то лишь с тем, чтобы протянуть руку - и приподнять. \nНе стану, однако, задерживаться на описаниях; тысячи слов, как известно, не заменят одной картины. Глядя на свезенные отовсюду статуи, я подумал, что «Бернардины» (так называют костел во Львове) могли бы стать единственным в своем роде музеем (или, если угодно, выставкой) монументальной скульптуры барокко, где зритель сам нашел бы ответ на свои вопросы и унес бы собственные впечатления. \n- Верно, мы об этом думали,- сказал Андрей Михайлович, когда я поделился с ним нехитрой мыслью. Согласился он и с тем, что каплица Боимов тоже достойна открытого обозревая, как и м ногие другие здешние памятники. Но пока удалось добиться разрешения лишь на устройство музея атеизма в Доминиканском костеле. \nКостел этот, названный в книге-путеводителе самым грандиозным сооружением львовской архитектуры, построен в восемнадцатом веке по проекту военного инженера и архитектора, коменданта Каменец-Подольской крепости Яна де Витта. Ero купоJJ напоминает очертаниями купол римского собора святого Петра, а мощные пучки ко.1онн и напряженный изгиб фронтонов фасада приводят на память другие, не ыенее знаменитые произведения южноевропейского барокко. \nВнутри, однако, господствует нарядное рококо. Под гигантским элJJипсоы купольного белого свода блестят золотом восемнадцать декоративных скульптур. Сонмы других статуй будто соревнуются в прихотливом разнообразии поз и ракурсов. Высоченный резной алтарь поражает роскошью клубящихся форм. От сияния позолоты как бы светится воздух. Благочестием и не пахнет."}
{"text": "В эту моцартовскую праздничность траурной нотой вкраплены стоящие в боковых капеллах надгробия - шесть смертельно-белых алебастровых воинов (перенесены сюда из древнего готического костела, на месте которого построен Доминиканский) и несколько более поздних скульптур, одна из которых ( надгробие Дунин-Борковской) изваяна \nТорвальдсеном. \nНа протяжении долгой своей истории Доминиканский костел дважды горел, трижды его реставрировали (последний раз в 1 956- 1 958 годах) . После печально памятной тирады о растратчиках народных средств тут быJJ устроен склад сахара. \nСклад существовал до позапрошлого года, последствия теперь должна устранить новая реставрация. Дело движется покуда ни шатко, нн валко: под сводом стоят леса, рабочих что-то не видно. Но зато видны и слышны другие труженики - в обширных подвалах находится база Плодоовощторга, оттуда с натужным гиканьем выкатывают на поверхность бочки с саленьями, вытас1<ивают какие-то корзины и ящики, грузят в подъезжающие к боковому фасаду грузовики."}
{"text": "12 \n\nУвндев такое, не знаешь, 1<ем возмущаться, кого обвинять; Aнnpei'i Михаiiлович \nШуляр, я убедился, был бы рад «изп-rать торгующих из храма»; 110 где взять TOГila тот минимум денег, без которого все вообще полетит в тартарары? \nПора внести ясность: то немногое, что могут сделать во Львове ( или других местах) пля хоть какого-нибудь поддержания памятников зодчества, делается за счет так называемых «спецсредств», то есть, говоря проще, за счет получаемой от нанимателей арендной платы. Из областного бюджета па эти цели не отпускается ни гроша. \nА из республиканского даются такие крохи, о которых не стоило бы и говорить. \nНа все находящиеся под охраной памятники зодчества Украины (числом 864) отпушеио на 1 966 год из республиканского бюджета 1 90 тысяч рублей. А roдoвoi'r план восстановительных и консерваllионных работ по одной лишь Львовской облает!! 11ревышает 1 00 тысяч (действительная потребность значительно выше)_. \n\nОХРАНЯЕТСЯ ГОСУДАРСТВОМ \n201 \n\nМ. Брайчевский в своеi'1 статье справедливо r·оворит о необходимости использоnать помещения памятников зодчества под музейные экспозиции, выставки и т. п. Однако заканчивается рассуждение настораживающим абзацем : \n«Памятники культуры при правильном подходе не только не потребуют от государства каких-либо специальных затрат, но, напротив того, могут быть источником определенных доходов». \nВ самом деле, литовские «растратчики» не поддались натиску, восстанови,1и замок \nTpaкai'r, и теперь, говорят, доходы от туризма с лихвой окупили затраченное. Наверное, и во Львове многочисленные туристы (в прошлом году здесь побывало двести пятьдесят тысяч, в этом ожидается до полумиллиона гостей) охотно платили бы по гривеннику за возможность воi'rти в каплицу Боимов, посмотреть выставку монументальной скульптуры в «Бернардинах» и т. д. и т. п. При всем том нельзя рассматривать вопрос лишь с точки зрения утилитарно-коммерческой (или, по-нашему, хозрасчетной) . Народное просвещение требует иного взгляда на вещи, действительный доход тут не измеришь"}
{"text": "рублями. \nВзяв на себя охрану памятников культуры, государство тем самым берет и определенные материальные обязательства - такова логика. Успокоительно-извиняющиеся заверения о возможности вести дело без каких-либо специальных затрат лишь затуманивают вопрос. \nНо беда в том, что далеко не все склонны рассматривать дело охраны памятников культуры как часть народного просвещения. Напротив, докучливая возня с церквами. костелами, соборами представляется кое-кому занятием едва ли не вредным. И если уж нельзя избавиться раз и навсегда от этих «пережитков», то спокойнее, пожалуй, держать их на замке. \nРядом с площадыо Рынок во Львове стоит один из памятников такого рода -\nАрмянскиi'1 собор. К наружной стене привинчена литая охранная доска: «Костел XIV века» \nУже одна эта надпись - ൴видетель канцелярского равнодушия; что скажет она неосведомленному прохожему о сооружении, которое вовсе не костел, а собор, к тому же имеющий многовековую историю? А вець история стоит внимания - перед нами е.J.инственный памятник армянской архитектуры на украинских зеi11лях, где многие тысячи «харибов»-изгнанников находили убежище от преследований завоевателей. \n\nОчень хотелось попасть в уютный, веющий неожиданным дыханием Востока соборный дворик с тенистой каменной аркадой, с могильными плитами древнего кладбища,- но на решетке-ограде со стороны Армянской улицы висел вездесущий замок. \n\nВнутрь собора я все же попал; мне давно говорили, что нельзя не побывать там. \nИ верно - я получил редкую возможность заглянуть в холодную, полусырую сокровищ­\n҉;ицу, где собраны произведения украинского искусства за пять столетий - с четырнадцатого по восемнадцатое. \n\nСкажем точнее: в Армянском соборе заточена первоклассная, единственная в своем роде коллекция иконной живописи, декоративной резьбы и скульптуры - десять тысяч экспонатов, густо заполн11вших стоящие в главном нефе и на хорах стеллажи."}
{"text": "Д11рсктор Львовского музея украинского искусства т . Якущенко без тени надежды говорил о воэмож11остн выставить хотя бы часть прозябающей коллекции для обозрения,- на это нет ни средств, ни помещения, ни санкции свыше. Подобная выставка рассматривалась бы тут едва ли не как открытая ре,шгиозная пропаганда. \nСлов нет, иконы есть иконы, даже если они написаны такими своеобычными художниками, как Иван Рудкович или Иов К.ондзелевич. Но как быть в таком случае с Андреем Рублевым, с Феофаном Греком, с Дионисием, с многовековой историей живописи, с Рафаэлевыми мадоннами? \nС мешно, казалось бы, говорить об этом всерьез - а приходится. Недомолвками \n\nтут 11е обойдешься. \nАтеистическая пропаг2нда, как и любая другая, не может быть основана на недооерии к разуму. На деревенском кладбище в Бутученах я видел полдесятка старинных придорожных крестов; выразительные. как толькr; могут быть выразительны так называемые примитивы. наивные творения безвестных резчиков свезены были со всей ближ­\n:-1\\\"й оr<руги (спасибо, что не уничтожены) . Теперь вдоль тамошних дорог стоят бетонные \n\n202 \nЛЕОНИД ВОЛЫНСКИЙ"}
{"text": "202 \nЛЕОНИД ВОЛЫНСКИЙ \n\nолени, медведи с медвежатами из разряда массовой продукции Художественного фонда . \nНе знаю, возросло ли о т этой замены число неверующих. \nКогда в селе Тухолька Львовской области бабы поколотили председателя сельсовета за то, что изрубил и сжег «начинку» бездействующей церкви - алтарную резьбу, живопись,- тут, наверное, сказалась не одна лишь оскорбленная религиозность. Тут были оскорблены и другие чувства. Естественные чувства уважения к труду и умению, к человеческой памяти. \nЧем склад сахара или квашеной капусты, пусть уж лучше музей атеизма с непременным «маятником Фуко» и поучительными витринами-стендами; но сражение за человеческие души трудно выиграть на таком узком плацдарме. Мне кажется, атеистическая пропаганда как обособленная, ведомственная, что ли, отрасJ:ь деятельности вообще лишена смысла. \nКак-то мы с главным архитектором Л ьвовских научно-реставрационных мастерских \nИваном Романовичем Могитичем отправились поглядеть на деревянную церковь восемнадцатого столетия, привезенную когда-то из села Кривки и поставленную н а северовосточной окраине города, на краю лесопарка, в качестве образца «бойкивского» стиля. \nТеперь в лесопарке намерены ( есш1 отпустят средства ) устроить «ск;снсею> - музей на открытом воздухе с образцам•൵ народного зодчества Львовщины - хатами, церкваыи, мt>льницами, клунями, заезжим двором, с предметами бඬ;,та, прикладного искусства - словом, такой, какие существуют у нас в Прибалтике, на Кижах ( а существовал одно времи и в селе Ко.10менском, пока Н<' заглох от небрежения ) . \nДеревянная церковь и з Кривки, серебрящаяся на старости чешуйчатым тесом. внятно говорит об истоках стиля : ее стройный, уступчатый очерк тотчас напоминает"}
{"text": "характерную стройность «смереюI» - карпатской ели. \nВ отличие от северно-русских деревянных церквей с подвесными дощатыми потолками («небо») на Украине оставляли внутреннее пространство открытым (тут, наверное, сказались климатические различия ) . Смелость конструкции, таким образом, предстает наглядно. Еще одна особенность - ж ивопись; тут писали прямо по внутренней обшивкt>, по доскам, и здешние старые росписи, прозрачно-смуглые, с просвечивающими прожилками древесной структуры, необыкновенно красивы (и, замечу в скобках, малоизвестны). \nНе знаю, была ли расписана Кривчицкая церковь; при переносе сменили внутреннюю обшивку, и хотя это было давно, внутри сохранилась восковая желтизна и запах смолистой стружки, всегда казав•дийся мне самым приятным из всех земных запахов. \nПока мы с Иваном Романовичем поднимались на звонницу, внутрь вошли любопытства р ади трое парней спортивного вида. Задрав головы, они поглядели вверх, походили молча вдоль стен, заглянули в алтарную часть. З атем один деловито сплюнул и проговорил: \n- Вот стадион тут построим - мировая раздевалочка будет, верно? \nПока, за отсутствием стадиона, ребята гоняли мяч на вытоптанной лужаi'1ке неподалеку. Ворота у них были обозначены сброшенными н аземь пиджаками. \n\n13 \n\nТут я вспомнил другие ворота - из могильных каменных плит на краю старого \nЛ укьяновского кладбища в Киеве, где спортивного вида парни с мотоциклетного завода вот так же гоняли мяч под хрипловатые судейские свистки. \nЗа кладбищем загибался дугой длинный овраг, по-украински - яр, обрывистая рассечина, глубокий шрам на теJ!е земли, из тех, что сами по себе не сглаживаются,"}
{"text": "не заживают. Теперь его «замывали» - :;акачивали пульпой, смесью воды с песком из \nДнепра; здесь было предназначено вырасти новому жилому массиву. \nСентябри в Киеве стоЯ1 иной раз такие, когда, кажется, не может стрястись ничего дурного. Такой день и синел над золотом кленов и тополеi'I, над бледно-желтой изломистой крутизной оврага, где внизу недвижно зеленела мутноватая вода. \nЗамыть столь глубокую ра-:сел!'ну - дело нескорое; \nЕ длинном озере, видно, успела завестись рыба, а где рыба - та\\1 и рыбаки. Они терпеливо сидели с удочками внизу на глинистых выступах. А н аверху, на кроыке, стояли другие; с первого взгляда \n\nОХРАНЯЕТСЯ ГОСУДАРСТВОМ \n203 \n\n൶южно было подумать, что пришли они посмотрегь, клюет ли. Постоят, поглядят мопча. уйдут, подойдут новые. Но время от времени вдруг слышалось проглоченноt: рыдание, какую-нибудь женщину в черном платке уводили под руки, и снова делалось тихо до следующего вскрика. \nГоленастая девочка в коротком платьице, лет одиннадцата - двенадцати с виду, появилась тут, когда я собрался уже уходить. Какие-то были у нее свои дела, свои \n\"IЫсли: может быть, она радовалась, что рано кончился школьный день и можно без особых забот попрыгать на одной ноге, поджав другую и время от времени оглядываясь, бежит ли вслед кудлатая собачонка. \n- Альма, Альма! - позвала она, когда та замешкалась у какого-то кустика. \n- Послушай,- спросил я,- ты не знаешь, о чем здесь люди плачут? \nДевочка поглядела на меня недоуменно, затем на стоящих у кромки оврага, пожала плечами. \n- Не знаю. Постреляли тут кого-то в войну ... \nЗакинув пшеничные косицы за спину, она поскакала дальше, собачонка за ней. \nСо стороны \nСырца донесся дискантовый свисток, пыхтенье, перестук вагонных колес. Там, за желтеющей под солнцем листвой, за последним отрогом Бабьего яра, на детской железной дороге учили пионеров нести путевую и станционную службу, водить поезда. \n\n14"}
{"text": "14 \n\nМожет быть, все и начинается с заброшенного, оскверненного кладбища, с позабытой могилы? \nВ Чернигове архитектор А. А. Карнобед показал мне копию посланного ;з одну из московских газет письма под выразительным заголовком «Кощунство». Там речь идет \n\nо проекте новой улицы в р айоне урочища Рашевuщна, трасса которой намечена, как сказано в письме, «ПО братским могилам советских граждан, замученных и расстрелянных в 1 941-1943 rr. фашистами, хотя этого легко можно было бы избежать, сместив трассу улицы-дороги с глубоких, заросших ценными деревьям и оврагов и братских \nМОГИЛ». \nПисьмо это было не первой попыткой исправить ошибку. В статье «Зодчий и природа» (газета «Радянська Украiна», 23 ноября 1 965 года) говоридось уже о необходимости скорректировать проект Ново-Громадской улицы (в переводе на русский это значит \nНово-Гражданская ) . Требование было выдвинуто и поддержано на собрании архитекторов Чернигова. О результате свидетельствуют заключительные слова письма: «Странно, но факт - кощунство над ла;щшафтом и братскими могилами в урочище Рашевщина продолжается. Доколе?» \nАндрей Антонович Карнобед, тридцатисемилетний архитектор, человек с доброй улыбкой и прозрачно светлыми глазами, во взгляде которых странно соединились доверчивость с настороженностью, показался мне фигурой чрезвычайно характерной и любопытной. Поговорив с ним раз-другой, проведя вечер в его тесно(! комнатенке, сплошь \n\nи беспорядочно заваленной книгами, фотографиями, набросками, свертками чертежей и прсч., я подумал, что не зря-таки в его фамилии сошлись кара с бедсй; блатполучной жизни ему, наверное, не видать. Во всяком случае пока он еще ее не видел. \n- Ах, Карнобед, как же, как же ... - слыша.1 я не раз впоследствии и в Чернигове"}
{"text": "11 в Киеве,- да, конечно, знающий, образованный архитектор, ничего не скажешь, но ... \nПонимаете ли. хлебоҊ1 его не корми, дай только покритиковать ... \nПожалуй, зряшным дело!\\1 было бы искать человека, искренне обрадованного критикой в свой адрес. Но какая картина откроется перед исследоватеJiем-художнико:v или социологом, когда он обратит взгляд за кулисы скрытой борьбы с критчкующими! \nДолгий опыт выработал тут сво;о стратегию и тактику, свои испытанные приемы, ей-богу же, достойные изучения. \n\nПриемы, примененные против А. А. Карнобеда, поначалу не выходили за рамки стандарта. Раз-другой бросить тень на собраниях, предложить уйти с работы «по собственному желанию» - все это должно звучать, как гуманное предостережение. Ну, \n\n204 \nЛЕОI-JИД ВОЛЫНСКИЙ"}
{"text": "204 \nЛЕОI-JИД ВОЛЫНСКИЙ \n\n1;1 что. если человек продолжает свое: пишет письма, публикует в газетах статьи - словом, путается под ногами? \nВот новинка - «черниговский вариант>» А. А. Карнобед спроектировал студенческое общежитие и решил оживить здание наружными рельефами, выложенными в кладке из обычного и лекального кирrൺи.:а (прием, замечу, имеющий давнюю традицию в украинском и русском зодчестве) . И вот - чрезвычайное происшествие: некто усмотрст в рельефе орнаментального фризэ. повторяющуюся букву «А» ... \nСпешу рассеять недоумение читателя: тут было усмотрено не что иное, как попытка увековечить себя, возвысить свое «Я» (виноват, «А») чуть лк не над н2родом. \nПогодите, однако, смеяться: вскоре А. А. Карнобеду пришлось сменить место работы. \nСледующий шаг «т2йной войны>: неудобного человека отчислили из заочной аспирантуры в Киеве. Руководитель ИЕ൷титута, сообщая об этом, счел возможныы пояснить в разговоре с глазу на глаз: «Там, знаете, мнение о вас сложилось, с руководством ссоритесь ... » \nКак развернется дело дальше, сказать трудно: 1 7 апреля с. г. в «Строительной газете» появилась статья «Разочарованная Десна», где резко (и, на мой взгляд, убс-дительно) критикуются черниговские руководители 3а решение построить крупный завод силикатного кирпича в зоне отдыха. в живописнейшем уголке над рекой-красавиuей. рядом с пляжем, прибрежными рощами и пионерскими лагерями. Под статьей ии подписи: А. Карнобед, А. Зсря, Ю. Полонский. \n- Нет, не работать ему в Чернигове ... - сказал, прочитав статью, один из тамошних моих собеседников. \n\n15"}
{"text": "Тема несостоявшейся аспирантуры А . А. Карнобеда - «Некоторые особенности реконструкции исторических городов», то есть, говоря проще, проблемы сосуществования нового и древнего. Контуры темы очерчены в статье «Застройка Чернигова и памят11111;и архитектуры» («Деснянська правд<J», 14 января 1 958 года) . От этой даты можно бы повести отсчет неприятностей: в статье содержалось несколько критических замечаний, в частности по поводу планировки и застройки ул1щы Трудовой. \nУлица эта (теперь и мени Героя Советского Союза Сережникова) справедливо названа в статье экскурсионной аллеей; она как бы связывает архитектурный ком<1- лекс черниговского детинца-кремля с редчайшим образцом зодчества Древней Руси, посадской П ятницкой uерковью. \nСухие слова, быть может, мало скажут читателю - древние памятники Чернигова н адо увидеть. Ско.൸ько ни читал я ученых книг и статей, сколько ни пересмотрел фотоиллюстраций, как ни был подготовлен, вид черниговских соборов и монастырей н ад весенним разливом поразил меня едва ли не больше, чем все виденное прежде,­ может быть, особенным чувством истока, первоосновы. \nКажется, не сыщешь другого места, где так явственно обозначилось родство культур, их первоначальное единство, где та1< дружески соседствовало бы зодчество \nДревней Руси и Украины, где так наглядны был11 бы взаимовлияния. В современном мире, где многие все еще предпочитают перегородки единству, такие примеры звучат особенно выразительно."}
{"text": "Пятниuа нэ торгу звучит в этом аккорде особой нотой. Тут была сделана первая попытка преодолеть византийскую крестово-купопьную систему (а вместе с тем, быть может, впервые сказалось неосознанное стремление освободиться от нравственных оков византинизма) . Сложенная из кирпича-плинфы нэ цемяноч1юм растворе,- стремительный взлет вертикалей, через всплеск;. полукруглых ступенчатых закомар, к последнему всплеску округлой главы над прорезью узких высоких окон подкупольного барабана.­ красно-розовая церковь-башня подияпаси далекпй п редв൹стницей таких строений, как храм Вознесения в Коломенском. Она осталась последним свидетельством подъема, оборванного нашествием и неволей. \nПри восстановлении в семнадцатом веке (и в последующих перес1 роi·1ках) Пятница"}
{"text": "ОХРАНЯ ЕТС Я ГОСУДАРСТВОМ \n205 \n\nна торгу, как и другие сооружения Древней Руси, утеряла первоначальные фор;у1ы,­ они были скрыты под круто изогнутыми фронтонами, под новой системой кровли, под грушевидными главками украинского барокко. В годы Отечественной войны церковь была разрушена прямым попаданием авиабомбы. Вскоре после освобождения Чернигоr:...< сюда приехал из .Мссквы ученый-археолог и реставратор П. Д. Барановский. Его настой· чивости, его долголетней самоотверженности мы и обязаны возрождением Пятницы в ее древнем виде. \nА. А. Карнобед показал мне свой узкопленочный фильм о памятниках Чернигова, там есть несколько уникальных кадров, касающихся восстановления Пятницы. «Вон, видите, Барановский»,- сказал Карнобед, указывая на худощавого человека в кепке. отличавшегося от рабочих-реставраторов разве что возрастом. \nО П. Д. Барановском в Чернигове рассказывают как о чудаке, отказавшео1ся жить"}
{"text": "н гостинице,- 011 жил в колокольне восемнадцатого столетия, предпочитая всем б:;юnам тюльку с халвоii и превращая постепенно свое жилье в музей восстановления Пятницы. \nДальнейшая судьба колокольни и собранной Барановским коллекции - разговор особый. А пока несколько слов о возрожденной Пятннце. \nНаверное, в любом, даже самом тщательном, восстановлении неизбежен урон - некоторый привкус повторности, что ли. Однако при всем том восстановленная на осно· ве изучения обнажившихся в руинах древних частей здания, Пятница остается единст· венным в своем роде п амятником. \nПонимая значение этого сооружения в общем строе черниговских древностей, Кар· нобед задолго еще до окончания восстановительных работ нёпоминал о необходимости соблюсти наиболее выгодные масштабно-пространственные соотношения при застройке улицы-аллеи между кремлем и Пятницей. \nЧтобы сделать это, требовалось лишь одно - прислушаться, отступиться от непро· \n.1уманного решения. Но есть ведь неписаное rравило, отождествляющее авторитет с незыблемой твердостью\". \nУтщу Трудовую, т.:JГда ещൻ не построенную, отказались расширить и скорректиро· вать ее перспективу по оси Пятницы, как того требовали интересы дела. А для строп· тивого Карнобеда началось время кар и бед. \n\n16"}
{"text": "16 \n\nКиевский архитектор Николай Вячеславович Холостенко, знаток зодчества Древ· ней Руси, участник восстановления Пятницы, рассказывал о реставрации другого чер· ниговского памятника - Борисоглебского собора. \nСооруженный в 1 123 году как усыпальница черниговских князей, собор понатер· пе.ർся за восемь столетий: в тринадцатом веке его разгра5или ордынцы, в семнадцатом он горел в большом черниговском пожаре, затем был передан доминиканскому ൽюна· \n.:тырю\". Во время Отечественной войны собор жестоко пострадал от бомбежек. \nПри подготовке к восстановлению ( 1947-1948 годы) тут были найдены под слоем земли древнейшие образцы белокаменной резьбы (капители, угловые камни) -· очевидное свидете.ൾьство происхождения жизнелюбивых владимиро-суздальских рельефов. \nВ дальнейших поисках внутри собора была обнаружена часть первоначального шифер· ного пола, а ниже уровня пола раскрыт терем десятого-одиннадцатого столетия; нз· ходка исключительная, ecJiи вспомнить, как мало найдено образцов тогдашнего жилья. \nУ Николая Вячеславовича дрожали руки, когда он говорил о складе сахара, кото· рый был устроен в восстановленном Борисоглебском соборе. (Какое однообразие, не правда ли? Снова сахар!) Пятипудовые меш1ш сбрасывались с плеча на шиферный пол двенадцатого века, кзждая плитка которого была сто раз ощупана, оглажена, обдута от пыли времен. \n\nТеперь, правда, сахара в Борисоглебском соборе нет; тут хранится подсобное иму· шество черниговского парка культуры и отдыха. \nСлово «культура» звучит своеобразно перед лицом сваленных под сводами собора отслуживших плакатов, бочек, обломков парковых «атгракщюнов», качелей-лодочек, катальных горок. Подойдя к раскопанному терему десятоrо века, я увидел торчащие нз \n\n206 \nЛЕОНИД ВОЛЫНСКИЙ"}
{"text": "206 \nЛЕОНИД ВОЛЫНСКИЙ \n\nзахламленной ямы колья, доски, порожние ящики, обрывки веревок и размалеванных тряпок. \nСнаружи Борисоглебский собор светиrся белизной, так идущей к строгой чистоте его форм; к стене привинчена охранная доска; в узких окнах почти все стекла выбиты. \nРядом. на Спасо-Преображенском соборе (старший брат Софии Киевской! ) , двое маляров красят зеленью шатры угловых круглых башен. Внутри свалены ржавые «финские» сани и еще кое-кэкой скарб; где-то тут сохранился ф рагмент росписи одиннадцатого века - самый ранний образец фрескового письма Древней Руси. \nВ сущности, черниговский детинец с его памятниками семи столетий в течение долгого времени использовал1>J как хоздвор городского 11арка культуры и отдыха. \nПринадлежащую этому учреждению зеленую территорию на холме над Стрижнем тут привыкли называть по-старинному: «В<Iл». Название пошло от крепостных укреп­\n•\")ений, окружавших когда-то детинец. По юго-западной кромке холма длинной цепью расставлены пушки послепетровских времен. \nЧерниговцы издавна любят гулять «На Валу»; по вечерам тут полно народу - прохаживаются в аллеях, сидят на скамьях, едят мороженое, пьют пиво в дощатом павильоне на южной оконечности н ад обрыЕом, откуда открывается вид на Стрижень и неоглядный разлив Десны. \n\n17"}
{"text": "Как легко, выйдя сюда, забыть под звуки транзисторов и смех молодежи о белеющих за стволами деревьев соборах, о старинном «Коллегиуме:., где разместились теперь какие-то сельхозучреждения. Как легко избавиться от навязчивых W'ыслей о чудакахреставраторах, древних фресках, об архитекторе Карнобеде с его бедами и заботама! \nНастырные музейщики отвоевали в стоящем н а Валу :щании (па:11ятник гражданского зодчества семналцатого века) две комнаты под экспозицию живописи. Но 1 от, к rо ведал в пределах города вопросами культуры, воздал должное упорству музейщиков, прише11 на открытие, экспозицию осмотрел. Попутно предложил устроить в сводчатом подвсле пивную. Обескураженные музейщики так и не поняли, в шутку было сказано или всерьез. \nЧерниговская картинная галерея была разрушена немецкоi'1 бомбой в 1 94 1 году. \nМного холстов погибло. Оставшиеся - числом около ста - томились после войны в каком-то запаснике. За двадцатилетие город вырос вдвое. Построены крупные предприятия. Полно молодежи. Можно, оказывается, расти и без картинной галереи, ничего страшного. \nДругой здешний музей, историко-краеведческий, ютится на окраине в двух обветшалых строениях, дореволюционных загородных дачах. Вот несколько отрывков из \n«книги впечатлений»: \n« ... вопиющая нехватка места-ൿ. «тесно ... », «Низк11е потолки ... », «арктический холод ... », \n«угар ... », «Неужели городские власти бессильны сделать что-либо? .. » «Черниговские градоправители не уважают историю своего города ... », «Такое положение позорно ... », \n«Нельзя ли было отремонтировать для музея хоть один из древних соборов? .. » \n«А. С. Пушкин (ему вчера открыли п амятник в Киеве от украинского народа) писал: \n«Только невежество не уважает прошлого». Посочувствуем по этому поводу некоторым черниговским руководителям ... »"}
{"text": "«Только невежество не уважает прошлого». Посочувствуем по этому поводу некоторым черниговским руководителям ... » \nЗапись датирована 7 июня 1 962 года. В это время оди11 из черниговских руководи· телей строил рядом с музеем стадион. Он страстно любил футбол и не побоялся строить на cвoii страх и риск без ассигнований свыше, за что ему было строго указано. Н о дело сделано, и теперь новые руководители, пр;езжая на очередной матч, оставляют свои машины вблизи домика, где в убогие запасники втиснуто огромное количество старинных тканей, серебряной утвари, 12 тысяч украинских народных вышивок (коллекцпя, получившая в 1 904 году Большую золотую медаль на Парижской всемирноii выставке и с тех пор никому не показываемая). \nЗа отсутствием экспозиционной площади черниговцы вынуждены держать в Киевском институте археологии научно обработанные коллекции из стоянки Пушкари (эnоха позднего п алеолита, раскопа඀ю П. Борисковски ы ) , из ථ\\11зи11ской стоянки (уника.1ьОХРАНЯЕТСЯ ГОСУ дАРСТВОМ \n207"}
{"text": "ные раскопки И. Шовкопляса ) . Увезены из Чернигова раскопанные тут Б. Рыбаковым сокровища времен Древнеi'1 Руси, в их числе редкостный мозаичный пол из Б.1аговещенского собора. Нет возможности экспонировать ко.•1леюши периода С'свободительноං'1 борьбы Украины и воссоединения. Коr:;оче, из 1 30 тысяч музейных экспонатов показывают меньше одной двадцатой. \nНо вот, оказывается, город жив-здоров и без всего 'ного. Л юди ходят на работу, читают газеты, смотрят телепередачи, бывают в кино, и по вечерам на Валу бормочут в аллеях транзисторы, и молодежь топчется вволю на огороженной танцплощадке, построенной впритык к Екатерининской церкви (один из первеඁ1ших пятикупольных образцов на Украине) , где за ржавой запертой дверью тоже свалено чье-то пыльное барахлишко - кажетси, городского театра. \nНапрасно А. А. Карнобед с товарищами трудился в 1 961 году над проектом благоустройства территории Вала, напрасно предлагал убрать отсюда «аттракционы», перенести их в нижний парк. \nНапрасно убеждал, что архитектурно-художественный комплекс черниговского кремля, в сочетании с парком и сохранившимися здесь гражданскими строениями, с прозябающим и в запасниках коллекциями, дает возможность создать один из интереснейших в стране культурно-исторических запuведников. На тd· кие прожекты и сегодня, пожалуй, посмотрят, как на докучливую маниловщину. «Прuживем пока и без этого, есть дела поважнее»,- что скажешь в ответ на такое? \n\n1 8"}
{"text": "Я хотел б ы сказать, что захламленный древний терем, ядовито дымящий завод вблизи пионерского лагеря и улица, проложенная поверх братских могил, кажутся мче явлениями одного ряда. И что нельзя называть такую улицу Ново-Гражданской, если действительно думаешь о новых гражданах. \nЯ хоте,11 бы сказать, что понимаю А. А. Карнобеда и перестаю понимать Г. Н. Логвина, когда он пишет в недавно вышедшей книге («Чернигов, Новгород-Северский, \nГдухов, Путивль». «Искусство». М. 1 965) , что зна менитая Черная Могила и сейчас оставляет неизгладимое впечатление мощью и простотой силуэта. Да, верно, этот могидьный курган десятого века, о кагором вы можете прочесть в любом вышедшем у нас \n(да и не только у нас) учебнике, которому посвящены страницы в любом курсе истории искусств, оставдяет теперь неизгладимое впечатление,- 110 не мощью и простотой rилуэта, а чудовищным небрежением. Он возвышается во дворе молодежного общежития строителей и зажат с одной стороны железобетонной танцплощадкой стройтреста, а с другой - врезавшимся в тело кургана забором и дощатой уборной «на два очка». \nАрхеолог Д. Я. Самоквасов (он раскопал когда-то в Черной Могиле сокровища, составляющие теперь гордость наших музеев) поставил в 1873 году на свой счет памятный обелиск на вершине кургана. Выбитое в граните лицо древнего предка глядит с печальным удивлением н а стриженных под машинку, до пояса голых парней из стройучилища, загорающих под майским солнцем на вытоптанной траве, усеянной окурками. \nНапрасно было бы обращаться к этим ребятам с нравоучениями; они ведь сами строили тут свою танцплощадку и наверняка знают, что врезавшийся в тело Черной \nМогилы забор с уборной принадлежит областному суду. По другую сторону забора в судейском дворе покуривают в перерывах между заседаниями юристы."}
{"text": "Статья 207-я Уголовно-процессуального кодекса УССР грозит тремя годами заключения (или исправительно-трудовыми работами, или же штрафом) «За умышленное уничтожени2 или повреждение памятников культуры или природных объектов, находящихся под государственной охраной». Я не знаю ни единого случая применения этой статьи на деле; но знаю, как была снесена в Чернигове колокольня Пятницы (та самая, где жил Барановский и где находилась собранная им коллекция). \nЭто было сделано вопреки многим протестам и отсутствию должного разрешения в сентябре 1 962 года, тотчас после отъезда зарубежной делегации искусствоведов (только этим и задерживалось осуществление задуманного ) . Сделано среди бела дня, силами заключенных, отбывавших исправительно-трудовые работы за хулиганство и другие"}
{"text": "провиннсстн. Сделано по настоянию ( нет, приказанию) председателя горисполкома. \n\n208 \nЛЕОНИД ВОЛЫНСКИИ"}
{"text": "Колокольня значилась в списке охраняемых памятников культуры по Черниговской области под № 5. Стало быть, налицо преступление. Каково же было наказание? Сняли с работы инспектора по охране памятников культуры Призанта. А председатель горисполкома т. Дусь вскоре был избран в Чернигове секретарем горкома. \nТеперь Пятница стоит сиротливо в центре города посреди зеленого газона, не позволяющего подойти к ней поближе. Правда, в глади травы протоптана любопытствующими «народная тропа»; она обрывается у запертой двери. Внутри здания прозябают заляпанные цементом леса, под ними - строительный мусор. \nВозвращаешься по тропе мимо кустов можжевельника, посаженных на месте исчезнувшего кургана-могильника, где похоронены были защитники города времен Батыевой осады 1239 года. В декабре 1 959 года, когда заканчивалось восстановление Пятницы, все тот же наскучивший Карнобед обратился «в инстанции» с письмом, где предлагал поставить на кургане памятный камень с отрывком из Ипатьевской летописи, рассказывающим о ,1ютом бое у Чඃрнигова. Ответом было решение снести прочь курга11. \nМертвым, как известно, не больно. \nНо когда бульдозер крошит давным -давно истлевшие кости, наносится неиз඄1еримый ущерб живым. \nНесколько времени назад я прочел в «Известиях» статью В. Сиснева «Беречь красоту», там автор снова напоминает о перво:.1 декрете Совета Народных Комиссаров. об отношении В . И. Ленина к п амятникам культуры, справедливо говорит о сегодняшних \nJ;Jедсстатках в деле их охраны. Название статьи заставило меня задуматься: что же, собственно, мы бережем? Вернее, что обязаны беречь? Седые старые камни? Или нечто еще сверх того? \nПонятие красоты не раз менялось в сознании человека, в определениях эстетиков и философов. Для меня самым простым и неизменным остается сжатое до прозрачной ясности определение Аврелия Августина (хоть он и не принадлежал к м ыслителям-අ1атериалистам ) : «Красота - это сверкание истины»."}
{"text": "Беречь истину, охранять правду - вот мысль, с которой яснее думается об охра11е па мятников культуры к2к о деле, касающемся всех и каждого - от высокого руково.ආителя до рабочсго паренька, наслаждающегося м2йским солнцем на замусоренном могильном кургане."}
{"text": "19 \n\nС этой мыслью перелистываю снова книгу Г . Н . Логвина, отлично изданную н а мелованной глянцевитой бумаге, в изящном переплете, с четкими фотоиллюстрациями, где памятники Чернигова, Новгорода-Северского, Глухова и Путивля вы1 .пядят так, как им должно бы выглядеть. Понимаю благородное предназначение таких изданий, но не могу понять, что должен думать читатель, сопоставляя книгу с действительностью. \nГ. Логвин приглашает читателя подняться к кургану Гульбище в Чернигове, откуда открывается прелестный вид на Болдины горы, поросшие березовой рощей. Там над заречными просторами покоится под старым дубом прах писателя Михаила Коцюбинского, а внизу под горой, ка!< пишет автор, «приютился у входа в древние пещеры небольшой Ильинский храмик, возведенный в конце XII - начале XIII веков ... Памятник почти полностью сохранился ... Поставленный на небольшой площадке под откосом горы, храм Ильи производит яркое впечатление и вместе с пейзажем с раскидистыми цубами создает прелестный уютный уголок». \nПоследовав приглашению, я спустился от могилы Коцюбинского вниз к уютному уголку. Здесь мы условились встретиться с новым, недавно назначенным инспектором по охране п амятников Гришей Мищенко, симпатичным мо,1одым человеком, не расстающимся со своим мотоциклом. Он должен был привезти из горисполкома ключ и ඇеперь стоял у входа в Ильинскую церковь обескураженный: ключ, оказывается, утерян. \nМы с огорчением подергали ржавый замок, обошли вокруг здания, посмотрели на охранную доску и собра.1ись было удапиться, как откуда то снизу послыша лось: \n- На другую дверь! ... На другую идите! .. \nОбернувшись на голос. мы увидели прихрамывающего человека - он поднимался со стороны белеющих между зеленью приречного склона доыишек. \n\nОХРАНЯЕТСЯ ГОСУДАРСТВОМ \n209"}
{"text": "ОХРАНЯЕТСЯ ГОСУДАРСТВОМ \n209 \n\nЛарчик, оказывается, открывался куда как просто: дверь бокового притвора fiыла вовсе не заперта, и мы с Гришей Мищенко вошли внутрь. Навстречу нам что-то метнулось, затрещало множество крыльев, на какую-то долю секунды стало страшно,- 110 то были попросту голуби, здешние жители; они тотчас вылетели прочь сквозь пустые окна подкупольного барабана. Пахло птичьим пометом. Утерянное на лету сизое перо, кружась, улеглось на загаженный пол. Посреди нефа свисало из-под купола на длинно;\"ඈ uепи позеленс-вшее паникадило с обломанными рожками. \n« .. Интерьер Ильинской uеркви очень гармоничен, он не поражает размера ми, но достаточно светел и хорош. В нем нет ничего такого. что подавляло бы человека ... » \nПока я освежал в памяти строки из книги Г. Логвина, появился наш неизвест11ый доброжелатель в расстегнутой у ворота линялой клетчатой рубашке. сдвинутоi\"! на затылок темно-синей кепке, с приветливой улыбкой и множеством стальных зубов. Постукнвая чуть торчащей из-под штанины окованной деревяшкой, он пробрался сквозь дыру в зелено-золотом барочном иконостасе и остановился рядоы с нами. \n- Вот что делается,- проговорил он,- и это нззывается культура ... \nОн рассказал о паuанах, катающихся на паникадиле, как на качелях, и о завалившемся входе в расположенные рядом пещеры, где, судя по книге Логвина, «особенно удачны интерьеры двух восьмигранных в плане залов-храмиков; они м иниатюрны по размерам и очень масштабны по отношению к человеку». \nНам так и не удалось посмотреть эти подземные творения, на которых, если верить \nඋштору, «лежит печать стиля эпохи украинского барокко». Но достаточно было и увиденного на поверхности. \n- Ведь не только же хлебом ... - проговорил на прощание наш озабоченный доброжелатель.- Неужели нельзя по-культурному сделать, чтобы человек мог зайти, иметь впечатление?"}
{"text": "Он успел рассказать, что в Чернигов переехал недавно, что на Отечественную ушел из Киева еще совсем молодым, что в бога, конечно, не верил и не верит, но на такое свинство глаза бы лучше не глядели. Гриша Мищенко слушал молча, с выражением безвинно виноватого. Такое выражение я замечал на лицах у многих причастных к этому занятию - к охране памятников ку.ඉьтуры. \n\n20 \n\nНо испытывают ли чувство вины (или хотя бы неловкости) приезжавшие год назад в Чернигов художники? Их прислали из Киева, из редакции Украинской Советской Энциклопедии, сделать копии фрЕсок в Успенском соборе Елсuкого монастыря. \n\nЛ ишь немногие фрагменты древних росписей уцелели тут после н ашествий, войн, пожаров,- но тем больше их uенность. «Уuелевшим ликам из «Страшного суда» пока не удалось подыскать а налогий,- пишет Г. Н. Логвин,- настолько они самобытны». \n\nПосланные художники скопировали фрески акварелью, уехали, энuиклопедия обогатилась еще одно!ҋ цветной репродукцией; осталось бы добавить, что в Успенскоi\\1 соборе выбиты окна, что в г\"1гвном нефе устроен склад медикаментов, а в нартексе двенадцатого века с расчищенными кусками росписей и глубокими трещинами в коробовом своде облздравотдел держит железные бочки с соляркой, списанные с учета канцелярские столы и стертые авгопокрышки. \n\nОставим, однако, сличение книг с действительностью; мало что прибавится к общей картине, если я расскажу о трапезной Троицкого монастыря (первоклассный образец украинского барокко), где находится склад черниговского хозторга и пахнет, как на всех таких складах, олифой и рогожами. Или о колокольне Елецкого монастыря, где устроили было гараж и выкопали, как положено в гаражах, яму для удобства шоферов-ремонтников. \n\nПожалуй, единственное из поэтически описанных в книге Логвина монастырских строений Чернигова, содержащееся в приличии, это стоящий рядом с колокольней-гаражом «палатный корпус», где теперь находится контора научно-реставрационных ඊ1астерских. \n\n14 \n«Новый мир» No 10 \n\n2 1 0 \nЛ ЕОННД ВОЛЫНСКИИ"}
{"text": "Мастерские существуют на Украине давно - центральная в Киеве, межобластные филиалы - во Львове и в Чернигове (Киев, Львов и Чернигов причислены к историческим городаඌҋ всесоюзного значения ) . \nВ архнье Госстроя УССР я видел десятки объемистых папок - плоды многолетнего труда научных сотрудников м астерских: зарисовки, обмеры, описания памятников зодчества. Н ачиная с 1 949 года на Украине было обследовано более 2 тысяч объектов. \nИз них в 1 956 году числилось под государственной охраной 1 49 1 сооружение. К 1 963 году количество охраняемых памятников сократилось до 864. \nПоддержание этих памятников (ремонт, научная реставрация) - вот основная задача мастерских. \nЯ говорю «основная» - потому что в положении о мастерских есть м аленькая подробность: они существуют на хозрасчете, имеют производственный план, и для выполнения его наделены право м принимать работы «СО стороны>), то есть не имеющие прямого отношения к памятникам культуры. Тут-то и н ачинается закавыка. \nПоговорите с администрацией м астерских, и вам убедительно объяснят, что это неизбежно: средств на ремонт и реставрацию отпускают немного, а план велик. Что же делать? Ведь надо загрузить рабочих, специалистов, к тому же загрузить равномерно, постоянно - и летом и зимой, когда реставрационные р аботы затруднены .. _ \nВот некоторые показатели 1966 года: общий объем производственного плана м астерских по Украине - 2600 тысяч рублей, из них на реставрацию и ремонт памятников культуры всего 390 тысяч ( 1 90 тысяч из республиканского бюджета и 200 тысяч «спецсредств», то есть арендной платы от всяческих складов, баз и т. п.) ."}
{"text": "В о Львове я заглянул в итоги прошедшего года: план перевыполнен, получены премии. В графе «прочие» - таю1е клиенты, как м единститут, Укроптбакалея, Облснабсбыт и даже контора похоронного обслуживания. В черниговских мастерских среди прошлогодних заказчиков значатся: база Расжирмасло, общество «Спартак», контора пчеловодства, химико-механический техникум в Харькове, какое-то ЦК:Б ... Центральные научно-реставрационные мастерские строят в Киеве мебельную фабрику. \nНе берусь винить ни администрацию, ни тем более работников мастерских: п.Ɲан в руб.Ɲях есть 1тан в рублях, его надо выполнять, и нигде не указано, каков именно должен быть процент посторонних работ. А уменьшить план - значит снизить и без того невысокие должностные ставки. Вот вам очередной заколдованный круг. \nПерелистывая в архиве Госстроя содержимое бесчисленных папок-альбомов, я думал о многоетней самоотверженности младших научных сотрудников, добиравшихся, как попало, до самых дальних карпатских селений, ночевавших неделями, где придется, влезавших без лесов и.Ɲи подмостей на самые высокие верхотуры, чтобы вглядеться, обмерить, зарисовать, описать. Тут надо быть энтузиастом, к тому же и бескорыстным:"}
{"text": "о к.Ɲ ады специалистов н аучно-реставрационных мастерских, ох, как невысоки ( существует четыре категории проектно-строите.Ɲьных организаций; мастерские отнесены к четвертой - «прочие» - наравне с ремонтными кснторами, занимающимися побекой иш1 нак.Ɲейкой обоев) . \nРабочие-реставраторы должны работать п о ремонтно-строительным нормам, н а обычной сдельщине. Невероятно, н о факт: скажем, надо деликатнейшим образом, с хирургической осторожностью уда.Ɲить слой позднейшей штукатурки с поверхности древних фресок; прораб располагает строкой общестроительной нормы: «Обивка штукатурки -\n8 коп. за кв. метр». Реставратор-каменщик, работающий на восстановлении утраченных частей восьмивекового сооружения, должен давать по норме пять кубов кладки в день, как на строительстве стандартного жилого дома. \nНе мудрено, что и прорабы и рабочие охотнее берутся за постороннее: тут можно и темпы дать сверх нормы, и простоев поменьше, есть материалы и средства, да и требования другие - гони объем, и все тут. \nСамый живои энтузиазм хиреет в неблагоприятных ус.Ɲовиях. Многие из научных сотрудников м астерских ушли в другие проектные организации ии институты. А пополнения что-то не видно; ни одно учебное заведение республики (ни высшее, ни среднее) не готовит специалистов по реставрации - ни архитекторов, ни художников, ни метод истов, ни рабочих. Было ремесленное училище в Киеве - готовили альфрейщиков, резОХРАНЯЕТСЯ ГОСУДАРСТВОМ \n2 1 1 \n\nчиков, живописцев,- было и нет: Госстрой перевел н а обычный строительный профиль. \nВ се тот же Госстрой, в чьем ведении находятся мастерские. Можно было бы сказать, что находятся на положении пасынка или нахлебника, если б не удобная возможность поручать реставраторам строить мебельную фабрику, административное здание или другой какой-нибудь срочный объект, на который нет под рукой подрядчика. \nВот и пойми, что тут основное, а что «прочее». \n\n21"}
{"text": "По дороге из Киева на Чернигов стоит на виду Козелецкий собор, строение \nАндрея Квасова, вошедшее в учебники истории русской архитектуры,- барокко, восемнадцатый ве1<. Который уже год \n(девятый или десятый? ) , проезжа я мимо, видишь строительные леса: тут ведут реставр3цию черннговские мастерские, это их основной объект. Сперва ремонтировали купол; затем принялись за соборную колокольню. Дело движется потихоньку - в меру отпускаемых средств. Вот и в этом году надо «освоить» очередную порцию, тысяч около двадцати восьми; когда наконеu исчезнут леса - скз ­ зать трудно. Покуда заканчивается колокольня, приходит в негодность соборныi\"1 купол; окна в подкупольном барабане, кгк водится, выбиты, и находящийся внутри огромный резной иконостас (тоже вошел в учебники, редчайшее произведение искусства, готовился для Исаа1шевского собора в Петербурге) сверху донизу загажен птичьим пометом. \nНо что внутренность - тут дай бог наружность хоть как-нибудь привести в порядок, очень уж на виду стоит собор, у самой магистральной дороги. \nДвадцать восемь тысяч рублей - сумма относительно немалая, если учесть, что составляет она едва ли не пятую часть всех средств, отпущенных из бюджета на все про все памятники зодчества Украины. \nСто девяносто тысяч рублей отпущено на год на 864 сооружения, из которых 1 25 находятся в угрожающем, катастрофическом состоянии. Эту последнюю цифру назвали"}
{"text": "ඍше в Госстрое, и я не уверен, соответствует ли она действительности; командировочные тут отмеряются скупо, да и могут ли два человека бывать всюду, охватить проверкой и наблюдением всю огромность республики? Смотрителей на местах практически пет. На всю Черниговскую область Госстроем даны четыре «единиuы», да и то по полставки. Что возьмешь с какой-нибудь тетки, подрядившейся за двадцать целковых в месяц (именно такова половина ставки) присматривать в свободную минуту за Козелецким собором, или за дворцом в Батурине, или за древними строеН11ями Новrорода-Северского? В крайнем случае она закричит «караул!» слабым голосом, увидев, как пацаны пуляют камнями в окна, ил<J же, если грамотная, напише1 в черниговскую контору, что еще кусок стены обрушился, а крышэ еще более прохудилась. Описанный А. Солженицыным З ахар-Калита покажется тут надежнейшим и образованнейшим хранителем. \nВот плоды ложно понимаемой экономии: 1 90 тысяч рублей можно, в сущности, считать выброшенными из бюджета на ветер; даже в cy:viмe с двумястами тысяч \n«спецсредств» они не могут дать в м асштабах республики сколько-ю\"будь реальный эффект. Это и есть распыление в прямом смысле, действительная растрата народных денег. \nНикто не воз1·,мется объяснить, почему именно 190 тысяч, а не 1 00 чли 200,­ тут нет не то чтобы научного, но и вообще никакого расчета, никакого обоснования. \nП росто вот так - отпущено, да и только. А затем разверстано между областями по нехитрому способу: «сорока-ворона кашку варила, деток кормила . .. »"}
{"text": "Так и тянется дело годами - одно кое-как подлатают, другое валится, до третьего и вовсе руки не доходят. Так и получается, что из 864 состоящих под государственной охраной объектов лишь очень немногие содержатся в достоfшом виде. А такие жемчужины, как, скажем, Мгарский собор ( Полтавская область, один из лучших памятников украинского барокко) , или церковь шестнадцатого века в селе Сулимовка на Киевщине, или деревянная церковь в Подгорицах (Львовщина) , год от года все больше р азваJIИваются и м ало чем отличаются от снятых с учета и не охраняемых - таких, как, например, казацкая деревянная церковь в древнем Седневе н а Черниrовщине (почему ее сняли с охраны. никто растолковать не смог ) ."}
{"text": "14\" \n\n212 \nЛЕОНИД ВОЛЬ!НП<J1й \n\n22 \n\nУ директора Черниговских научно-реставрационных м астерских хранится в сейфе недавно принятое постановление областных организаций об улучшении дела охраны памятников культуры Общие веяния коснулись и Чернигова; в тексте постановления все звучит как надо. Но стоило бы напомнить, что и в прежних постановлениях все звучало как надо и что сами научно-реставрационные мастерские существуют на основе постановления Совета Министров СССР № 3898 от 14 октября 1948 года, начинающегося словами: «Совет Министров СССР отмечает, что в деле охраны памятников культуры имеются серьезные недостатки». \nЗа истекшие годы жизнь должна бы научить нас улавливать связь между силой слов и действенностью экономических и нравственных условий. Черниговское постановление принято 23 марта с. г\" и уже после принятия тут разыгралась одна из нередких историй: вопреки закону и протестам общественности была снесена на ходящанся под государственной охраной северная башня Троицкого монастыря. \nДиректор Черниговского исторического музея А. Филин дал мне прочесть копию письма, с которым он обратилея к заместителю Председателя Совета Министров УССР и щ1едседателю Госстроя,- там говорится о культурно-исторической ценности ансамбля, \n\nо недопустимости ( и даже практической ненужности) сноса. И все же башню снесли. \nСлово «ансамбль», видно, все еще вызывает презрительную усмешку. \nТакова нравственная атмосфера. Что до экономических условий, то вот цифры: чтобы привести в наружный хотя бы порядок памятники одного лишь Чернигова, требуется примерно 1 00-1 20 тысяч рублей. А отпущено из бюджета на всю область \n(включая Козелец) около 50 тысяч."}
{"text": "Но, кроме наружности, есть ведь еще и то, что принято называть «интерьером». \nЧто же делать с отреставрированными наконец объектами? Забыть о неоконченном, замусоренном нутре, держать там неснятые заляпанные леса, как в Пятнице? Или сдать в аренду еще какой-нибудь базе, складу или торгу, чтобы пополнить «спецсредства»? Тут стороны экономическая и нравственная сплетаются окончательно. \nДействующее положение об охране памятников куль гуры (приложение к упомянутому постановлению Совета Министров СССР) р азделяет архитектурные памятники в отношении их использования на три группы ( цитирую) : \n« ... а ) памятники а рхитектуры, не могущие быть использованными в п рактических целях (древние стены, триумфальные арки, монументы, художественные ограды, мосты, фонтаны, надгробные памятники и п роч.) ; б ) памятники, могущие быть использuванными, но исключительно под научные и музейно-показательные учреждения. с сохранением их художественно-исторического облика, обстановки и внутреннего убранства ( музеи-дворцы, музеи-церкви, м узеи-монастыри, музеи-крепости и т. д. ) ; в ) памятники, могущие быть использованными в хозяйственных целях без ущерба для их сохранности и без нарушения их историко-художественной ценности путем предоставления этих памятников в пользование учреждений и организаций на начаюtх аренды». \nТолкование принадлежности памятников к той или иной категории оставлено местным органам; насколько оно бывает произвольно и как блюдется историко-художественная ценность, мы видели. \nЧем использовать церковь-памятник под музей или выставочный зал, не проще .ли сдать под склад? Хлопот меньше, да и безопаснее вроде бы. (Министерство культуры \nУССР давно запретило музеям принимать церковные помешениq под экспозицию.)"}
{"text": "Но только .ли церкви да соборы, только .ли музеи да выставки? В Батурине (Черниговщина) стоит на живописном раздолье дворец Разумовских, невезучее творение \nКамерона. Разумовские в нем почему-то не жили, классицистский дворец стоял десятипетиями пустой, словно замок с привидениями. В Отечественную войну он был разрушен. теперь восстановлен снаружи научно-реставрационными мастерскими. И вот уже чඎтыре года снова ждет хоть какого ни есть хозяина; отличный был бы дом отдыха или сашнорий! А хозяина все нет да нет, и дворец потихоньку вновь разрушается. \n\nОХРАНЯЕТСЯГОСУДАРСТВОМ \n2 1 3"}
{"text": "Республиканский совет по туризму днем с огне111 ищет место в Чернигове для туристской базы - так вот же оно, Троиuкий монастырь, над самой рекой, с:реди зелени, окруженный дреsними стенами, с двухэтажными жилыми корпусам и, с красавицей траnезной, где в обеденном зале теперь пахнет хозторговской олифой и рогожа ми. \nВ Олесках на Львовщине я видел замок четырнадцатого столетия. он стоат высоко над попям; и перелесками; под холмом - К<Iрмелитскнй \"1онастырь семнадцатого века, пруды - укромнейшнй уголок. \nЗамок с башнями, с внутреr;ним \n:шораඏඐ. с таинственными переходами восстановлен львовским\"' МСJстерскими. Облсовет по туризму в 1 965 году обратился в обком и облисполкоඑ: с просьбой передать олесковский комплекс под ба1у-гостиницу. В самом деле, найдешь ли более гඒодходящее место - у автомагистrали ( Львов - Москва ) , да еще с такой дозой красоты и романтики! \nОбластные организации решили, однако, иначе: устроить здесь учи,1ище механизации. На твердость решения не повлияли ника1ше доводы - ни насчет роста туризма, удобства, красоты, ни тем более н<Jсче- ансамбля. И вот теперь те же реставрационные мастерские. что восстанавливали с: научной \n\"сторожностыо 1амо1< \nµ монаст ырские строения. будут ломать, перестрзивать, рядом подни;.1ется стандартный учебный корпус, и вся красота с романтикой пойдет побоку. \nВ упомянутой выше статье В. Сиснева сказано, что, по примерным подсчетам спениалистов, при использовании архитектурных памятников под музеи, гостиницы для туристов и т. д. квадратный метр полезной площади обойдf'тся в два-три раза дешевле, \n<1ем при новом строительстве. Если прибавить возможные доходы от использования. то выгода делается еще очевиднее. Однако хотелось бы пов гор1пь: н t: в одной очевидной прибыли дело. Понятие использования памятников нуждается в уточнении. \nНе знаю, как скоро окупилось бы в рублях приведение в порядок Шлиссельбургской крепости. Но помню чувство, с каким вошел два года назад сквозь крепостные ворота в заросший ПQ развалинам дикой порослью двор, еде над могvлой Александра"}
{"text": "Ульянова доцветала яблонька, посаженная стариками политкаторжанами, а в окнах разрушенных корпусов поскрипывали на ветру полуоторванные решетки. \nЗабвение всегда печально - здес!> оно было печа.%нее втрое. За Королевской башней над невской водой - гранитная плита с именами погибших в крепости народовольцев, рядом - остатки артиллерийской позиции 1 94 1 года. С другой стороны, :;а истоко;,1 \nНевы,- рукой подать - девятьсот дней не остывали гитлеровские артбатареи, полно было немецких солдат, и не понимаешь, какой силой могла держаться в крепости горстка людей, чьи имена, чей подвиг ничем тут не отмечены, кроме как поросшими быльем развалинами и глубокими выбоинами в крепостных стенах. \nБыть может, в наше время людям более чем когда-либо нужно чувство устойчивости, постоянности бытия. Чувство нераспадающейся связи времен. Вера в долговечную ценность человеческого труда и таланта."}
{"text": "-\nO -\n\nС. Ш ЕРВИНСКИ й \n\n* \n\nВ ГЕНУЕ, В РИМЕ \n]н[ а первый вз:ляд у Генуи нет своего лица. Но для туриста первый взгляд - это"}
{"text": "и последнии. \nЕсли представить себе страну или город как круг, в центре которого бьется сердце народа, то туристическая поездка окажется лишь касательной. \nИ все же осуждать туризм за мимолетность, пожалуй, не следует. Туристическое восприятие - это особый метод освоения. \nВ необходимости схв:пывать на лету есть своя прелесть, воспоминание выигрывает в яркости. Но о каком-либо познании туристу думать нечего. Тем более это относится к такой «насыщешюй» стране, как Италия. \nВ Генуе не так легко ориентироваться среди улиц, улочек и переулков, бороздящих, а иногда и пронизывающих насквозь ее приморские холмы. \nГенуя в основной своей части - город без уровня, если не считать уровня моря. \nОно, впрочем, почти не участвует в городском пейзаже. Море так загромождено портовыми сооружениями, что его лишь угадываешь по дыханию влажного ветра. Порт был доступнее и свободнее, когда я впервые увидел Геную много лет назад. \nЖители города, его транспорт и сам город как так:;вой 'вот уж<> два тысячелетия всходят и сходят по своему естественному амфитеатру. Утром из окон нашей гостиницы видно, как хозяйки с платками на п.1ечах, с корзинками, груженными купленной на рынке рыбой и редиской, привычно взбираются вверх по чуть ли не вертикально!! ступенчатой улочке. \nВ нашей гостинице есть тоже своя вертикальная жизнь: по пятиэтажной лестнице с самого утра грохочут здоровенные башмаки доброй полусотни коротко остриженных п арнишек - это воспитанники духовной школы. Не успели одни прогреметь вниз, как другие уж топают вверх, а разгневанная горничная, то глядя вверх на их каблуки, то вниз на круглые черные головы, клянет их на всю лестничную клетку: \n- О maledetti bamblпi! О maledetti!1 \nА «maledetti hamblпi» весе.ኯы, толкают друг друга, скачут через ступеньки, 01еются, но всё ኾюлча - на то дисциплина. При них два молодых священника в длинных черных одеяниях, с футбольным мячом под мышкой, с фотоаппаратом у пояса и с такими свежими, улыбающимися лицами, что, видно, пища духовная приниi11ается не в ущерб телесной."}
{"text": "Они очень разговорчивы, оба молодых священника. Везут они свое незрелое стадо поклониться святой Марии Рапалльской - в то самое \nРапалло, где заключен был известныf. «рапалльский договор». Везут издалека, из Неаполя,- благочестнвая экскурсия парсходом, с недолгими мессами, с горячими футбольными таймами. Я уверен, что сами патеры удостаиваются спортивных венцов в качестве вратарей. \nНезрелое стадо и его энергичные пастыри, однако, не единственные представители духовен с гва в нашем отеле. Чтобы попасть в ресторан, надо пройти через небольшой зал; здесь ዂ;асположнлась группа монахинь. У одной, весьма пожилой, на руках года-"}
{"text": "1 О проклятые ребята! \nО проклятые! \n(Итал.) \n\nВ ГЕНУЕ, В РИМЕ \n2 1 5"}
{"text": "валый младенец. Монахини тоже н е скупы на разговор. Они знают, что мы и з Советского Союза, но не чуждаются. Оказалось. что на руках у старухи девочка-подкидыш, которую сестры взяли на воспитание. Сами они из Алжира. \nНеизвестно, что сделают в дальнейшем с маленькой арабкой ее христолюбивые воспитательниuы, но главное, с их точки зрения, совершено: ислам потерпел урон. \nА маленькая прозелитка пока что ест кашу, решительно безразличная к тому, откуда каша: из рук м адонны или из организации общественного питания; смею думать, что подобное безразличие свойственно всякому голодному человеку. \nГостиница наша - у самого вокзала, рядом с другой, фешенебельной, рассчитанной на американцев. Чуть наискось - небольшая ппощадь с аптекой и памятником \nХристофору Колумбу. Эта площадь и памятник хорошо знакомы каждому - кто же не читал «Сказок об Италии» Горького? И менно на этой площади генуэзцы в порыве подлинной пролетарской солидарности принимали детей своих бастующих товарищей из других городов. \nСкучный памятник - изделье прошлого века - окружен вокзальной суматохой, и вряд ли кто, озабоченный чемоданами, плачущий в объятиях встречающих ро,цственников, остановит хоть на миг свое внимание на станщ1ртной фигуре того, кто перебросил европейскую культуру через все бури океана. \nСами итальянцы жалуются н а небрежение к Колумбу господ генуэзuев. В Генуе нет .::аже специального посвященного ඓму музея. Правда, 12 октября ежегодно отмечается его память, но лишь в узком кругу Городского института имени Христофора \nКолумба. Институт давно перестал заниматься собственно Колумбом и, по выражению одного итальянского журналиста, «ограничивается присуждением премий русским скрипачам и американским космонавтам». \nДа и был ли Колумб на самом деле генуэзцем? \nОднако был или не был, а остатки дома, где он якобы родился, до сих пор показывают туристам. За ним на подъеме неровной, тесной площади маячат средневековые"}
{"text": "Верхние ворота (Porta Soprana) . Их стрельчатая арка, выводящая на узенькую улицу, сжата двумя высоченными круглыми башнями. Руина домика сплошь завита плющом. \nСохранились два окошка второго этажа и входная дверь. Над окошками - доска с надписью, поддерживаемая барочными кариатидками. \nНо был ли Колумб вообще итальянцем? \nНедавно было высказано мнение, что он испанский еврей. \nДа и он ли открыл Америку? \nТеперь выходит, что будто бы и не он, а скандинавские викинги. Они еще в начале \nXII века высаживались в Гренландии и на северных островах. Однако можно ли это считать открытием Америки?"}
{"text": "Странный для Италии город - Генуя. Почти без музыки, почти без живописи. \nВ этом беспокойном городе не мог бы родиться Моцарт или Верди, но ему к лицу, что на одной из его недоверчиво искривленных улиц увилел свет П аганини. \nЧто же до живописи, то Геную прославил в XVIII веке - слишком поздно в обшем развитии итальянского искусства - нервозно-эффектный, экстатический, с коричневооливковым колоритом Алессандро Маньяско, художник, лишь за последние десятилетия привлекший к себе внимание ценителей. М аньяско не одинок в своих живописных особенностях - другие генуэзские художники его времени тоже отражают неспокойную атмосферу своего города. \nРусские писали о Риме, \nФлоренции, \nВенеции, \nНеаполе, но у нас никогда не было Генуи как темы. Герuен в одном из своих «писем из Франции и Италии» упоминает, что Генуя ему полюбилась, а Рим р азочаровал. Но это характерное признание высказано .шшь вскользь. \nИ русские поэты не посвящали \nГенуе стихов. \nНо искусству Генуи все же есть чем гордиться: это ее дворцы. \nГенуэзскую архитектуру не замечают, конечно, деловые люди, ни местные, ни заезжие. Дворцы Генуи меньше импонируют снаружи. Банкиры и арист()краты расставили их по городу как ларцы: их драгоценности - внутри. Я имею в виду не художе-\n\n216 \nС. ШЕРВИНСКИИ \n\nственные коллекuии, я разумею внутренние дворы. Они с их вестибюлями и лестниuюш обычно открыты для обозрения. В них попадаешь с той восхитительной случайностью, какую часто дарит Италия путешественнику, не прикованному к путеводителю. \n\nВ первый же день приезда мы пошли по сравнительно широкой главной улиuе города, на углу котсрой наш отель,- по виа Бальби. Тотчас оказались в здании универси1 ета, построенном архитектором Бианко в XVI столетии, со знаменитым внутренним двором. Его спаренные колонны, его плавная лестница, украшенная лежащиኟш львю1и, запечатлеваются в памяти как образцы свободы и стройности."}
{"text": "Университет был построен на средства знатных генуэзнев Бальби, давuшх имя и всей улице. На ней rю ,1ругую сторону стоит и дворец Бальби с внутренним дворо:,1, не менее гармоничным. \n\nВ Генуе есть короткая, но почетная в нстории города улица, носящая геперь ю1я \nГарибальди. Сплошные стены дворцов, впритык друг к другу. Мы поднялись на улицу \nГарибальди, когда уже стемнело. Массы дворцов сливались. Дошли до конца, повернули обратно, чуть в сторону - и вдруг остановились от неожиданности: за широкой застекленной дверью мы увидали мягко освещенную обширную крытую лоджию. \nПотолок ее сиял золотом н пестрел живописью. Мифологические фигуры и сце11ы с ака;\\ем11ческим удобством вмещались в охваченные тяжелым золотом миогоугольникн и квадраты. Вдали по-праксителевски изгибалась в нише статуя обнаженного юного бога среди .легкой дексративной живописи. \n\nМы приникли к стеклу, как ребята к витрине с игрушками. Тотчас отошли, но искушение 1аставило вернуться. Мы постучали. \n\nНам открьш средних лет привратник в пиджаке и без малейшей настороженносп1 впустил вечерних посетителей. \n- Что это за дворец? \nОн назвал одну из древнейших фамилий Генуи: \nПалаццо Паллавичини, синьор."}
{"text": "А какое в нем сейчас\". учреждение? \nЗдесь живут, синьор. \nЖивут?\" Кто же? \nМаркизы Паллавичини, синьор. \nПривратник провел нас в глубь лоджии, к мраморному юноше, и мы поднялись по одной из расходящихся в обе стороны лестниц. На площадке второго этажа желтели и алели по стенам мужские портреты во весь рост. Обтянутые ноги, короткие штаны с буфами, с прорезями в тяжелом атласе, окаменелые от крахмала воротники, бледные, бескровные лица типа испанских Габсбургов - все это изобличало XVl l век. \n- Это предки владельцев дворца. \nПростите, дальше нельзя - там жилые апартаменты. \nНекоторые древнейшие фамилии Италии до сих пор сохранили внушительное имущество и не собираются сходить со сцены. Известно, что кинорежиссер Лукш{:> \nВисконти - потомок Дезидерия, последнего короля лангобардов, и знао1ен нтоrо Джан \nГалеаццо Висконти, основателя миланского собора. \nС другой стороны, бывает, что в капиталистической Италии какое-нибудь сел·1ейство из самых знатнейших плачевно доживает свой век где-нибудь в забытом ззмке Сицилии или Калабрии. Старики вздыхают в своих пудовых креслах с продра1111ой тисне11ой ко· жей, не :онают, как сводить концы с концами. Счастливы, если при каком-1111будь еще уцелевшем европейском дворе вспомнят, что где-то в забросе успела расцвести поздняя геральдическая роза в лице наследниuы всей этой знатности, всей этой бедности. \nВыдать ее замуж за еще не призрачного принца - значит освободиться от мораJ1ыюго гнета опустевшей сумы. \n\nНо много ли их осталось, не призрачных принцев? \nРассказывают, будто лишившийся трона последний король Египта ныне покойный \nФарук сказал, что скоро в мире останется только пять королей: четыре карточf!ЫХ и английский (это было сказано еще при жизни Георга VI). \nГенуэзское средневековье несколько раз успело мелькнуть у нас перед глазами, \n\nВ ГЕНУЕ, В РИМЕ \n2 1 7"}
{"text": "хотя в этом городе, наполненном п о \"рай деловой жизнью, пленяющие художника старые кирпичи мало приметны. \n!-lu вот мы проезжаем мимо замка Сан-Джорджа, иначе называемого палаццо дель Марэ,- здесь надо приостановиться. Суровые стре.1ьчатые арки в нижнем этаже, необычно широкие готические ок\"!а на втором и третьем. Одна лишь сторона, обращенная к порту, перестроена и расписана в эпоху барокко. \nРосписи почти погублены неустойчивой генуэзской погодой. она так же скачет вверх 11 Ениз, как и сам город. Генуя, окруженная лучшиын кл11ቶ1 атическими курортами,- город нездоровый, изобилующий легочными заболева11шш11. \nЗамок Сан-Джорджа знаменит не красотой - у него совсем другие сснования для славы. Еще в средние века весьма автономный в республике Дом святого Георгия содержал флот и протягивал щупальца далеко на Восток. Именно Дом святого Георгия вывозил на своих галеотто под парусами с алым крестом «варварскую» пшеницу из степей Украины и Крыма. Макиавелли предостерегал, что Каза Сан-Джорджа скоро поглотит всю Генуэзскую республику, но предсказание великого политика не успело сбыться. \nГлядя на суровые стены палаццо дель Марэ, вспоминаешь генуэзские укрепленвя \nФеодосии, Судака, Балаклавы. Еще на моей памяти Феодосия носи.1а приметные черты былой завРсимости. Одна из главных улиц называлась Генуэзская. На другсй, Итальянской, до самой мировой войны достоял дом с венецианско-генуэзскими арочками. \nДо:11 святого Георгия меж тем перерождался; пос,1е утраты черно:11орских колоний торговые операции постепенно сменились чисто финансовыми. В ! 586 году учреждение перестало называться Домом, а приняло название Банк святого Георгия. Это уже был настоящий банк в современном значении термина, с выполнением многоразличных финансовых операций - эмиссионных, кредитных и других. Святому Георгию удалось опередить евангелиста Марка: банк Риальто в Венеции был учрежден годом позже."}
{"text": "О вековой борьбе Генуи и Венеции за обладание ближними морями и дальними рынками говорят не только архивы и книги: н а стенах замка Сан-Джорджа до сих пор внднеется трофейный рельеф с крылатым венецианским львом. \nОднако в 1 875 году городское управление Генуи решило снести знаменитый замок \nСан-Джордже. Зачем, почему? Ради облегчения уличного движения - аргумент, увы, слишком нам знакомый. Против дикого постановления выступило министерство культуры. В общественную комиссию вошли поэт Кардуччи, композитор Бойто и ряд других видных людей Италии. Замок отстояли. Более того, на рубеже ХХ века палаццо дель \nМарэ был восстановлен в главной своей части с достойной тщательностью. К этому времени самый банк уже давно перестал существовать: ero финансовое могущество было, как землетрясением, разрушено французской революцией и политикой Наполеона \nПодъезжали мы и к другому свидетелю средних веков, к собору Сан-Лоренцо. \nУ него на фасаде только одна башня; другая, парная, осталась в зародыше. Случай не редкнй в готическом зодчестве, но к Генуе это по-своему идет - ведь она на своих холмах все время припадает на одну ногу. \nСобор весь от основания до вершины исполосован горизонталями из белого мрамора 11 черного камня. Он полосаቷ снаружи, полосат внутри - то.1Ько алтарную часть перегрузилс своей роскошью неуважительное к прошлому барокко. \nХоть Сиена и Флоренция тоже исполосованы пристрастием ранних итальянцев к раз11онветному камню, но в Сан-Лоренцо прием кажется уж чересчур настойчивым. \nКак раз !{ОГда мы подъезжали к порталу собора, туда направлялись в сопровожде111111 старших юные первопричаст1111цы. Белые кисейные наряды, белые вуали и миртовые Ее11очки на голове придают им вид невест. Быть невестами им еще р ан о, но никто уже lie назовет их девочками. Личики сияют празднично, на каждом полуосознанность счастливых предчувствий."}
{"text": "Худощавая, полная достоинства женщина - видно, из тех, что населяют еще не б.1агоустроепные окраинные районы города,- тоже ведет к первому причастию свою дочку. !-la девочке, ибо она кажется еще девочкой, линялое платьице, и сама он:J изжелт2-бJ1едная, болезненно-костлявая, очень может быть, что и злая в домашней обстановке, но и ቸто некраснвое личнко освещено радостью. Девочка горда шелковыዀ.1"}
{"text": "218 \nС. ШЕРВИНСКШI \n\nплаточком, повязанным на голову. В вытянутой руке у нее один цветок, белая с голым стеблем калла. Но девочка несет свою каллу с таким торжественным видом, словно сейчас готова протянуть ее самому святому Лаврентию. \nСоБременных сооружений Генуи мы видели мало, но они как будто и не очень достойны внимания. Генуэзцы кичатся своим новым ( относительно) морским вокзалом, но в нем нет ничего привлекательного. ХХ век как будто вовсе не обогатил этот горо,'1. сколько-нибудь значительными зданиями. \nКак раз в день нашего приезда, совпавшего с одной из военных годовщин, вечером возле <' рки памяти убитых воинов на новой просторной площади состоялось нечто среднее между политической демонстрацией и народным гулянием. Народу собралось много, но разошлись скоро. Сама арка - во вкусе тридцатых годов века. В ее древнеримских формах сквозит та мания империалистического величия, которая при фашизме бросила итальянские полчища на Абиссинию."}
{"text": "У Генуи, как у всякого мирового порта, есть свое «дно». Для Генуи это улица \nПрэ. Древняя, узкая, со своvм средневековым храмом, она протянулась параллельно набережной, носящей теперь имя революционного деятеля Грамши, и нашей улице \nБальби. От нас на нижележащую Прэ можно спуститься по любой из улочек, которые, \n«как трещина - жилище змея», устремляются вниз, к порту. Улочки узки до удивления. \nДома высокие, почти без окон. \nНеприглядна она, эта улица первородного греха со своими весьма специфическими \n«забегаловками». С наступлением темноты улица Прэ становится колоритнее, но никому неохота оказаться побитым в чужой драке. Весьма вероятно, что среди здешних жертв социального несовершенства есть и Кабирии и Филумены, но внешнее впечатление от этих крепких молодых особ - что они просто уверенные в своей профессиональноi\"1 квалификации, практичные, циничные существа. Они стоят поодиночке или по две-три около облупленных, как везде в Италии, домов и не нарушают благопристойности. \nНакрашены, но этим не удивишь. Курят, постукивают каблучками о каменную, видавшую Вl'ды мостовую. Одеты без всякого вызова, только желтые от химикалий копны прич•.:сок больно уж вульгарны. \nМного страшнее те, что сидят на скамьях и стульях возле стен. Вялые, грузны•=. гризные. Бороться с толщиной смолqду было невыгодно, учитывая голодный вкус моряка, а позже стало уже невозможно. Не исключено, что иные из них просто отдыхающие торговки. \nМы зашли на улице Прэ в кино. Шел фильм «Боккаччо» на темы нескольких нове,1л «Декамерона». В последнем эпизоде - Софи Лорен. Она великолепна в роли сицилийской крестьянки, обворожительно некрасивой, с огненным темпераментом, в обстановке сельской ярмарки. А публика ровно такая же, как и во всяком захудалом кино на захудалой улице: мальчишки-подростки, люди вообще без особых примет, две-три гочтенные старушки. Жертв социального несовершенства не было вовсе - приближался вечерний час, а им, людям дела, видимо, некогда терять время на кино."}
{"text": "На улице Прэ, чуть подальше,- рыбный рынок. У него унылые темные крыши, на которые смотришь поневоле с террас Королевского дворца, бывшего палаццо Дураццо,­ красно-желтое многоэтажное здание, возведенное заново в XVIII столетии, нависает сво;ቹми боковыми крыльями и цветником над самым рынком. Веселый Королевскиii дворец с вольнодумством, достойным века пудре11ых париков, смотрит всеми своими многостекольными окнами на самую подозрительную улицу города. На самую ли? \nСравнительно с мюзик-холлами, кабаре, ночными клуба:vш той же Генуи «страстимордастн» улицы Прэ воспринимаются как примитив, в одном ряду с моряцким ругательством или приятельской зуботычиной. \nМногого, даже почти н11чего не успевает увидеть в Генуе турист. Но одно впечатлешrе его не минует: Ка11-шо Санто. \nПриехать в Геную н не побывать на Кампо Санто - то же самое, что быть в \nПариже и не видеть Эйфелевой башни. Вот уже сто лет как его посещает - непременно, неукоснительно - каждый, хотя бы ненароко1;1 заехавший в Геную. \nКампо Санто, или, точнее, кладбище Сеньяно, расположено повыше города, на полугоре. Мы подъехали сверху, с возвышения Риги, куда приезжих возят смотреть"}
{"text": "«общий вид» Генуи. Он, кстати, маловыразителен. Море с большой высоты становится нейтральным, его голубизна теряет полноту цвета. Рельефы гор не лучше и не хуже множества других. На амфитеатр города интересней смотреть снизу. В то утро на \nРиги было неприветливо, дул сильный и холодный весенний ветер. \nТотчас за нами в главные ворота въехал продолговатый катафалк, черный, с черной короной наверху, влекомый лошадьми в черных попонах, сопровождаемый людьми в черных ливреях. \nИз киосков справа и слева высунулись физиономии торговок с тем же интернациональным выражением сердобольно-жадного любопытства, как и у наших баб, глазеющих на похороны. А уж не этим ли увесистым синьорам, подрабатывающим у въезда в Кампо Санто продажей надгробных венков и лент, казалось бы, не привыкнуть к постоянно прибывающим кладбищенским «постояльцам». \nКладбище делится на два класса по имущественному признаку. Мраморные крытые галереи, где «захоронения» богатых, охватывают с трех сторон кладбищенское поле. Вне 3ТИХ галерей в вечной зелени белеют склепы и капеллы. \nНа галереях - целая выставка беломраморных скульптур, одна другой пышнее; на поле - кресты и плиты, тоже беломраморные; чувствуется, что до знаменитых каррарских копей рукой подать. \nТому, кто привык уяснять явления социальные по образцам искусства, генуэзское \nКампо Санта даст обильную пищу. Вот где она - настоящая ярмарка тщеславия. Вот где с бесстыдством выставляется напоказ суррогат чувства. \nЕсли даже почтенный господин Драго искренне горюет о смерти жены, то его аффектированное горе становится просто ложью в антураже мраморного лицемерия. \nВот он стоит, господин Драго, во весь рост, в настоящий человеческий рост, в пиджаке. Обнаженная голова с седой шевелюрой - никто не усуቺшится, что беломраморная шевелюра седа,- пристонена к мрамору громадной вертикальной плиты. Лицо прикрыто рукой. В смысле подражания натуре изваяние безупречно. Да, господин"}
{"text": "Драга стоит, «как живой». Но в этом и весь цинизм. Многие, впрочем, еще будут умиляться, видя в образе господина Драго подсказ для выражения своей печали. \nНо не думайте, что памятник Драго - худшее, что есть на Кампо Са нто. Наоборот, это одно из наиболее прочувствованных, наиболее естественных его украшений. \nКуда хуже вот эта мрам орная семейка, обступившая умирающего господина \nРаджа. Заметьте, он еще не умер. Н атурализм изображения таков, что кажется, будто господин Раджа даже тихонькl) посапывает. У его постели с красиво драп!'рующимся покрывалом - три женщины и двое мужчин. Один плохо вместился в композицию.­ я готов спорить, что его по каким-то соображениям сначала не поместили вовсе, а потом приваяли дополнительно, как это делается на фотоrруппах с опо3давшими. \nН а переднем плане стоит пожилая дама, видимо жена, и деቻ1онстративно отдает себя на волю божию. Она отвернулась от умирающего, а глазами как бы уже ищет его или местечка ;rля него там, на небеси. Ее поддерживает высокий молодой мужчина, тщедушный, с усами на границе между Мопассаном и Прустом, с галстуком бабочкой. \nНа лице его не паписано ничего, кроме нетерпеливого желания, чтобы она перестала так демонстративно отдаваться на волю божию. \nИ это в стране, где создано столько гениальных «плачей» - правда, над телом \nХриста, а не господина Раджа. \nГробница Раджа обошлась без внучат. Но вот на одной из соседствующих - целый выводок мраморных детей в бантах, кружевных воротничках, тоже в оборках и оборочках, в высоких мраморных башмачках на мраморных пуговичках. \nНаряду с группами словно из семейных альбомов по Кампо Санта в изобилии \n.1етают, порхают, присаживаются всякие банальные гении, ангелы и души, порою в виде хорошеньких танцовщиц, обвитых прозрачной тканью; тупо сидят босоногие старики, неумело держащие косы,- Сатурн, Время, Вечность."}
{"text": "Когда я еще юношей был в Генуе, однажды вечером на одной из окраинных у.1иц я увидел скромную католическую процессию. В несколько рядов шли \"'юлоденькие девушки в возрасте первопричастия, одетые ангелами. На головах зо.1отые венцы, в руках толстые витые свечи, горевшие в голубеющем воздухе темно-желтым п.1аменем."}
{"text": "220 \nС. ШЕРВИНСКИП \n\nПе,1 хор. Пусть УI11шура. Но чне на всю жизнь запомни,1ась эта минута боттиче,ыевской красоты. А здесь, на Кампо Санто, под ангелов работают такие на редкость грубые, такие рыночные натурщицы. \nЛ вот без11осая Смерть вцепилась в молодую голую даму в расцвете пышных форм. Я заме гил, что у голой даыы характерные черты лица, это, несомненно, портрет уአ1ершей. \nЕсть 11а Ка11по Санто один монуi11ент, мимо которого нельзя пройти, не остановнвш11сь с особым, притоы противоречивым, чувством. Стоит он в одном из самых парадl!ЫХ мест кла,1 бища, в угловой ннше. Во весь свой небольшой рост из мрамора извая!!а старушка. У нее 1шроткое платье с бахромой на подоле, фартук, на плечах косынка Нет сомнения, что это самая простая старушка, из самой гущи народной."}
{"text": "MaJio того, в своих сморщенных руках она держит ни более ни менее, как бублики. \nУ дивле11ие тоJiько возрастает, когда вы узнаете историю этого памятника, \n:i узнать ее вы можете тут же: на постаменте выгравированы стихи на народном диалекте - язык так отличается от литературного, что понимается не сразу. Ощ1ако основное усваивается. \nСтарушку зва.1и Катарина ( Каттаина) Кампод6нико. Она всю свою жизнь продавала плоские генуэзские корзинки, веники, бублики, торговала ими «в Аквасинта, и у \nКарбо, и у святого Киприана, так и состарипась у морю,, как гласит надпись. И всю жизнь откладывала сво11 жаJiкие со.%дИ, чтобы к старости - нет, не к старости, а к смерти! - н;шопить су'1'1у, которая позволила бы ей, топтавшейся на саኡюй низкой ступени социальной лестницы, выполнить единстве11ную мечту жизни: купить место на знаме11итом Кампо Санто и обеспечить себе мраморный памятник, чтобы «навсегда остаться живой». \nЭто ли не ренессансное великолепие? \nДетское честолюбие простой души не перерастает ли в философское самоутверждение, в социальный протест? \nС пышных галерей мы спустились на обычное, впрочем, достаточно буржуазное кладбf!ще. \nЗдесь на одном из перекрестков - могила нашего советского солдата Полетаева, сражавшегося против германских фашистов в рядах итальянских партизан. В юбилейные дни здесь собираются, вспоминают о днях совместной героической борьбы. Возле этой так безупречно ухоженной могилы невольно думалось о тех бесчисленных и безы­\nኢ1янных, которых ни родина, ни чужая признательность не могли почтить врезанной в мрамор эпитафией. Участие Полетаева в боевых действиях итальянских партизан - случай, счастливый только лишь для памяти о нем, погибшем, как миллионы других. Но его смерть - крепкое звено в дружбе итальянского и русского народов. \nОтойдя от могилы Полетаева, мы обратили в11имание на странный непорядок посреди этого образцового некрополя. Какие-то доски, залепленные подсохшей землей, \nI<акие-то бесформенные груды. Подошли."}
{"text": "I<акие-то бесформенные груды. Подошли. \nМы слышали и раньше, что кладбище Сеньяно платное: прах состояте,1Ьного че,1овека имеет хотя бы юри.J.ическое право пользоваться коыфортоቮI, а за это надо п.1ат11ть. Увы, семейная память коротка. Отец и мать - это конкретно. Но дедушка и бабушка уже подернуты туманом. А прадед, прабабка? О них вспоминают только под ветвя>ш крепко укоренившегося генеалогического дерева. На Кампо Санто договор на оплату моп1лы возобновляется через определенное число лет (кажется, десять) . \nЗаплатить за папашу и мамашу естественно. З а бабушку и дедушку - трогательно. Но нлатить за прадеда и прабабку - это уже либо геройство, либо дармотратт1вость. \nИ вот останки выкапывают и сваливают в общую могилу, а в освободившуюся «квартиру\" погружается новый «постоялеU>>. \nКладбище Сеньяно осталось в памяти как эстетический приговор итальянской буржуазии конца прошлого века и первой половины нашего. Но только ли эстетический? \nВгечатления Кампо Санто лишь на следующее утро были смыты волнами моря - мы поехали на побережье, в Портофино. \nЭта поездка и была лиричесI<ИМ финалом нашего посещения . Генуи «ПО касательной»."}
{"text": "В ГЕНУЕ, В РИМЕ \n\n* \n* \n* \n\n221 \n\nС Флоренцией я прощался из нашего окна на пятом этаже ничем не примечательной гостиницы. Но вид из-под приподнятого жалюзи запечатлелся навсегда, стал для меня как бы эмблемой, профилем Флоренции, ее удостоверением личности. \n\nОкно выходит во двор, замкнутый стенами домов. Посередине двора - огромная, высотою до пятых этажей, веерная пальма. Несколько пожухлых лопастей склонилось вдоль ствола, готовые отпасть. Молодые устремились напрямик навстречу апрельскому \n\nсолнцу. \nГлубоко под нами расставленные среди кустарников столики и стулья ожидаю r подновления перед бойкнм сезоном. \nИз нашего окна видны лишь задние фасады с той единственной живописностью. какую создают солнце и жизнь. Между домами прорезаются кажущиеся черными щели проходов. Дома под различными углами примыкают друг к другу, и высота их различна. \nМаленькие квадратные беспорядочно расположенные балконы выводят на весенний воздух домашний быт. Там стирают белье, там развешивают брюки и майки. Где канистра, где пустая клетка, где велосипед между растениями в горшках и бочечках. П о тоненькому столбику вьется роза."}
{"text": "Чер«пичные кровли итальянских городов были всегда пристрастием художников. \nИх декоративность особенно пленяет в Венеции, где они уставлены к тому же множеством труб с характерными расширениями, увековеченными еще кистью Якопо Беллини и Карпаччо. Но и здесь передо мною кровли разных наклонов и разного цвета, смотря по свежести черепиц, образуют непредвиденные сочетания, прелестью своей обязанные случаю. \nА вдали над кровлями поднимаются знакомые очертания. \nВыше всех буро-черный купал Санта Марна дель Фиорэ, создание Брунеллески. \nП о этому куполу учился Микеланджело, на него оглядывались все архитекторы \nЕвропы. Вровень с ним Кампанилэ - колокольня, на целый век опередившая купол. Ее воздвиг еще средневековый Джотто, тот самый, чья живопись была предвестницей всей драматической выразительности европейского реализма. Издали не видно многоцветной - черно-белой, красной и зеленой - облицовки собора. Нельзя издали оценить и масштаб здания, хоть оно и царит над городом. Для этого надо оказаться у самых стен \nСанта Мариа и еще раз убедиться, что голова твоя не доходит и до верхнего уровня цоколя. Собор возвышается, как гора, вся разделанная ቼ1раморными прямоугольниками, по,1осами и углами. \nУтром и вечером к нам доносится, проплывая над кровлями, могучий, низкий, хрип­\n,1оватый голос колокола. Он гудит неспешно, с большими интервалами,- вероятно, это с колокольни Джотто. \nНаправо от собора с гордой феодальной стройностью выпрямился дозорный страж \nФлоренции - башня палаццо Веккио, а ближе ко ';!Не два невысоких. тоже черепичных купола 11апоr.1инаቾот о том, что я живу в соседстве с величайшими творениями человеческого гения: это Сан-Лоренцо - церковь, построенная Бруне.ችлески, и примыкающая к ней капелла Медичи."}
{"text": "TaҌr из века в век спнт «Ночь» Микеланджело. О ней особенно думается в ночные часы, когда из капеллы уже извержены толпы туристов, превращающие даже это свят;.ቿ­ лище в прохоцноi'r двор. Ночью, когда в капелле Медичи тишина, мраморы Микеланджело оживают для своей настоящей жизни, той жизни, которая доступна лишь нетороплнвому созерцанию, которая когда-то вдохновила Листа на одно из лучших его созданий ... \nОднако я собирался писать о моих римских впечатлениях, а сам задерживаюсь у флорентийского окна. Я как турист привык спешить, но теперь мне уже некуда опоздать, память не стесняется временем, не подчинена воле «Интуриста». \nИтак, мы едем из Флоренции на юг поездом. \nМягкими видами развертывается Тоскана, без слишком яркой красоты. В такой природе могло закономерно созреть искусство, в котором человеку по себе, где он не теряется, где чувствует свое достоинство."}
{"text": "Трудно вообразить себе эти холмы, эти виноградники ареной убийств, предательств. насилий - всего, чем изобилуют итальянские хроники от древнеримских до новых времен. Впрочем, нам, пережившим вторую мировую войну, все бедствия древнеримской и итальянской истории кажутся теперь лишь трагическими миниатюрами. \nИ как могла впиться в эту почву средневековая церковность, впиться так, что выкорчевать ее корни было бы так же трудно, как разметать эти пригорки, запечатленные на полотнах Мантеньи и Беллини? Но встает и образ Франциска Ассизского, смиреннейшего отшельника, проповедовавшего птицам небесным. \nНелегко разобраться в итальянских противоречиях - остается любоваться Италией из окна быстро мчащегося вагона. \nКогда я в молодости ездил по Италии, на каждой платформе официанты предла· гали готовые завтраки - бутерброды с мясом, виноград и непременно бутылку кьянти, оплетенную, как положено, тростниковой соломой. Теперь их не видно. Станции в Италии стали скучнее, потеряли свою интимность. \nШоссейные дороги - среди них много великолепных автострад - суетливы от массы машин, перегоняющих наш поезд. Из всей Италии, кроме разве глухого захолустья, ав1омобилизм изгнал прежнюю тишину. \nПроезжаем мимо Кортоны, последнего города области этрусков, загадочного народа, научившего римлян строить арку и оставившего нам в наследство тайну своего языка. \nКортона взобралась на холм, как большинство здешних городков. Каждый раз колокольни и крепостные стены позволяют догадываться о драгоценностях, притаившихся в россыпях на склонах апеннинских предгорий. \nВот слева, не так далеко от полотна,- бледно-голубое Тразименское озеро, где коi'да-то слоны Ганнибала затоптали р имские легионы. \nВесенние работы закончены, летние еще не нача.ኀись. З емледельческий труд л1а.:10 приметен - солнце и апрельская влага сами заботятся о плодородии. \nБелые гладкие дороги убегают куда-то в глубь страны. У их начала или крутого повоµота - обычно два дерева, как бы столбы ворот. В здешних местах это пинии."}
{"text": "За Кортоной вскоре начинаются песчаные возвышенности со скудной бесцветной растительностью. Близ самого полотна цветут ирисы, белые и синие. Пустьiнные холмы - случайность. Италия в цвету. Устаешь восхищаться лиловыми гроздьями глиц11- ний на серых, еще безлистых стволах-змеях - глициниями увита вся страна. \nВ течение двух-трех часов слева от нас мы чувствуем более, чем видим, Умбрию, край Перуджино и юности Рафаэля. Где-то там, среди холмов и долин, совсем близко.­ благочестивое Ассизи и суровая, ветреная Перуджа, город-крепость одной из самых удивительных фамилий Ренессанса - герцогов Бальони, которых судьба наделила ангельской красотой и сатанинским нравом. История этой семьи - одна из интереснейших глав итальянских хроник. \nВот плоская гора из тех, какие обычно называют «столовыми». Над ее обрывами, скалистыми, отвесными, снова старинный город, впрочем, здесь каждое человеческое гнездо помнит еще орлов Рима. Читаю н адпись на станции - Орвиэто! \nСамый город и его знаменитый собор не видны там, на горе. \nНо вот поезд бежит вдоль узкой, невзрачной речки. Однако это Тибр. \nСкоро - Рим."}
{"text": "* \n* \n* \n\nЕсли Гёте уже в XVIII столетии создал свои «Римские элегии» и «Итальянское путешествие», то Россия должна была дожидаться Гоголя, Волконских и Сильвестра \nЩедрина. \nГёте г:одъезжаJ1 к Риму с благоговением, испытывал удовлетворение «всех грез юности», успокоение на всю жизнь. \nИ для Гоголя Рим был местом благоговейных и плодотворных созерцаний. Со скорбью следил он, как, сидя в кафе, современный итальянец погружается в суетность газеты, как это мешает художничес1юму духу отдаваться высоким размышлениям. \nПр11 Гоголе оксло Колизея еще паслись стада. Натурщицы в народных нарядах \n\nВ ГЕНУЕ, В РИМЕ \n223 \n\nподжидали художников, и только все так же плеска.1ись фонтаны на площадях и гудели колокола - они гудят и сейчас в новом, политически активном, коммерческом и интеллеюуальном Риме. \nПриближаясь к Вечному городу, теперешний турист не испытывает ни благоговения, ни успокоения на всю жизнь. Современный человек не склонен погружаться в прошлое, а ведь именно Рим, переживший кризис рабовладельчества и язычества, должен был бы много говорить свидетелю и участнику великих перемен нашего века. \n\nТурист, разумеется, отвесит поклоны семи римским холмам, выполнит по трафарету осмотр «достопрИмечательностей» под руководством привирающих и перевирающих гидов - в чем я мог убедиться самолично,- но его восприятие обездолено отсутствием историзма. Однако и современный Рим имеет немало оснований привлекать путешественника. \n\nВ Риме наших дней много вriешнеrо блеска - в его отелях, кафе, магазинах. Он манит приезжих и новинками кИно с прославленными «звездами», и спортом, а иных и жизнью ночных клубов, Проuветающих рядом с мессами и колоколами."}
{"text": "Бс·льшинство туристов теперь и не подъезжает к Риму, а приземляется, ничего по дороге не видав, на фешенебельном аэропорте Фиумичино. \nОт вокзала до города переезд не длинен. Едем автобусом. \nП о этой самой дороге, конечно, rрохотали когда-то римские возы и колесниuы, однако вы менее всего думаете в эти минуты об античности. Вы разв.'Iечены совсем иными впечатлениями. \nПоминутно мелькают автозаправочные станuии, чистенькие и прямоугольненькие, \n;.;а сто.'Iбах то и дело шести.Iапая собака с повернутой н азад головой, извергающая пламя из пасти,- реклама могучей итальянской фирмы, торгующей горючим,- эта собака преследует вас по всей Италии. \nТут же десятки англо-американских надписей предлагают автомобилистам свои услуги. \nНо на.'1 всем uарит назойливая энергия таинственной кока-копы. Странный напиток с привкусом камфары и ореха, он распространен в западных странах, в частности в Италии, эпидемически. Рекламы кока-колы, большие, поменьше и совсем ма.1е11ькие, всюду: на домах, на автострадах, в вагонах, на автобусиках для катания ребят. в печатных проспектах и меню. Их увидишь и в глухом переулочке возле I<акого-нибудь очередного «санто». близ самой двери с расписанием служб и исповедей."}
{"text": "Я сам, столько лет жизни посвятивший поэзии древнего Риኁ1а, начинаю беглый очерк своих римских впечатJ1ений с американской кока-колы - разве .это не постыдно? \nТак среди реклам, итальянских и заокеанских, подъезжали мы к Городу - древние называли Рим просто «uгbs», то есть город. \nЧто-то мраморное, как будто древнеримское. мелькнуло слева. Но я сижу у окошка справа, я не успеваю поймать взглядом, что именно. Впрочем .\n.\n \n1ля туриста все мелькает, он все время не поспевает, голова его мечется в разные стороны, да еще сосед загораживает фотоаппаратом. \nНо вот наконеu и наш отель «Импኂро» - неподалеку от вш<зала Термини и знаменитой uеркви Санта Марна Маджорэ. \nБывали времена, когда город превращался в пустырь. Но римское величие не теряло нvкогда своей притягательной силы. Люди возвращались, горо.1 возрождалс>1 из нищеты, чумы, безлюдья. Только развалины так и оставались разваинамн - теперь их берегут как сокровища. \nИстория Рима читается простым глазом на его улиuах и площадях: остаток античности, палаuuо Возрождения, uерковь барокко и многоэтажный стеклянный щегол;, наших дней. Менее всего отражено средневековье. \nДомов модерн в Риме сравнительно немного, не то что в Милане, где они грозят стать характерной чертой города. Я не говорю о римских окраинах, где ведется строительство новых кварталов. Строят изобретательно, избегают скуки однообразия. \nНекоторые здания самых соврем<\"нных форм привлекательны. их громад110сть облегчена стеклом и металлом, изяществом копструкщш - таковы уже упомяну г;,1й \n\n224 \nС. ШЕРВИНСКИР'!"}
{"text": "мною Фиумичино и особенно железнодорожный вокзал Термини, длинный и низкий, образец новейшего вкуса и техники. \nНо лицо города, в общем, остается барочным, у него сохраняется то выражение, какое он приобрел в эпоху подъема католицизма, в пору контрреформации. \nВскоре мы оказались на Форуме. Восстановить его воображением при беглом посещении - бесполезная попытка. \nЛучше, если на знакомство с Форумом имеешь всего каких-нибудь полчаса, поглядеть повнимательней н а его целостный ансамбль, на ж ивописные, спускающиеся к нему склоны с купами деревьев, на розоватую при закате желтизну его исщербленных временем колонн и триумфальных арок, на кустарники среди развалин, на траву между мраморными плитами - ей не препятствуют здесь вольно пробиваться. \nНесколько минут простоял я перед Колонной Траяна. На ней, как известно. изображены победы императора, в частности над дакамн, тогдашними обитателями \nПрикарпатья и Придунайскнх областей. Имя Траяна связано с русской и румынской стариной, со «Словом о полку Игореве». Но как разобраться в этих заполненных человеческими фигурами спиральных поясах, уходящих в небо? \nВедь фигур на Колонне \nТраяна две с половиной тысячи. Обнаружить среди них дакав не в возможностях туриста, которого уже зовут садиться в автобус. Все же Колонну Траяна нельзя не оценить, это одно из лучших произведений поздней античности. \nВ «Вергилиев час», то есть когда солнце начинает снижаться, мы как-то взошлн на холм, где «сады Цицерона». Здесь, по преданию, жил и работал первый обществе11- ныi1 деятель и интеллигент Европы. Но о нем, в сущности, ничто не напоминает, воображен11е питается справкой. \nВообще Рим, более чем какой-либо другой город мира, не для быстрого «освоения». \nНужно много времени, чтобы постичь все его недоговоренности, все его тайны, чтобы иные места, не сохранившие ничего, кроме остатков кирпичной кладки, вызвали живые исторические образы. \nЕ прошлую поездку мы с женой бросили заветную монетку в бассейн фонтана"}
{"text": "Е прошлую поездку мы с женой бросили заветную монетку в бассейн фонтана \nТреви - и вот через год опять стоим в апрельскую теплую ночь перед его освещенной громадой. \nФонтан \nТреви околдовывает шумом своих вод, от него невозможно оторваться. \nНад изломами целого н агромождения каменных г.1ыб - обнаженный бородатый гигант. Морские кони с чешуйчатыми хвостами в окаменелом порыве устремляются в бассейн, сопровождаемые струями и водопадами. А дно усеяно кружочками - милое местное суеверие всем доставляет удовольствие. \nМы опять бросили монетки - может быть, приведется и еще когда-нибудь постоять над его шумящими каскадами. \nКогда представляешь себе фонтан Треви по фотографиям или гравюрам, кажется, что он рассчитан на большой простор. Наоборот, это барочное сооружение, общнi\\ замысел которого принадлежит Бернини, примкнутое к фасаду старинного палаuuо. водоемом своим выходит на маленькую, совсем маленькую площадь, <:тесненную старыми, еще «гоголевскими» домами. \nТуристы сидят на парапетах, густо заполняют ступени, ведущие к воде. Много и местных жителей. Толпа не шумит - то ли уединение площади, то ли журчание каскадов заставляет молчать или говорить вполголоса. \n!\\ нам подошел молодой человек. \n- Я слышу, вы говорите по-русски,- по-русски же сказал он. \n- Да, мы из Москвы. \nХ01 я в Италии привыкюኃ к советским туристам, но это сообщение вызываег обычно особую приветливость, большею частью смешанную с долей заввстлнвого \n.1юбопытства,- это наблюдается и на улицах, и на рынках, и в гостиницах. \n- Я как раз учусь русскому языку.- В идно было, что молодой человек гордится свои1\\:! знгнием, кстати, уже достаточным, чтобы свободно объясниться. \n- Это чудесно! Но что вас побудило заняться именно русским языком? Вы хотите приехать к нам в Советский Союз? \n- Нет, я не имею такой прямой цели\". Хотя, конечно, это было бы для меня"}
{"text": "В ГЕНУЕ, В РИ.МЕ \n225 \n\nбольшим счастьем ... - Он приостановился, видимо, стесняясь признаться, что у него для таксй поездки недостало бы денег.- Я учусь потому, что русский язык теперь просrо необходимо знать. У меня цель скорее практическая. \n\nВ палаццо Полн, к которому примкнут гигант с морскими конями, жили когда-Т·J князья Волконские. Здесь был салон одной из саᔊшх просвещенных женщин первой"}
{"text": "половины XIX века - княгини З инаиды Александровны. Именно в этом доме состоялся печальный для Гоголя вечер, когда княгинп собрала аристократическую публику послушать в авторском чтении комедию «Ревизор». Гоголь чувствовал себя не в ударе среди этой чуждой ему публики. Будучи превосходным артистом, он читал на сей раз вяло, гости стали постепенно р асходиться, не дождавшись конца. Гоголь был р асстроен, \nЗинаида Александровна огорчена. \nСамих апартаментов В олконских теперь нет - эта часть дворца перестроена. \nБ анальный, всем известный фонтан Треви остается в памяти как одно из самых ярких впечатлений Рима. И, однако, он далеко не лучший. \nФонтану Треви предшествовало сооружение - в XVI I веке - других многочисленных фонтанов, выводящих на площади и в парки города воды его обильных родниками окрестностей. Фонтаны Рима - одна из главных черт его городского пейзажа - чуть \n.ᔋи не все связаны с именем Бернини, выполнены по его замысла м с помощью учеников. \nСамый примечательный - Фонтан четырех рек посреди площади Н авона, пере; фасадом барочной Сант Аньезе. \nФонтан служит постаментом египетскому обелиску. Это искусственная скала со сквозной полостью внутри - Бернини не мог не учитывать эстетического воздействия скал, образующих встающую из моря арку (такая есть у берегов Капри, есть и у нас под Карадагом - одна из прекраснейших) . \nСкала аллегорически изображает четыре части света - Австралия еще не в счет. \nНа скале сидят по углам четыре гиганта - олицетворение четырех великих рек: Европу представляет Дунай, Азию - Ганг, Африку - Нил. К трем прославленным с древности рекам присоединилась американскап Рио-де-ла-Плата, одно название которой, говоряшее о серебре, полно духом конквистадорства. Скульптурные фигуры барокко постоянно приннмают позы, нестерпимые для продолжительного пребывания,- гиганты того гляди соскользнут со своих острых влажных сидений . \n.Морской ветер обдувает группу - гигант справа закрывается от него с головой."}
{"text": ".Морской ветер обдувает группу - гигант справа закрывается от него с головой. \nУ самого проема в скале - мраморная финиковая пальма, метелка ее листьев согнулась под ветром. А из проема выступает беломраморная фигура льва. Это лев не геральдический, не героизированный античной мифилогией или библией. Это лев натуральный, если не натуралистический, лев той эпохи, когда европейский человек по-новому стал относиться к природе. \nВ Фонтане четырех рек выражено то, что есть в барокко от нового мироощущения: радость предприимчивости, расстояний и покорений и ее qерная изнанка - колонизация,"}
{"text": "обращение в рабство миллионов человеческих существ, ради дивидендов вест-индских и ост-индских торговых компаний. \nНедаром соседний фонтан на той же площади Навона украшен колоссальной \n\nфигурой африканца. \nБернини, определивший своим дарованием основной облик Рима, бывал обычно строг, когда дело касалось архитектуры. Ученик .Микеланджело кажется даже сухова· тым в зодчестве, несмотря на смелую ломку классических фронтонов, но в скульптуре \n\nон без uглядки отдавался своей ф антазии, и она не знала удержу. \nДа и нечему было ее удерживать в тот век, когда требования контрреформаuии уживались с безответственностью личной и общественной, с легкомысленнейшей распущенностью, в век, когда, забыв о Данте и Петрарке, итальянские толпы устраивали триумфы такому проходимцу от литературы, как Джанбаттиста .Марино Этот многословный приспособленец к вульгарным вкусам находит, конечно, лишь в известной мере аналогию в Бернини, авторе рассеянных по всему Риму бесчисленных статуй с их истерическим экстазом и слащавыми херувимчиками. Когда мы ходили по нижнему этажу виллы Боргезе, мне хотелось отвернуться от таких его творений, как «Аполлон и Дафна,> или «Похищение Прозерпины». И ес.ᔌи Марино мог написать поэму в сорок пять тысяч \n\n15 \n«НОIЗЫЙ мир» № 10 \n\n226 \nС. ШЕРВИНСКИП"}
{"text": "15 \n«НОIЗЫЙ мир» № 10 \n\n226 \nС. ШЕРВИНСКИП \n\nстрок, почему Бернини, такой же виртуоз в иной области, не мог выпустить из своих мастерских полки святых, речных божеств и голых атлетов? \nНо Бернини был и древним римлянином, и современным неаполитанцем (в Неаполе родился и 'vlарино) . Он создал ряд действительно великолепных портретов в реалистической традиции далеких предков эпохи Юлиев, Флавиев и Антонинов. С другой стороны, его знаменитые фонтаны - оригинальнейшее из всего, что было создано им в скульптуре,- не должны отрекаться от своего простонародного родственника - рыбного рынка в Неаполе. \nНа этом рынке каждая открытая лавчонка, кишащая живыми угрями и выставляющая напоказ всякие, иногда страшноватые «фрутти ди марэ», украшена крупными продолговатыми перламутровыми раковинами со всей свойственной Неаполю театральностью. \nСкульптуры фонтанов Бернини грубоваты, как жители Неаполя. Они рассчитаны на площадь, на восприятие народной толпой - от этого у них такая сила и свежесть. \nВ них нет места смазливым личикам ангелочков. \nНеаполитанец Бернини наполнил исконно сухопутный \nРим тритонами, дельфинами, раковинами, запахом, ветром, плеском своего родного моря. \n\n* \n* \n*"}
{"text": "* \n* \n* \n\nМы прибыли в Рим в канун Первого мая. По неосведом.1енности своей я не представлял себе, как оно празднуется в стране, где у кормила власти стоит Христианскодемократическая партия. Оказалось, что повсеместно, но по-разному. \nМощные народные демонстрации состоялись в тот день в Риме, но нам не прицшось быть их свидетелями. \nНаше краткое римское пребывание сложилось весьма своеобразно, что и дает мне повод о нем подробнее рассказать. \nПервого мая Рим перестает быть самим собой. Закрыты учреждения, конторы, магазины. Даже городской транспорт выходной. Но к нашему туристскому автобусу это не относилось, и мы смогли поездить по Риму и в этот день. \nС утра нас повезли к собору святого Петра. Волнуется каждый, кто подъезжает к нему в первый раз, взволнованы и те, кто бывал здесь раньше. Как только оказываешься в охвате полукруглых колоннад, возведенных все тем же Бернини, возле обелиска и двух одинаковых фонтанов, как тебя захватывает - прежде всего своим грандиозным масштабом - этот чуждый, но объективно величественный мир римского"}
{"text": "католицизма. \nИзвестно, что собор святого Петра, в создании которого принимали участие и \nМикеланджело, и Рафаэль, и Брамантэ,- не лучший образец так называемого «высокого Возрождения»: неоднократные переделки плана привели к искажению первоначального проекта. Купол, возведенный по чертежу Микеланджело, виден теперь во всей своей стройности только издали. Ольга Осиповна Смирнова-Россетти, приятельница \nПушкина, увидав собор святого печ;-с фасада, имела смелость сказать, что он похож на комод. \nЯ переношусь на несколько лет назад. \nКогда в октябре 1 962 года мы были в Риме, шла первая сессия Вселенского собора. Кроме того, это как раз был день годовщины интронизации п апы Иоанна XXIII. \nОн должен был говорить. \nМы стояли между колоннами святого Петра. Площадь запружена народом. Все взоры устремлены на ватиканский дворец, на крайнее окно пятого этажа со свешивающейся с подоконника темно-алой тканью - из этого окна своих личных апартаментов папа по т радиции обращается к народу. \nОколо тринадцати часов действительно в окне отдернулась белая занавеска, обозначилось какое-то движение. Минут через пять появился Иоанн XXIII, но черт \nJiица из-за отдаленности рассмотреть было невозможно. Раздался голос скорее высокий, довольно еще крепкий - папе было за восемьдесят,- усиленный громкоFоворителем. Лапа произнес молитву по-латыни, но никакой речи не последовало. \nПояснили, что папа утомлен. Впоследствии мы узнали, что в это время он уже носил в себе смертельную болезнь, которая вскоре свела его в могилу. \n\nВ ГЕНУЕ, В РИМЕ \n227"}
{"text": "В ГЕНУЕ, В РИМЕ \n227 \n\nРядом с нами между колоннами стояла группа девочек-подростков в одинаковых темно-синих костюмах, сопровождаемая монахиней под черным, поверх белого, покрывалом. Уже в Генуе мне пришлось наблюдать, что современные воспитатели из монастырей и церковных школ в Италии не проявляют в обращении с учениками никакой аскетической суровости. Девочки вели себя выдержанно, но без стеснения, весело обращались к своей еще молодой на,етавнице - один из признаков общей тенденции в католицизме, попытки осовремениться. \n\nА в нескольких шагах от нас у основания одной из колонн стояла, тоже не отрывая глаз от папского окна, совсем другого типа девочка, бедно одетая, с гладко зачесанными белокурыми волосенками. В этом бледном, истощенном личике, в этом смелом одиночестве среди толпы узнавалась если не настоящая, то будущая уличная грешница. \n\nМежду тем в заседании Вселенского собора начался перерыв. Святые отцы стали выходить из главного портала. Трудно определить на глаз, сколько их было - в Рим съехалось более двух тысяч. \n\nШли r руппами, парами, по одному, не спеша спускались по просторным ступеням. \nПочти все в лиловых одеяниях, в широкополых епископских шляпах. Выделялись в небольшом числе я рко-красные рясы,- говорили, что это ученики духовных семинарий из ФРГ. Еще меньше власяниц, францисканских, бенедиктинских. Среди князей церкви немало «экзотических». Шествовали японцы, негры, «отцы» неопределимых национальностей, в таких же лиловых шелках, с драгоценными панагиям и на груди. Международный лик католицизма демонстрировался с наглядностью."}
{"text": "Епископы непринужденно разговаривали между собою, некоторые смеялись сытым смехом Боккаччо. Мимо обелиска и фонтанов делегаты направлялись к своим машинам. \nФиолетовые шелка быстро скрывались в черном лаке автомобилей, тотчас высовывались руки с фотоаппаратами, как бы украдкой щелкали затворы. \nЗдесь, перед этим великолепнейшим из христианских святилищ, среди этих многочисленных «владык», таких уверенных в себе, невольно вспоминалось, что когда-то пап возводила на престол прихоть каких-нибудь распутных Марозий. \nКатолицизм выдержал пышное, чувственное безбожие папского Ренессанса, он сумел ответить рассудочной революции протестантов экстазами и лукавством иезуитизма - и дивишься, как могло устоять это дуплистое, казалось, насквозь прогнившее дерево под столькими бурями веков. \nЧаса через два, когда разъехавшиеся в своих «фиатах» и «роллс-ройсах» священные особы еще отдыхали, мы снова очутились на площади Петра, пользуясь тем, что здание собора на короткое время было открыто до возобновления заседания. \nВдруг разнесся слух, что папа через несколько минут должен выехать из Ватикана в приход. Путь его лежал как раз мимо того места, где мы случайно остановились, то есть опять-таки у колоннады Бернини. Долго ждать не пришлось. Из проезда появилось несколько молодцов швейцарской гвардии в полосатых желто-красно-синих мундирах. \nОпустились на одно колено, ударили раза три древками алебард по камню мостовой. \nАвтомобиль первосвященника выехал медленно, обычный, черный. \nВ окошке мелькнуло бледное полное лицо того, кто за время своего короткого правления демократическими своими тенденциями и особенно приверженностью делу мира снискал уважение и за пределами католических кругов. Показалась холеная старческая рука и благословила стоявших в проезде. \nА вечером того же дня мы были свидетелям и незабываемого зрелища. \nЧ2сов в девять, уже в темноте, поскольку был конец октября, мы подъехали к \nКапитолию, нимало не подозревая, что случай доставит нам еще одно редкостное впечатление католического Рима."}
{"text": "Капитолию, нимало не подозревая, что случай доставит нам еще одно редкостное впечатление католического Рима. \nК площади Капитолия, на которую выходят фасады зданий, возведенных самим \nМикеланджело, где посередине мозаичной звезды возвышается бронзовая конная статуя императора-философа Марка Аврелия, ведет мраморная лестница - в машине въехать"}
{"text": "на Капитолийский холм нельзя. \nВ правом от лестницы здании окна ярко освещены: в этот вечер у мэра Рима прием в честь участников Вседенскоrо собора. Мы об этом р анее не знали. \n\n15* \n\n228 \nС. ШЕРВИНСКИП \n\nВскоре на площади появились какие-то юноши в обтягивающих черных костюмах с жердями-факелами в руках. \nИ н ачалась фантасмагория. \n\nЮнсши стали быстро пробегать вдоль парапетов и балюстрад; вот их длинные тени замелькали над карнизами, у самых кровель и еще выше - и всюду зажигались р анее нами не замеченные плошки. Вот факелы взметнутись около мраморных колоссов \n\nс конями по обеим сторонам лестницы - гиганты озарились желтоватым пламенем. \nНе прошло и нескольких минут, каJ< плошками заполыхали все архитектурные линии микеланджеловских зданий до самого верха, до венчающей центра:1ьный дворец башни со статуей Ромы, богини города и его олицетворения. \nВот когда можно было оценить все волшебство живогс, огня. Никакие электрические эффекты не в силах заменить этого трепещущего, движущегося от малейшего коле· бания воздуха пламени, этого теплого, непостоянного, таинственного в своей изменчи· вости жеJJтого света, обливающего мраморные ступени и мраморные фигуры и скользящего по бронзовому лицу державного философа. \nМы как зачарованные глядели на загоревшийся живыми огнями Капитолий, но \n\nтут же пришлось перекинуть внимание в другую сторону: к лес1нице стали подкатывать машины приглашенных. \nЕпископы выходили из машин и медленно поднимались по ступеням. \nВсякий л19битель театра, всякий ценитель архитектуры понимает, что значит величественная лестница, по которой всходят человеческие фигуры. И какие фигуры! \nО11ять перед нами колыха,1ись фиолетовые шелка, опять поражали коричневые, лимонные, черные лица азиатских и африканских князей церкв11. Долго одни за другими всходили они на Капитолий."}
{"text": "Прием еще не начинался, и гости вольными группами толпились на площади. \nНаплывы пламени и черные тени превращали их в фантастические образы какой-то еще не сочиненной оперы. И казалось совсем невероятным, что это не опера, не композициᔍ художника, а жизнь - пусть уходящая, но еще не ушедшая. \nВпечатление было настоJᔐько сильным, что на некоторое время устранило все дру· гие и даже помешало рассудку сорвать сразу этот фантастический покров с подлинной сУ,Щности развернувшегося перед нами зрелища. Итальянцы говорили нам, что подобное можно увидеть разве лишь один раз в столетие. \n'Но возвращаюсь в год 1964-й. \nВ идеть риыского папу не так уж существенно, но все же это рᔎдкость. Н ам по· везло и в этот приезд, а ведь туристы из далеких стран, чтобы увидеть наместника \nПетра, иᔶ-:огда тысячами устремляются в какой-нибудь отдаленный городок, куда он отправляется в паломничество. \nИтак, мы в первомайское утро оказались в соборе святого Петра. \nЕдва мы вошли в это грандиозное, но почему-то не кажущееся грандиозным здание, как были поражены не свойственными храму звуками: под классически холодными, блещущими великолепием сводами как раз в этот момент разразились «бурные аплодисменты». Они заполнили своим плеском всю неимоверную по масштабам внутренность собора; впрочем, аплодисменты в соборе Петра не новость, о них говорил еще Золя в своем «Риме». Невольно вспоминается античное «p1audite quirites». \nМы заметили, что взоры всех устремлены к бронзовой сени на главном перекрестьᔏ собора. Это папский алтарь, творение все того же Бернини. На алтаре - свечи, перед алтарем спиною к свечам среднего роста человек, видимо епископ, что-то произносит перед микрофоном."}
{"text": "- Это папа! Это папа! - вдруг вскричала наша римская руководительница. \nОна была в подлинном восторге. Оказалось, что эта девушка лет под тридцать, живя всю жизнь в Риме, никогда не видела папу - и вдруг посчастливилось. Надо же было для этого попасть в группу советских туристов. \nПавел VI выступал не в торжественном облачении. какое было на неы во время только что окончившегося богослужения; он уже сменил его на свою обычную «мозет· ту>> - шапочку вроде тюбетейки - и белую «столу», род епитрахили. Толпа слушала. \n\nкак один человек_. \n\nВ ГЕНУЕ, В РИМЕ \n229 \n\nПапг говорил на тему труда, это была первомайская проповедь, скорее речь. \nНо неужеш1 Меж.1ународн:,1й день трудящихся так-таки прямолинейно празднуется 110;1 сенью святого Петра? \nНет, у католического руководства нашелся выход: день Первого мая - это одновременно и день памяти Иосифа, мужа Марии, назаретского «artigiaпo» - плотника. как обычно переводят это слово. Папа только что отслужил мессу в честь святого ремесленника. Иосиф - официально патрон всех трудящихся. \n\nКстати сказать, католическая церковь приспособила святых к каждому трудово-. му цеху - средневековые связи земного и небесного поддерживаются и в середине \n\nХХ столетия. \n\nИзвестно, что из двух благочестивых сестер, к которым иногда приходил Христос, \nМария предавалась душеспасительной беседе, а Марфа хлопотала по хо3яйству,- так вот Марфа и была избрана авторитетным решением церкви в патронессы содержателей: гостиниц, стало быть, в нашем современном контексте и ресторанов и кафе - не хваᔑ тает только ночных клубов, где кухня тоже не на последнем месте."}
{"text": "У суетливого племени газетных работников есть тоже свой покровитель - святой \nФранциск Салезский, не знаю, по какому признаку сначала причисленный к лику святых, а потом к суетному цеху корреспондентов. \nСвятая Франциска Римская - патронесса автомашин. Именно ее призывают, когда перед зданием Колизея происходит \n«освящение автомобилей». \nА про святого Иосифа папа так и сказал на одном из первомайских приемов представителям автомобилестроительной компании «Фиат»: \n- Как будто сам святой Иосиф сияет над этим священным собранием ... \nВ Назарете, где на рубеже двух эпох плотничал Иосиф, сейчас существует маленькая 11асовенка, сооруженная в его память,- один итальянский журнал дал недавно ее фото, а рядом поместил статейку о современном кино."}
{"text": "Расслышать речь папы я не смог. Я прочел ее потом в «Оссерваторэ романа». Папа заверял трудящихся в понимании церковью их тяжелой жизни, предлагал «слово веры» в качестве «социальной поддержки». Он констатировал, что мысли трудящихся все более уклоняются от религии, называя это по привычке <<Искушением». Он сетовал, что впечатление от разочаровывающегося вu всем современного трудящегося «тяжко, как свинец». \nГоворят, что Павел VI - аскет. Возможно. Bu всяком случае у него хватает решительности· трезво и мрачно характеризовать положение трудящегося католика в Ита-. лии. Однако девиз «ага et Jabora» остается в силе. \nЕсли б не искусство гипнотического воздействия на массы, трудно было ·бы предᔒ ставить себе, что думает, слушая папу, стоящий слева от меня рабочий человек, взобравш ийся с ногами на скамью для делегатов собора, вскинувш11й на плечи своего мальчонку, и почему он так истово рукоплещет пессимистическому оратору в первосвященнической столе. \nПапа 3акончил, под аплодисменты сошел с алтаря, скрылся из виду. Однако через несколько минут мы снов& увидели Павла VI, на сей раз совсем близко. Его несли на уровне голов в золотом кресле с округленной спинкой. Он бледно-смугл, худощав, qep• новолос, весь в белом. Для папы он еще не стар - ему шестьдесят семь лет. \nПроплывая мимо нас в кресле, папа не благословлял толпу. Он поднимал обе руки и легко потрясал ими в воздухе, приветствуя народ, поздра вiяя его с празд•"}
{"text": "н иком. \nНа ош•ой из множества фотографий, отражающих ватиканскую жизнь, он таким же светским жестом приветствует собравшихся на Фиумичино перед его отлетом в Святую землю. В тот день было ветрено, папа любезно предложил тогдашнему премьеру Сеньи и другим высоким лицам надеть шляпы. Но никто не надел. П апа улетел на «белых крыльях в страну И Есуса» и вскоре был сфотографирован за молитвой в своем «салончино» в ДС-8, делающим девятьсот километров в час. \nА рядом с папским воздушным кораблем на бельеᔓ крыльях и с ватиканским гербом н а фюзеляже неслись, по два с каждой стороны, реактивные самолеты итащ,янских \n\n230 \nС. ШЕРВИНСКИИ \n\nВВС. В другом самолете мчались следом сто тридцать четыре журналиста, из них нескол;,ко свяшенников, захвативших с собою походные алтари. \nС тех пор энергичный Павел VI еще не один раз покидал предеды Европы - перелетал океан, чтобы произнести речь на заседании ООН, посетил Индию. \nНо вернемся в собор. \nКогда папу наконец унесли, в храме началось довольно беспорядочное движение. \nМимо нас сквозь толпу протискивалась группа юношей в голубом. Это ᔉюJюдые спортсмены. Папа должен был зажечь для них факел, им предстояло нести его за се:.1ьсот километров в свою спортивную капеллу. \n\nСочетание церковности, с которой в Италии встречаешься на каждом шагу, и с•Jвременности в ее самых светских формах не может не вызвать улыбки. Их эстетическое и ассоциативное расхождение кажется неразрешимым. Все же старина и модерн уживаются в своем неестественно;11 симбиозе. Я однажды подошел спросить дорогу к двум монахам, босым и во власяницах, а потом увидал, как они сели в машину и один из них оказался за рулем. \nВпрочем, это явление повсеместное. Даже в исконно религиозной Испании ухитряются теперь молиться в архисовременных угловатых капищах."}
{"text": "Когда после отбытия папы мы выходили из собора, мы шли и мимо придела, где стоит «Пиэта» Микеланджело. В прошлый приезд мы видели прославленную группу на своем месте, теперь ее заменил гипсовый слепок. Подлинная «Пиэта» была отправлена в Америку, в Нью-Йорк, на Международную выставку - украшать павильон Ватикана. \n\nВеликие произведения искусства следует, конечно, перевозить в другие страны, нельзя, чтобы целые народы были лишены возможности их созерцать. Но что-то грустное есть в этих отрывах от привычной почвы. К лучшим созданиям человеческого гения относишься как к вечно живым существам, совершаемое над ними насилие воспринимается как нечто кощунственное. \n\nВ итальянской прессе можно найти подробности отправки «Пиэты» за океан. \nПотревоженная со своего места группа была вынесена на соборную площадь, где ее поместили в светлоокрашенный контейнер, водрузили на грузовик. На каждой стороне контейнера крупная надпись: «Пиэта». \nСтранно представить себе лицо Микеланджеловой мадонны, склоненной над мертвым сыном,- такое красивое, мужественно-скорбное лицо - в тесноте и темноте контейнера. В этой одиночной камере отправилась святая Мария в Новый свет, где ее наряду с консервными банками и зубоврачебными аппар атами будет оглядывать любопытная выставочная публика. \nСначала повезли «Пиэту» по Дороге солнца в Неаполь, а там погрузили, как всякий груз, на белоснежное, новенькое судно «Кристофоро Коломбо» - мне удалось видеть его в генуэзском порту. Это лучшее судно итальянского гражданского флота - в самом деле превосходное. \nА в Нью-Йорке для «Пиэты» было уже приготовлено на выставке обширное помещение вроде огромного алькова, довольно безвкусное, с дешевыми эффектами освещения."}
{"text": "По случаю отплытия «Пиэты» в Америку В атикан выпустил особые почтовые марки различного достоинства - более дешевые с лицом Павла VI, подороже - с ликом мадонны. Эти марки должны были иметь хождение до 31 октября 1 965 года, но стоит ли всему этому удивляться, когда в Риме существует фирма «St Рао!о film», принадлежащая «Обществу святого Павла»? \nКогда мы выходили из собора, шел дождь, несильный, весенний. Что-то есть особенно привлекательное в сочетании дождевой сетки и мокрой мостовой с архитектурой римского барокко, с его темными фасадами и неспокойными статуями. \nВ такой же серый день - а может быть. и в тот же день, ведь темпы туризма заставляют подчас путать дни - были мы наверху. у церкви Санта Тринита деи монти \n(Святой Троицы нагорной) . От нее под гору, к Пьяцца ди Спанья, ведет знаменитая лестница, нрозванная итальянцами царицей лестниц. Под ее многоступенчатыми барочными изгибами обычно торгуют цветами. \n\nВ ГЕНУЕ, В РИМЕ \n231 \n\nВ пору н ашего тогдашнего посещения Италии в ряде мест происходили выставки \n\nцветов. При нас уже открылась выставка в Турине, во Флоренции только подготавливалась. Более южный Рим опередил ф,1оренцию. Лестница Тринита деи монти была превращена в целый водопад азалий. Оставляя достаточно широкий проход пешеходам, тщательно подобранные азалии, все одного цвета - малиново-розовые, пенились в своем необозримом изобилии. Конечно, это было редкое по красоте зрелище, но я не мог не пожалеть, что цветы скрывают архитектурные формы царицы лестниц. \nПо ступеням вверх и вниз бродили группы японцев, немцев, поляков - в этой разноязычЕой толпе !{аждый малс обращал внимания на другого, все бы.ᔔи приобщены к беспокойному и восторженному племени путешественников. \nСреди м алиново-розовой пены спустились и мы на площадь - опять-таки к фонтану Бернини, к так называемой «Ладье», где затейливость уже обертывается нелепостью."}
{"text": "Писать об общеизвестных памятниках \nРима, о его художественных сокровищах незачем - о них н аписаны целые библиотеки. Все же поделюсь отдельными впечатлениями. \nСан Пиетро ин вИнколи - святой Петр в оковах - скромный сравнительно храм со строгими колоннами внутри. В нем - Моисей \nМикеланджело и кандалы апостола \nПетра. Эти кандалы прислала в подарок папе Льву I императрица Евдоксия - церковь была построена ради их хранения в 442 году. В их подлинность меньше всего верят, конечно, сами служители церкви, что не мешает им рассказывать, будто их разорванные звенья «чудом» спаялись. \n\nА ведь именно к этим железкам, то есть к памяти бедного иудейского пропагандиста, распятого вниз головою, век за веком стекались народы, от нищих до королей. \n\nРядом с кандалами, у стены справа,- надгробный памятник папы Юлия 1 1 : Сан \nПиетро ин винколи был приходским храмом Юлия, когда тот был кардиналом. Не здесь, а на самом наивиднейшем месте в соборе святого Петра - в том, ватиканском,- мечтал воздвигнуть себе гробницу этот человек, претендовавший стать «хозяином и повелителем мира». Он заказал ее Микеланджело в 1 505 году, за восемь лет до своей смерти. \nНо громадное сооружение не было осуществлено. А потом дело обернулось так, что гробницу поставили не там, где могила апостола, а возле его цепей, в уединенном Сан \nПиетро ин винколи. \nИз многочисленных статуй, предназначавшихся для гробницы, здесь три: Моисей и - изваянные не самим Микеланджело - Рахиль и Лия. Некоторые считают, что в грозном образе Моисея художник отразил неукротимый дух заказчика."}
{"text": "Но какая катастрофа человеческого тщеславия! Н ижний ряд пристенной композиции, где в середине Моисей, еще богат, хотя и неизящен. А выше - чуть ли не прямое издевательство над волей величайшего из честолюбцев Ренессанса. Жалкая фигурка \nЮлия II лежит как-то бочком на своем слишком высоко вознесенном ложе,- бородатый мужичок, словно хворый и, главное, никому не нужный. А еще выше - выхолощенная схема архитектурной декорации, художественная «отписка». \nИ наконец в качестве трагикомического постскриптума: Юлий здесь никогда и погребен-то не был - его прах был обнаружен под плитами ватиканского собора святого Петра в \n1926 году. \nО росписях Микеланджело в Сикстинской капелле и Рафаэля в апартаментах папы знает каждый культурный человек. Они изучены до деталей. Мы осмотрели их бегло. \nОни прошли перед глазами как видения. Осталось счастливое сознание, что эти творения вот и сейчас, когда я пишу эти строки, там, на своих местах, во всем своем величии. \n\n«Страшный суд» Микеланджело теперь подсвечивается. В наше время подсвечивание применяется широко и у нас и за границей. Большой театр, Колизей, Нотр-Дам нравятся публике в таком приукрашенном виде. Но в электрическом освещении, скажем, \nКолизея есть что-то непочтительное. Колизею все-таки лучше безмолвствовать при луне \n\nи звездах, даже просто в темноте. Американцам, которые составляют сейчас наибольшую и наивыгоднейшую часть посетителей Рима, это, конечно, нравится. \n\n232 \nС. ШЕРВИНСК:ИП"}
{"text": "232 \nС. ШЕРВИНСК:ИП \n\nОднако все сказанное не относится к «Страшному суду». В данном случае подсвечивание применено не ради эффекта, а для помощи зрителю, и применено тактично. \nСикстинская капелла плохо освещена, фрески ее стен и плафона трудно разглядеть. При подсвечРвании «Страшный суд» раскрывает многие свои тайны - кроме глаsной, тайны титанической силы создавшего их человека. \nСцены «Страшного суда» при слабом освещении казались лишь запутанными узлами, сгустками, гроздьями человеческоii плоти - причем грешников легко было спутать с праведниками,- теперь, при достаточном свете, обрели разграниченное бытие и окружающее пространство. Все эти скопления фигур движутся, возносятся и 1-шспровергаются в бездонном голубо;ч небе. Этот густой голубой цвет, как известно, не первона ­ ч альный. Иные считают, что его теперешняя голубизна неудачно сочетается с благородно-сдержанным общим сероваты:11 колоритом плафона. Мне этого не показалось, я был благодарен электричеству за обнаружение воздушного объема. \nЧеловек господствует в росписях Микеландже.ᓴо - об этом знаешь заранее, но впечатление все же поразительно. Обнаженный Христос поднимает мускулистую длань штангиста. К: нему - так подчиненно, так второстепенно - приникает молодая мадонна, вся уже изогнутая едва нарождающ!с!мся маниеризмом. Говорят, что Микеланджело намеревался и мадонну изобразить обнаженной, но даже ренессансная светскость пац не могла с этим примириться и не позволила. \nА над всеi'1 этой массой нагих тел (немногие ткани были приписаны позже учеrшками м астера ) выступают вперед голые ноги гигантского пророка Ионы, молодого раба \n\nс лицом не стольк:о вдохновенным, сколько вызывающим. Ноги Ионы опираются как бы"}
{"text": "с лицом не стольк:о вдохновенным, сколько вызывающим. Ноги Ионы опираются как бы \n\nна весь страшный суд, фигура его доминирует - то был век Человека, то был Рим Юлия. \nСаваоф носится по плафону Сикстины тоже в человеческом облике. Лицо у него даже индивидуально. Это человек, решивший организовать первозданный хаос. Бог творит с энергиеif хозяина. Так мог бы создавать вселенную сам Микеланджело. Так он и создал с напряжением, едва постижимым, мир своего искусства. \n\nИз Сик_стинской капеллы мы непосредственно перешли в «Станцы» Рафаэля. Гармония его желто-голубых, светлых композиций неопровержима. В них - закон самой природы. Они еще не потревожены нервозностью барокко. Но создатель умилительных женских образов даже рядом с Микеланджело заявляет о себе как о великой мужественной силе, только силе приемлющей, а не протестующей. Я долго и как-то по-новому вглядывался в мощные образы простых людей на малопопулярной фреске «Пожᔕр в Борго». Иногда приходится слышать, что произведения Р афаэля сохраняют в наше время лишь познавательный интерес. Откуда подобное отношение? \nСейчас, когда я полон впечатлений от «Станц», я с боязнью спрашиваю: неужели это оскудение душ? \n\nИз Рима мы улетели тотчас после посещения Сикстины, насыщенные впечатлениям1-: на всю жизнь. \n\nV· \n1 \n\nК 800-летию со дня рождения \nШота Руставели \n\nС ИМОНЧИКОВАН И \n\n* \n\nПЕСНЬ ЛЮБВИ, ДРУЖБЫИДОБЛЕСТИ"}
{"text": "Автор этой статьи - недавно скончавшийся грузинский поэт Симон Чиковани, без чьих стихов и поэмы «Песнь о Давиде Гура;,шшвили» нельзя составить верного представления о грузинской поэзии - и шире - полного представления о советской поэзии вообще. \nПоэзия Чиковани - живописная, образная, одухотворенная живой и значительной \n.иыслью,- поэзия философская по своел1у складу. От этого свойства неотъемлемо и другое - присущее \nЧиковани острое чувство истории. Каждое явление или событие существует для него не в моментальном его состоянии, но соотнесенное с движением во времени. История для него - не отдельная область знания, а ключ к пони1>tанию действительности как звена исторического процесса. \nИсторию - и прежде всего грузинскую - Чиковани знал увлекательно, точно, подробно. И не только по летописям и книгам. В молодые годы он пешко1t1 обошел всю \nГрузию, побывал в самых удаленных, труднодоступных местах. И об исторических паÎ \n1>1ятниках рассказывал с такой очевидностью, словно не поэзия и даже не история, а историческая география Грузии была его действительной специальностью. При этом он жил и дышал сегодняшни,и днем, с увлечением вникая в его дела и заботы. И если знакомство со стихами современного талантливого поэта вызывало в нем интерес и к личности, и к судьбе его, и к характеру, и к поэтическим замыслам, то творения великих писателей прошлого, их жизнь, образ, их поэтический подвиг составляли особую часть души Чиковани. В прославленных произведениях, известных чуть ли не каждому, он улавливал не за,иеченные другилш достоинства и умел прочесть вещь по-новому. Этому помогало в немалой степени и то обстоятельство, что Симон Чиковани постоянно был в курсе последних достижений исторической и литературной науки u поддерживал гипотезы, даже самые смелые, если только чувствовал в них присутствие историческоii правды. \nПоэму Руставели «Витязь в тигровой шкуре» он знал досконально и всегда гово-- рил и писал об этом творении с присущим ему блеско,и. \n. \n·"}
{"text": ". \n· \nПредлагаемая вни1>tанию чита-телей статья С. Чиковани (она печатается с небольшими сокращениями) посвящена символике образов в поэме Шота Руставели. \n]u[ елью этой статьи является выя\"иение внутренних духовных коллизии «Витязя в тигровой шкуре», а также краткая"}
{"text": ", характеристика художественных особенностей поэмы. Очерк этот призван коротко ознакомить читателя с художественной структурой «Витязя в тигровой шкуре» и выявить общественный характер его замысла. Главная наша задача - показать, что обусловило то великое моральное и эстетическое влияние, какое поэма оказала на грузинскую латературу последующих веков и на духовную жизнь грузинского народа в целом. \n\nИ. Аидронанов. \n\nДавид Гурамишвили считал, что стих, подобный руставелевскому, впос.1едствии не удава.1ся никому. Начиная с XIII века \n«Витязь в тигровой шкуре» стал более любим народом, нежели Ветхий и Новый завет, которые ученые-монахи древних веков так превосходно переложили на грузинский язык. Поэму Руставели было приятнее слушать, чем песнопения, м астерски сложенные гимнографами. \nПриключения \nТариэ.1а оказались ближе народу, чем жития святых,- блес гяшие образцы грузиис1юй агиографии. С гпубоко содержательными и звонкими сr1юками Руставели не \n\n234"}
{"text": "234 \n\nмогли соперничать даже виртуозные по форме творения \nЧахрухадзе, а размеренные, проникнутые христианским духом оды Шавтели не входили в сознание народное с такой силой. \n«Витязь в гигровой шкуре», несмотря на свой широкий интеллектуальный горизонт, поэтическую сложность и отточенность, сохранился в памяти простого народа, не говоря уже о том, что грузинские поэты -\nАрчил, Нодар \nUицишвили, \nТеймураз \nI, \nВахтанг VI, Давид Гура ᔖrишвили, Григол \nОрбелиани, Николоз \nБараташвили, \nИлья \nЧавчавадзс, Акакий Uеретели и Важа Пшавела - были заворожены художественным мыш.ᔗением \nРуставели и поэтическим накалом его стиха. Вместе с народом писатели земли грузинской провозгласили творение \nШота \nРуставели сокровищницей поэтической мудрости, а его самого - основоположником грузинского стиха. «Я - основа стихотворства» - такие слова вложил в уста Руставели Арчил в своей поэме, определив тем самым неизмеримое его значение в развитии грузинской поэтической культуры. \nВ поэме читатель почувствоваq тончайшие движения человеческой души, услыхал песнь земной жизни, гимн дружбе, любви и мужеству. Поэт поставил любовь к ближᔘ нему выше любви к богу и утвердил в грузинской поэтической мысли новые устои гуманизма, человеко.ᔙюбия. Таким образом, эта книга всегда пробуждала в народе высокие, благородные чувства, она сделалась наставником, благозвучно проповедующим нравственное возвышение, воспитывающим художественный вкус. Вплоть до ХХ века \n«Витязь в тигровой шкуре» входил обычно в приданое невесты и сообщал особое очарование вступлению молодой девушки в семью мужа. Жених с большой гордостью принимал под свой кров девушку с таким"}
{"text": "бесценным приданым. Надо думать, что в семье книга эта была источником духовного богатства, показателем высокой эстетической культуры ее членов. \nКнига была как бы движущейся академией. Если мы вспомним стариков, которых еше застало наше поколение, и состязания их в чтении поэмы на память, их споры вокруг афоризмов Руставели, всем нам станет еще яснее, чем являлась поэма на протяжении векоЕ Б духовной жизни народа. \nБольшинство руста велевски х афоризмов так прижилось в народе, что часто забыСИМОН ЧИКОВАНИ \n\nвается их автор, и слушатель воспринимает их как народную мудрость. Особую любовь заслужили три высказывания \nРуставели. \nЭти три поэтические сентенции, оставленные автором как завещание, известны повсюду. \nВот они: \n«Возвышает человека лишь любовь», «Кто друзей себе не ищет, самому себе он враг», «Лучше славная кончина, чем постыдное спасенье». В самом деле, все движение повествования в поэме не что иное, как сюжетное развитие названных строк, их художественное обоснование, проповедь этих трех заветов, исполненная с несравненным м астерством. Вооруженная такими идеями, поэма выдержала монгольское нашествие, набеги \nТамерлана, \nШах-Аббаса и Ага-Магомет-хана, разгромы и поражения, феодальную смуту; она навечно осталась в памяти народной, чтобы донести до сегодняшнего читателя духовные устремления человека, жившего на рубеже XII-XIII веков, как первый отзвук раннего Ренессанса. \nРуставели умел живописать человеческие \n\nпереживания чарующими красками, с несравненной музыкальностью. Поэт обладал десницей мастера, равной кисти мастеров \nРенессанса; под рукой у него была палитра, подобная палитре венецианских художников, и игра красок и сочетания цветов в поэме беспредельно разнообразны и неисчерпаемы. \nПоэтика и художественное мышление Руставели глубоко самобытны \n\nи национальны. Поэт метафорически передал в поэзии раннюю историю \nГрузии,"}
{"text": "и национальны. Поэт метафорически передал в поэзии раннюю историю \nГрузии, \n\nотдав дань своеобразной ро'lантизации своего времени. Как искусный ювелир, отшлифовал он поэтическую картину, заставил грузинское слово заиграть на солнце всеми цветами. Это великое искусство слова, как мы сказали, поэт использова. для \n\nвыражения высоких и с.ᔚожных чувств. \nЛюбовь и дружба в поэме показаны с \n\nвдохновенным волнением и изображены с неслыханным дотоле поэтическим мастерством. И народу поэма справедливо казалась гимном любви, дружбе и геройству. \nГрузинский народ отождествлял личность \nРуставели с рыцарем - носителем этих трех \n\nкачеств. \n\n«Возвышает человека лишь любовь»,­ сказано в завещании двтандила. И действительно, любовь в поэме - основной стержень человеческой мысли, двигатель \n\nвсей духовной жизни че,ᔚовека. \n\nПЕСНЬ ЛЮБВИ, ДРУЖБЫИДОБЛЕСТИ \n\nЛюбовь в поэме связана прежде всего с именами Тариэла и Нестан. Тариэла автор облачил в тигровую шкуру, откуда и название поэмы - «Витязь !.' тигровой шкуре». Эта художественная деталь достойна пристального внимания. В нешний облик главного героя определил внешний и внутренний характер произведения. \nВ «ШахНаме» у Рустама на могучее тело накинута шкура тигра, которая служит панцирем воину, вышедшему на бой; в античных мифах «божественного Париса» (образ которого является символом любви и страсти) при первом его появлении украшает плащ из шкуры пантеры или тигра; Язон, явившийся в Колхиду, тоже облачен в тигровую шкуру. Очевидно, шкура тигра в античности символизировала доблесть и страстность, но в «Шах-Наме» и упомянутых греческих легендах облачение героев не несет такой художественной и смысловой нагрузки, как в грузинской поэме."}
{"text": "В творении \nШота Руставели тигровая шкура - метафорический образ, символ мужества и любви, а для \nТариэла это не только напоминание о красоте возлюбленной, но и отражение многоцветной природы. Когда Тариэл видит разгневанную Нестан, она напоминает ему «на выступе утеса громоносную тигрицу», а после исчезновения \nНеста·н эта картина-метафора остается в памяти миджнура, и Тариэл представляет возлюбленную «громоносной тигрицей». Чувствуя вину перед любимой, он облачается в тигровую шкуру, которую отождествляет с красотой девушки, чтобы ежедневно иметь ее перед глазами и терзаться мыслью о потерянной возлюбленной. \n\nОбраз пламенной тигрицы сходен с девою \n\nмоей, \nПотому мне шнура тигра из одежд всего \n\nмилей1.-\n\nговорит витязь. Автор и герой этим сравнением рисуют нам Нестан как часть природы, отблеск нетленной ее красоты. \nК природе бежит отчаявшийся Тариэл, и в ней ищет он образ своей любимой. Он \n\nоблачается в шкуру тигра и ие расстается \n\n1 Ш о т а \nР у с т а в е л и. \nВитязь в тигровой шкуре. Перевод Н. Заболоцного. Гослитиздат. М. 1962. \nВсе цитаты из поэмы - по \n\nэтому изданию. \n\n235 \n\nс ней, как с собственными военными доспехами. Этим он как бы оправдывает слова Руставели об обычае миджнуров: \n\nУ влюбленного миджнура свой единственный \n\nзакон: \n\nЗатаив свои страданья. о любимой грезит он."}
{"text": "У влюбленного миджнура свой единственный \n\nзакон: \n\nЗатаив свои страданья. о любимой грезит он. \n\nКак неоднократно отмечалось, Шота Руставещr - поэт необычных метафор. Метафора для него не только украшение стиха, она - способ и средстኄо понимания действительности, оружие проникновения в тайны мира. Шкура же тигра - образ красоты возлюбленной -одновременно является символом многокрасочности и р азнообразия мира. Тариэл с.ኀовно ищет в природе отклик на свои переживания. \nОблаченный в тигровую шкуру витязь поверяет свою сердечную боль метафорически увиденной природе, и в душе его рождаются неожиданные мысли и видения. В результате этих странных видений Тариэлу начинае1 казаться, что он сливается с прелестью Нестан, и метафора становится неразлучным спутником его души, своего рода путеводителем для Тариэла. \nХудожественное содержание образа тигровой шкуры в поэме постепенно развивается, становясь основой драматического развития повествования. Так рождается один из самых замечательных эпизодов - схватка \nТариэла со львом и тигрицей. Однажды витязь увидел льва и тигрицу, играющих друг с другом, но вскоре лев начал преследовать тигрицу. Тариэлу не понравилось такое отношение льва (рыцаря) к возлюбленной, и он убил его. Красота тигрицы тотчас напомнила ему любимую, и ему захотелось поцеловать ее: «Я искал ее лобзаний ради той, кого любил». Так мир метафоры стал реальным миром. Тариэл захотел приласкать зэеря, но тигрица начала сопротивляться. \n\nНичего не мог я сделать с тварью той \n\nнеунротимой, \n\nЯ ее ударил оземь. гневом яростным \n\nпалимый. \n\nИ припомнил я внезапно, нан я ссорился с \n\nлюбимой, \n\nИ едва в тот миг не умер от тоски \n\nневыносимой. \n\nНоситель рыцарских черт и нравов -\nТариэл не потерпел дурного обращения льва с возлюбленной, но спасенная им тигрица не поняла сердечного порыва витязя, и разгневанный герой убил ее. Тогда \n\n236"}
{"text": "236 \n\n.же он вспоминает о невольно погубленной им Нестан и впадает в отчаяние. Из мира, созданного воображением, он возвращается в горькую действительность. Таким образом, автор обрисовал духовное волнение, тревогу, увиденные Тариэлом в природе и пережитые им еамим. Как легко поймет читатель, этот случай представляет развернутую метафору и напоминает о прежнем раздоре между Тариэлом и Нестан. \n\nОписанные два случая (происшедшее в действительности реальной и :-1етафорической) объединяет сокрытый знак равенства. \nКаждое явление действительности предстает и как отклик бытия природы, его своеобразное эхо. То, что красота прир-оды \n\nи прелесть Нестан взаимосвязаны, Тариэл осознавал и прежде, витязю Нестан всегда t<азалась частью природы, и он пустился в скитания, - чтобы там найти след возлюбленной и обрести покой на лоне природы. \nКажущуюся ему двойником Нестан шкуру тигра он сделал своей неизменной - одеждой и таким образом словно растворился в природе. _«!! брожу, подобно зверю, там, где бродят злые звери»,- говорит нам взводнованный витязь. \n\nГерой поэмы Низами Гянджеви «Лейли \n\nи Ме.1жнун» Каис, из-за любви повергнутый \n\nв отчаяние, также пускается в скитания. \nОн потерял всякую способность к действию, и ничто не может вернуть его к жизни. Тариэл в отличие от Каиса пото:vኣу и \n\nоб.1ачижя в тигровую шкуру, что .JIЯ него она - IIамять о любви и в то же вреኤrя \n\nсюቯвоп отваги и доблести. Правда, и Тариэл часто теряет надежду, но еቮ1у нужен \n\n,1ишь небольшой топчок, чтобы вернуться к жизни и обрести готовность к подвигу. Он не беспомощный созерцатель, а борец за будущее, личность активная, выразитель внутренней динамики природы. Каждому появлению Тариэла облачение его придает необычность и вызывает удивление других действующих лиц. Остальные герои поэмы почти сразу покоряются ему и становятся исполнителями его воли."}
{"text": "Ta!j: же, как не спокоен и мятежен сю1 мир, так же взволнован и неукротим Тариэл. Природа не смог.1а успокоить витязя, пустившегося в скитания, ибо краса природы - Нестан - заключена \nՕ \nКалжетской крепости \n1-1 томится в пленv у зnых \nCИJl, слов но «луна, драконом проглоченная». \n\nCt!MOH ЧИКОВАНИ"}
{"text": "Итак, тигровая шкура в поэме является двойником Нестан и символом всей приро· ды, она - повторение образа возлюб.ኀен ной, а также непостижимой красоты натуры. Ав· \n·тор как бы охватил этим символом все содержание поэмы, превратил ее в поэтиче· ский образ всего произведения. \nИ внешний фон описываемых событий, и внутренний мир героев поэмы, подобно тигровой шкуре, красочны и солнечны. \nСолнце заливает вселенную, расцвечивает землю, подобно пестрому облачению Тариэла. Ночью небо усыпано звездами, а днем весь мир играет и переливается под лучами солнца. Такая красочность нужна \nРуставе.1и, чтобы любое событие - трагическое или драматическое - изобразить на фоне мира, осиянного со.1нцб1, показать злоключения влюбленных в органической взаимосвязи с природой - носительницей животворных красок. Сам драматический сюжет так освещается животворящими лучами, что не теряет оптимистического звучания. В самом деле, ни в одной поэтической сцене, даже выражающей отчаяние, автор не лишает мира солнечности. Выб· ранные поэтом страны - И ндия и Аравия,- страны метафорические, f!бо для развития любовного повествования автору нужны экзотические края с яркими, зной· ными красками. Из поэእ1ы изгнаны темные ночи, дождливые дни, печаль в природе. \nЯркое солнце неизменно сопровождает героев. \nПо утверждению лексикографов, слово \n«цвет» в ПОЭ).Iе употреб,1яется в значении образа, рода, подобия и соответствия. Это слово и его многочисленные вариации встречаются в тексте до пятидесяти раз. \nДействительно, в поэме слово «цвет» используется и в смысле «образ», и в смысле \n«подобие», но чаще оно употребJlяется в том же значении, что и в современной гру· зинской речи. \nВ значении \n«краска» \n(«окраска») и вообще зрительного образа слово это употреблялось еще в древнем грузинском языке. Его семантическое значе· ние со временем не изменилось, и в поэме это слово употребляется в его сегодняшнем значении чаще, чем это представляется некоторым исследователям. В эпоху Руставели чисто живописное значение этого слова было чрезвычайно распространено."}
{"text": "В \n«Висрамиани» оно употребляется в том же значении. Об одном герое там сказано: «От тяжкой обиды цвет его лица стал шафран·"}
{"text": "·ным». Таким образом, в поэме Руставели слово «цвет» сп.1ошь да рядом обозначает \n«краску» или же служит для определения оттенков драгоценных камней. \nВ «Витязе» мы наблюдаем слепящую игру самоцветов, виртуозное сочетание краСОJ( и мастерское владение цветом. В поэтических картинах \nРуставе,1и чувствуется особая любовь к живописи, увлечение колоритом. Картииы, нарисованные поэтом, многоцветны и перекликаются с краскам·и, запечатленными на тигровой шкуре, и со всем колоритом природы. Через посредство драгоценных камней - изумруда, бирюзы, \n·рубинов, яхонтов и других самоцветовв поэму врываются синий, голубой, зеленый, белый, красный и желтый цвета - то существующие независимо друг от друга, то сливающиеся в яркое сияние. Это ж ивописное видение мира пленяет читателя и дает ему уверенность, что добро непременно победит. Распределение цветов в поэме и весь ее живописньтй ко.1орит основаны на гамме цветов, отраженных на тигровой шкуре, и потому поэма \nРуставели представляется нам в первую очередь своеобразной симфонией красок. \nСозданный поэтом мир, расцвеченный подобно шкуре тигра,- показатель его оптимистического мироноззрения. \nЕсли в творении \nГомера щит \nАхилла - символ частей, составляющих мир в представлении тогдашних людей, то в творчестве Руставели шкура тигра - метафорическое изоб-\n. 13ажение мира, исполненного животворящих красок. Как уже было ·сказано, метафоричность одежды \nТариэла - одновременно двойник красоты Нестан и отблеск природы, отражение существующих в ней красок. Такое толкование одежды \nТариэла дает нам возможность выявить в поэме традиции античности, оно еще раз подтверждает, что философия Руставели перекликается с эллинистическим ху дожест· венным мышлением. \nТаким образом, развивающаяся в недрах живой многокрасочной природы любовь"}
{"text": "Таким образом, развивающаяся в недрах живой многокрасочной природы любовь \nТариэла и Нестан отмечена первозданной красотой. Героям свойственна непосредственность чувств, искренность ц сила переживаний. Согласно взглядам Руставе.1и только с помощью непритворной и чистой любви можно проникнуть во все уголки . души человеческой, постичь самое сокро· венное, увидеть ее красоту. Только природой освященная .ኅюбовь награждена непо-"}
{"text": ":237 \n\nсредственной, \n·сильной, первозданной \n\nкрасотой. \nСлезы у героев Руставели вовсе не говорят об их слабости и душевном упадке. \nВ «Илиаде», в «Шах-Наме» и «Витязе» герои плачут, чтобы показать ту духовную энергию, которую они еще не истратили по ходу действия. Плач в поэме - показатель непосредственности и силы характера. доверившись натуре, герои этих поэм пытаются в природе вычитать закон, прокладываюший им путь в этом мире. Они любят предметы и вещи, как явления, раскрывающие характерные черты действительности. \nЕсли Тариэл считал тигровую шкуру отражением прелести Нестан, то самой Нестан подаренная возлюбленным вуаль напоминает о милом. Нестан, изгнанная своей воспитательницей Давар и перенесшая, подобно Одиссею, множество испытаний на суше и на море, заключенная в Каджетскую крепость, не расстается с вуалью, подаренной Тариэлом. Вуаль значит д.1я нее то же, что тигровая шкура для рыцаря. \n\nПишешь ты. что знак любви я послать ему \n\nдолжна. \nШлю ему нусон вуали, тяжкой горести \n\nполна. \nТа \n.\nвуаль отбита милым у хатавов. и она, \n\nВсюду странствуя со мною, нан судьба моя \n\nчерна, -"}
{"text": "полна. \nТа \n.\nвуаль отбита милым у хатавов. и она, \n\nВсюду странствуя со мною, нан судьба моя \n\nчерна, -\n\nпишет \nНестан из Каджетской крепости \nФатьме. В послании к Тариэлу Нестан еще более нежно, интимно говорит о его подарке: «Шлю тебе кусок вуали - это чудо из чудес». Она посылает возлюбленному край вуали как память о встречах и любви, как частицу счастливой поры .ኀюбв_и. \nТак герои Руставели одушевляют предметы и ищут в природе отзвук и отбеск красоты любимого существа. Ес.ኀи Тариэл нашел в природе образ, уподобш1емый им \nНестан, то для самой Нестан превыше всего в мире - солнце. Подобно философам античности, Нестан представляет солнце главной живительной силой, а любовь - высочайшим из чувств, которое исходит от солнца. Тариэл, по убеждению Нестан, неотъемлемая часть солнца. \n«Без тебя не светит солнце, ибо ты - его частица»,- пишет она своему рыцарю. \nДраматическое развитие чувст_ва дюбви \n3Ыражено в поэ:-.1е аполне реа.ኆистически, и грузинскому поэту ие приходится поить своих героев заколдованным любовным зельем, чтобы завлечь их в. сети любви. \n\n238 \n\nВ описании любви начисто отсутствует сказочный элемент. Достаточно внешней привлекательности героев, их душевной тонкости, чтобы вспыхнуло высокое и благородное пламя любви. Когда Асмат подняла завесу и Тариэл впервые узрел Нестан, родилась завораживающая песнь любви. \n\nТут Асмат отнрыла полог, и увидел я на миг \n\nТу, чей взор нопьем алмазным прямо в \n\nсердце мне пронин."}
{"text": "Тут Асмат отнрыла полог, и увидел я на миг \n\nТу, чей взор нопьем алмазным прямо в \n\nсердце мне пронин. \n\nНестан столь же внезапно была пленена \nТариэлом. \nВ «Тристане и Изольде» чувство любви первоначально искусственно вызывается любовным напитком: В «Витязе» же достаточно внешних и внутренних качеств героев для того, чтобы разгорелась животворная и могучая любовь. С психологической достоверностью и реалистической простотой изображает поэт последовавшую за первым свиданием встречу влюбленных. \nДля того, чтобы открыться в своей любви, \nНестан призывает к себе Тариэла. Она усадила его рядом с собой, не сводя с него глаз, но не сумела одолеть робости и, застыдившись, ничего не сказала. \nПосле воцарившегося молчания Асмат обратилась \n\nк Тариэлу: \n\n«Уходи, - Асмат шепнула,- здесь с тобой \n\nнаедине \n\nГоворить она не будет'-> ... \n\nТа же Асмат успокаивает встревоженного Тариэла: «Пред тобой она смутилась - дева, гордая доселе, и девическую скромность предпочла в любовном деле». Спустя некоторое время Нестан собралась с силами и снова призвала Тариэла. Теперь она уже смогла высказать свое чувство и свободно заговорила с миджнуром: \n\n«Витязь мой, - сназала дева, -я тебе при \n\nпервой встрече \nНе промолвила ни слова, презирая \n\nнрасноречье, \nУвядал ты, нан растенье, от воздюбленной \n\nдалече, \nНо и мне ведь подобали снромность и \n\nчистосердечье \n\nЗнаю женщины обычно пред мужчиною \n\nМОJ'!Чат. \nНо молчать о тайнах сердца тяжелее во сто \n\nнрат». \n\nВ приведенном лирическом монологе r e · роини Руставели утверждал человеческое достоинство женщины, ее права в любви. \n\nСИМОН ЧИКОВАНИ \n\nВ художественной действительности, созданной поэтом, мужчина и женщина пользуются равными правами. Право первого объяснения в чувствах принадлежит женщине так же, как мужчине: \n\nХоть удерживала дева, с нею быстро я \n\nпростился, \nНо обнять мое светило на прощанье не \n\nрешился.ˣ"}
{"text": "Хоть удерживала дева, с нею быстро я \n\nпростился, \nНо обнять мое светило на прощанье не \n\nрешился.ˣ \n\nговорит Тариэл. Если при первой встрече смутилась Нестан, то теперь смешался и повел себя нереuштельно витязь. \nТинатин также первой открывается в любви к Автандилу. Призвав к себе миджнура, она облегчает ему признание в скрываемом дотоле чувстве: «Знаю я: в уединенье любишь ты меня одну». Грузинский народ верно истолковал и такой афоризм \nРуставели: «Дети льва равны друг другу, будь то львенок или львица». Народ утверждал, что в этих строках Руставели высказал идею равенства между женщиной и мужчиной. Своеобразное раскрытие содержания афоризма Руставели дал нам в самой поэме: он возводит на аравийский престол Тинатин и тем самым оправдывает восшествие на грузинский престол дочери Георгия III - Тамар. С другой стороны, именно женщинам он дает возможность сделать первый шаг в любовной драме, им описываемой. \nНе раз культ женщины в поэзии западноевропейских трубадуров сравнивали с идеей женского равноправия в «Витязе», но женщины, воспетые трубадурами, эфемерны и бесплотны по сравнению с женщинами, образы которых вылепил Руставели. Нестан и Тинатин - не просто красавицы, но активные, мыслящие героини,- они своими идеями и действиями завоевывают право на активное участие в событиях. В поэме они зачастую действуют как воители и благодаря своей мудрой проницательности играют заметную роль в управлении государством. \nЖенщины Руставели не только по положению своему равны рыцарям, их духовная культура также не уступает духовной культуре возлюбленных. \nСогласно взглядам поэта «должен истинно влюбленный быть прекраснее светила, \n\n.1ЛЯ него приJ1ичны ᔛ1удрость, красноречие и сила, он богат, великодушен, он всегда исполнен пыла ... » \nТаким образом. красоту \n4ушевную непременно \n.1олжна дополнять красота внешняя, и герои поэмы предстают \n\nПЕСНЬ ЛЮБВИ, ДРУЖБЫИДОБЛЕСТИ \n\nперед нами как прекрасные, гармонически развитые существа. Руставели вскрывает внутреннюю жизнь героев, как опытный"}
{"text": "перед нами как прекрасные, гармонически развитые существа. Руставели вскрывает внутреннюю жизнь героев, как опытный \n\nхирург. Не менее искусно рисует он и женскую красоту. \nПоэт увлечен игрой драгоценных камней и самоцветы всех родов использует для создания женских портретов. Дорогими каменьями и диковинными тканями украшены в поэме образы Нестан и Тинатин. Умелым распределением света и тени поэт мастерски оживляет картину и таким образом представляет читателю предмет любви своих героев. Все это реализовано и в сцене свидания Автандила с Тинатин, в описании красоты Тинатин: \n\nГрудь заботливо ей кутал мех прекрасный \n\nгорностая, \n\nС головы фата спадала. тканью сладостной \n\nблистая, \n\nМран ресниц впивался в сердце, словно \n\nчерных нопий стая, \n\nШею локоны лобзали. с плеч носа вилась \n\nгус1·ая. \n\nИ далее: \n\nИ луна в ее блистанье проклинала свой удел. \n\nА прелесть Нестан разлита по всей поэме подобно лунному свету, и ее красота встает как светило над всем миром, воссозданным в поэме: \n\n«Я ее увидел носы и н е мог не подивиться. \nЧто могло на белом свете с нрасотой ее \n\nсравниться! \n\nПеред блеском этих молний потускнела б и \n\nденница»,-\n\nрассказывает Фридон, очарованный красотою Нестан. Раб усиливает в своем рассказе впечатление от красоты Н естан, явившейся среди мрака ночи: \n\n«Все лицо его в тумане, точно молния \n\nсверкало, \n\nЭто дивное виденье всю окрестность озаряло. \n\nИ хотя еэдон учтивым не старался быть \n\nнимало, \n\nОн склонял свои ресницы, нан агатовые \n\nзкала». \n\nСтыдливость и скромность тенью ресниц прикрывает лица Тинатин и Нестан, и они \n\nоживают в поэме, как драгоценные камин в руках волшебника. \nДуховный мир героев раскрыт в поэме с \n\nпомощью богатейшего арсенала поэтической образности. Часто поэт с драматической на-\n\n239 \n\nпряженностью начинает любовную сцену, а затем переходит на лирический монолог, прибавляет тем самым новые краски к описанию вечного чувства. За лирическим монологом следует песнь героя или же общая картина мира, и так создается несравненный гимн в честь любви."}
{"text": "... Если в изображении любви Руставели многокрасочен и возвышен, то таков он и в характеристике дружбы героев. Удивителен тот поэтический накал, благодаря которому рождаются самые неожиданные сочетания красок и чувство дружбы является нам все в новых и новых обличьях. Получив послание Нестан и лоскут ее вуали, \nАвтандил спешит к \nТариэлу. \nПогруженный в раздумья о судьбе друга, Автандил видит пещеру - укрытие миджнура: \n\nУвидав вдали пещеру, он сказал: «Мой друг \n\nлюбимый \n\nЗдесь живет вдали от мира, лютым \n\nпламенем палимый. \n\nМой рассназ его излечит от болезни \n\nнестерпимой. \n\nЕсли ж нет его на месте, •1то я сделаю, \n\nгонимый?» \n\nДалее: «Громко кликал он собрата, чтоб \n\nсвое поведать дело». \nЗавидев друг друга, друзья «скрестили выи», «И, открывшись, роза розе слала сладостный привет». \n«Сладостный привет» \n\n(дословно «голос стал подобен сахару»)) придает встрече витязей особый оттенок. \nТаким неожиданным сравнением Руставели достигает тонкой передачи внутреннего состояния героя и создает нюансированную художественную картину. \n\nТариэл - обезумевший миджнур, вверг· нутый в отчаяние потерей возлюбленной, казалось бы, он не в силах оказать другу особое внимание, но вспомним, как самоотверженно он сражается с недругами Фридона. А если вспомнить, с какой любовью в своем рассказе Автандилу говорит он о доблести Фридона, станет ясной верность \n\nТариэла в дружбе. Тариэл же говорит Тинатин: \n«Твой супруг - мой брат названый», и он всегда готов подтвердить свою преданность другу. Автандил и Фридон и вовсе далеки друг от друга, но из любви к \nТариэлу они делаются преданнейшими друзьями и одинаково переживают сердечные невзгоды витязя. Дружеским союзом трех героев \nРуставели побеждает зло, утверждает добро. \n\n240"}
{"text": "240 \n\nМы не должны забывать, что три витязя - представители разных народов. Каждый из них гордится красотой и мощью своей державы. У Руставели с большой любовью описаны разноплеменные герои, словно самородки, вышедшие из недр родной земли. Описывая, как Автандил приве,1 друга в чувство, поэт пишет: «Тариэл очнулся, шевельнулись ресниuы - отряд пле· мени индов». Здесь Руставели не только характеризует красоту Тариэла, но и представляет ее читателю как п.1астическое выражение военной мощи Индии и силы индийского народа. \nЧувства дружеские углубляют чувства патр\\!отические. \nУ героев - сыновей разных наро.:.ов - рождается общая цель - освобождение Нестан из Каджетской крепости, уничтожение з.1ых сил на земле. \nТакое изображение чувства дружбы трудно найти в литературе того времени, характеризующейся изощренным украшательство;,ൕ. И с этой стороны трудно обнаружить параллели «Витязю» как в восточной, так и в западной литературе. Правда, Тристан нашел себе друга в чужом краю, но по сравнению с дружбой, описанной у Руставели, их отношения бледны и бесцветны. Не столь совершенна и дружба Роланда с Оливером в «Песне о Роланде», ибо дружба в «Витязе» не только програ;,1ма действий и осн ова земного бытия героев, но этим благородным чувством пропитана вся поэма, являющаяся бессмертным гимном дружбе. \nРуставели демонстрирует отношения своих героев в битве, любви, на пиру; их дружба значительно многообразнее и общечеловечнее, нежели братство, изображенное во французском эпосе. Объединенные чувством дружбы, герои Руставели берут неприступные крепости и грядущим поколениям завещают самоотверженную любовь к ближнему. \n\nНадо другу ради друга не страшиться \n\nиспытаний, \nОткликаться сердцем сердцу и мостить \n\nлюбовью путь.-\n\nговорит поэт, и это не просто лирический возглас идеального рыцаря, это программа действий, выработанная в результате муд· рых наблюдений над жизнью. \nКак уже было сказано, дружба, изобра· женная в 11:Витязе в тигровой шкуре», яв· ляется жизненной философией Р1,ставели. \nДружба - не просто интимное чувство."}
{"text": "СИМОН ЧИКОВАНИ \n\nона - орудие переделки мира. Духовные устремления поэмы Шота Руставели противопоставляются церковной литературе того времени. В духовных писаниях вмешательством бога, а чаще - во имя бога вершились благие дела, то есть в победе добра над 3,1ом человеку непременно нужна была божья помощь. У Руставели же преимущество отдано людяൖ1. которые творят «благие де,1а» без божьего вмешательства. Таким образом, Руставели поднял человека на высочайший нравственный уровень и почти исключил промысел всевышнего из причин геройских подвигов. По убеждению поэrа, человек - существо высокоорганизованное, он сам - бог в природе и способен облагородить мир, насаждая в нем высокие человеческие I<ачества с помощью просвещения и образования, сделать земную жизнь более совершенной, нежели мир потусторонний. Шота \nРуставели - проповедник народного гуманизма, его стрем,1ения направлены к улучшению жизни. По его. утверждению, божественное таится в душе человека. Пример тому - подвиг трех героев, воссозданных искусной рукой мастера, объединенных дружбой, взявших КаJ.­ жетскую крепость, освободивших «светило, пJ;ененное драконом», вернувших природе ее красу. \n\nРост государственной мощи Грузии в \nXII веке, расширение I<ультурного горизонта и распространение рыцарского культа должны были явиться почвой для гениаль· ного творения Руставели. \n\nВо времена Руставели рыцарство вошло в быт, что должно служить для нас показателем высокого культурного уровня \nГрузии той поры. \n«Нравы и обычаи \n[рыцарские], победы и успехи отцов и дедов за границей, поощрение всяческой доблести и развитие искусства ратного . . . », по свидетельству летописца, были характерны для эпохи царицы Тамар. \n\nРыцарский культ, выработанные в ту эпоху физические и нравственные устои оказали на творческий гений \nРуставели большое влияние. На основе этой высокой культуры Руставели с 1 чел создать роман"}
{"text": "в стихах обобщающеr . ^ шачения и тем самым опередил самых передовых поэтов средних веков и раннего \nВозрождения. \nВ полных жизни обаятельных образах поПЕСНЬ ЛЮБВИ, ДРУЖБЫИДОБЛ ЕСТИ \n\nэт изобразил новый ммр И необычайно обогатил духовную культуру грузинского народа. Развернутые в поэме принципы дружбы, любви и доблести следует ис1<ать в ус,1овиях усилившейся в XII веке грузинской государственности. \n\nЕсли дружбу и любовь поэт обрисовал с психологической убедительностью и счел ее основой гар;.1онии бытия, не \n:.1еньшее \n;частерство и вдохновение проявил он, опи­\nᔜывая и воспевая героические подвиги. \nВ том же завещании Автандила начертана программа действий для рыцарей, дана характеристика их качеств и обязанностеii. \nГерой, I<ак рыцарь и проповедник рыцарства, в афоризмах, четких, словно резной орнаᔝ1ент, подводит итоги: «Лучше славная кончина, чем постыдное спасенье». (В другом переводе: «Лучше смерть, но с;черть со с1авой, чем бесславных дней позор».) Позоря трусость, он возглашает, чтоб слыша,1и его и последующие поколения: \n\nЕсть ли кто презренней труса, удрученноrо \n\nборьбой. \n\nКто теряется и медлит. смерть увидев пред \n\nсобой? \n\nЧем он лучiuе слабой пряхи, этот воин \n\nудалой? \n\nЛучше нам гордиться славой, чем добычею \n\nиной. \n\nҎ; героев \nРуставели - целый рыцарский кодекс. \nВыходя на арену. жизни, они поступками своиᔞ1и подтверждают свои взгляды. Слава и доброе имя для витязей обязательны, но они должны быть результатоы подвигов и добрых дел. Долг рыцаря, по \n;.шению Руставели,- бескорыстная любовь к ближнему il борьба за победу добра на зеыле. Витязь должен быть бесстрашным и всегда готовым встать на защиту отечества,- перед возлюбленной он должен проявить ᔟвое мужество. \nПоэтому Автанд11л осмеливается состязаться в охоте со своим воспитателем, Тариэл сражается с хатайцами, чтобы продемонстрировать доблесть перед Нестан и выполнить воинский долг перед родиной."}
{"text": "Героизм - основа полноценной жизни. \nИ герои Руставели в поэᔠtе смолоду дейст• вуют героически. Автандил побеждает Ростевана. Тариэл при первом же появлении расправляется с двенадцатью слугами, пущенными за ним в погоню, и так исчезает. \nС Фридоном мы тоже знакомимся в тот мо­\n'-1ент, когда он, раненный, скачет по берегу \n\n16 \n\"Новый мирˤ No 10 \n\n24 1 \n\nморя, «издавая гордый клич». Герои в «Витязе в тигровой шкуре» вступают в жизнь с боевым кличе7v1, и автор сохраняет ю1 героические черты на протяжении всей поэмы: \nКаждый из действующих лиц при появ.1ении \n\nподтверждает свое рыцарское звание делом и откликается на призыв Автанднла: «Луqше нам гордиться славой, чеᔡ1 добычею иной». Добыв славу, Тариэл как бы летит на свое?v! коне по пространству всей поэмы и оставляет за собой героические дела, словно следы от копыт скакуна. Автандил находит его, следуя по этиᔊᓠ следам. \nГерои «Витязя в тигровой шкуре» любят вспоминать свое прошлое. Тариэл с гордостью вспошшает подвиги, совершенные им в юности, и с большим воодушевлением рассказывает Автан:щлу о битве с хатайцами: \n\n-Увидав густые толпы, прямо к ним \n\nрванулся я. \n\n«Он безумец!» - занричали люди, в грудь \n\nсебя бия. \n\nЯ пронзил передового, но сломал конец \n\nROПbl. \n\nМеч! Хвала руне, которой сталь наточена \n\nтвоя! \n\nНо не тоько свои подвиги любит вспоыинать \nТариэ,1 - восторженно рассказывает он Автандилу о героизме Фридона: \n\nМне понравилась в сраженье доблесть ющ>rо \n\nгероя: \n\nХрабр - как лев, ;:ицо - как солнце, стан -\n\nкак дерево алО'Э. \n\nНаряду с мужеством и отвагой Руставели наделяет своих героев и внешней привлекательностью. Поэт не любит вьщвигать на передний план уродливых людей и тратить на них краски. Внешнюю краᔢоту героец поэт передает изысканны:11и и сдержанными средствами. Часто поэт обращается I< опи· санию, чтобы передать внешность героя: \n\nСын вельможи- полководца. сам \n\nпрославленный спаспет, \n\nАвтандил - военачальник был в расцвете \n\nюных лет. \n\nСтройный станом, почитался он соперником \n\nпланет ..."}
{"text": "Автандил - военачальник был в расцвете \n\nюных лет. \n\nСтройный станом, почитался он соперником \n\nпланет ... \n\nВнешность Тариэла изображена пластическим приемом, она дана в удивительном освещении: \n\nСтройный станом незнакомец тихо двигался \n\nв тумане. \n\nЛик ero светился светом, конь яраттrя. нан \n\nl\\'!ерана ... \n\n242 \n\nИли же: \n\nТари:эл открыл :эеницы и увидел вновь \n\nспас пета, \n\nЛуч луны казался синим в блеске \n\nсолнечного света. \n\nА о Фридоне подданные его говорят: \n\nНурадин-Фридон отважный правит в :этой \n\nстороне, \n\nВитязь щедрый и бесстрашный. горделивый \n\nна коне. \n\nНикакой ему противник не опасен на войне. \n\nНам он с самого рожденья светит с солнцем \n\nнаравне. \n\nВоистину прекрасными описаны герои поэмы, но красоту свою они выражают действиями, проявляют красоту - в рыцарских подвигах и отваге. Все три героя наделены внешней привлекательностью, красота их \n\nрасстилается по всему повествованию, словно «солнце по равнине». Каждый из них - носитель особых черт, присущих его стране, и все втроем они безо всякой риторичности проповедуют необходимость дружбы между народами. Единение этой троицы - залог победы добра над злом. \nПоявление витязей у стен Каджетской крепости написано непревзойденно. Автор сам восхищен достоинствами своих героев, он говорит нам: \n\nВидел :этих я героев, лучезарных, кан \n\nсветило. \n\nОт семи планет небесных к ним сиянье \n\nнисходило. \n\nВороной под Тари:элом в нетерпенье грыз \n\nудило. \n\nКак сердца они сжигали, так оружье их \n\nгрозило. \n\nЭтих витязей отважных с горным я сравню \n\nпотоком: \n\nПосле яростного ливня мчит в ущелье о н \n\nглубоком, \n\nИ ревет он. и грохочет, и, уже не зримый \n\nоном. \n\"Успокоенный, смолкает только на море \n\nшироком. \n\nШота Руставели - великолепный мастер батальных сцен. Как мастер стиха, он блестящий эвфоннст, и эвфоническую обработку строки он превосходно использует в батальных сценах. Строки Руставели, стремительные, как реки, сорвавшиеся с горных круч, с рокотом влекут нас на поле брани. \nТакова оркестровка картины битвы за Каджетскую крепость:"}
{"text": "В снануна вонзая шпоры, под веселый свист \n\nкнута. \n\nСИМОН ЧИКОВАНИ \n\nКаждый бросился к воротам под прикрытием \n\nщитаСтража пала бездыханной, не успев закрыть \n\n· врата. \n\nБил набат, ревели трубы, начиналась суета. \n\nЖенщины Руставели вменяют в обязанность своим миджнура м героические подвиги и требуют подтверждения любви доблестными делами. Нестан пишет Тариэлу: \n\nЖалкий обморок и слабость - их ли ты \n\nзовешь любовью? \nНе приятней ли миджнуру слава, купленная \n\nкровью? \n\nДалее она наставляет его: \n\nВот совет тебе разумный: объяви войну \n\nхата вам. \nЗаслужи почет и славу в столкновении \n\nкровавом. \n\nТинатин, убежденная в героизме Автандила, гордится им: \n\nТы, во-первых. славный воин. одаренный \n\nдухом львиным. \n\nИменно поэтому считает \nТинатин, что \nАвтандил должен еще больше проявить себя и отыскать неизвестного витязя в тигровой шкуре. Женщины в поэме назначают рыцарям своего рода испытания, и те с радостью выполняют задания, полученные от возлюбленных. По убеждению руставелевских героинь, первейший долг витязя - любовь к родине и готовность положить ради нее голову. Нестан, заключенная в Каджети, терзаемая любовью, не забывает об отечестве и вместе с любовными переживаниями сообщает Тариэлу о разорении Индийского царства. Она просит миджнура поспешить в Индию, дабы вернуть царству былое величие. Витязи также исполнены сознания важности своего гражданского долга. Все трое - горячие патриоты своих стран, и во всех троих зарождается единое желание добиться победы доброго начала. \nГерои \nРуставели - обладатели возвышенного патриотизма, взаимные дружеские чувства они подтверждают верностью друг другу. Это одна из основ, на которых зиждется гуманизм Руставели. \nБыло бы ошибкой думать, будто герои \nШота Руставели - немудрящие дети природы, здоровые и сильные, и будто героизм их вытекает только из их физических возможностей. Это вовсе не так. Они - искусные воины, снаряженные лучшим для свое· \n\nПЕСНЬ ЛЮБВИ, ДРУЖБЫИДОБЛЕСТИ"}
{"text": "ПЕСНЬ ЛЮБВИ, ДРУЖБЫИДОБЛЕСТИ \n\nго времени оружием, прекрасно в.1адеющие ратным делом, каким оно было в XII веке. \nСами они вносят в военное дело свою до· лю, изучают боевое искусство арабов и греков. В сражении они обнаруживают уди· вительную проницательность, сноровку и знание военной стратегии в целом. Военная подготовка героев Руставели и их вооружение не ниже военного опыта и оружия рыцарей средневековой Европы. Достаточно вспомнить совет витязей перед взятием \n!(аджетской крепости. В этом совете особенно выделяется Тариэл. При приближении к !(аджети перед ним раскрывается арена действий, дающая возможность проявить себя перед возлюбленной. Он оказывается проницательнее своих друзей. Его предложение - внезапно с трех сторон напасть на крепость - принято, и объединен· ными усилиями герои берут замок и находят \nНестан: «Луна, устремившаяся к солнцу, от дракона спасена». Витязи освобождают Нестан и возвращают земле плененное светило. \nТак герои похищают у темных сил красоту природы - Нестан - и украшают земное бытие. \nПо представлению Шота Руставели, в мире идет борьба светлых и темных сил. \nПередовые люди общества стремятся к уничтожению зла и утверждению человеческого благоденствия. Для поэта человек - венец природы, повелевающий ею и укра· шающий ее. Поэт - поклонник творческого начала в людях. Освобождение Нестан - утверждение могущества человека. Так раз-\n\n243 \n\nвязывается драматический узел поэ,1ы и начинается торжество победителей. Поэма - песнь о рыцарях, об их дружбе и доблести, мужестве и внешней красоте. \n\nВнутренние духовные устремления поэмы и отраженные в ней общественные идеалы характерны для Ренессанса и проникнуты истинным гуманизмом. Ее художественные принципы - новаторские, а художественное мышление Руставели в целом предвосхищает поэзию - эпическую и лирическую - эпохи Возрождения."}
{"text": ".. .Поэма Шота Руൗтавели в цеаом - об· разец поэтического совершенства. Поэт четко выразил передовые идеи своего времени и благородные чувства запечатлел в беспо· добных поэтических образах. Он первый вы· явил неисчерпаемые богатства грузинского языка и, виртуозно владея поэтическим чоганом൘, создал нерукотворное чудо. По· тому строки «Витязя в тигровой шкуре» пережили века, покорили поэтов следующих поколений, стали нестареющим ору· жнем в борьбе с любым мракобесием и регрессом. «Витязь в тигровой шкуре» - выражение богатой души грузинского народа, доказательство его благородства, достояние его духа и показатель универсаль· ности его природы, вечная песнь о любви, дружбе и героизме. \n\nПере вод с грузинского \nА. Беставашвили. \n\n' Ч о г а н - ракетка для игры в мяч. \n\nT--./Р \n\nА. ДЕМЕНТЬЕВ \n\n* \n\nНА ПЕРВОМ СЪЕЗДЕ ПИСАТЕЛЕЙ \n\nПо страницам стенографического отчета \n\nЗакрывая Первый съезд советских п!!сателей, А. М. Горький сказа. : . что следует обработать «огро,ннейший и ценнейший материал выступлений на съезде», дабы он и в дальнейше,1 служил всесоюзной литературе. Обращение к опыту \nПервого съезда советских писателей особенно своевременно в связи с предстоящим Четвертым съездом писателей Советского Союза. \nПубликуя обзор «На Первом съезде писателей», .мы надеоÏся, что он привлечет внимание читателей «Нового мира», тоÐ более что стенографический отчет съезда является библиографической редкостью и стал труднодоступен. \n\n]п[ ервый Всесоюзный съезд советских писателей начал свою работу 17 августа 1934 года. Вступительную речь произнес А. М. Горький, появление которого на трибуне было встречено овацией. «С гордостью и радостью открываю первый в истории мира съезд литераторов Союза советских социалистических республик, обнимающих в своих границах 170 миллионов человею>,- сказал \nГорький под бурные ап,1одисменты делегатов съезда."}
{"text": "С чувством гордости и радости выступали на съезде и другие писатели. Многие делегаты говорили о грандиозных переменах, которые произошли в стране со времени \nОктябрьской революции и сражений гражданской войны до победоносного шествия пятилеток, о величии социалистического созидания. \n\n«Товарищи,- говорил \nЛ. \nЛеонов,- нам дано удивительное счастье жить в самый героический период мировой истории. Я отваживаюсь rювторить это, уже произнесенное здесь, не только потому, что повторение есть самая сильная из риторических фигур, но и потому, что это самая существенная предпосылка ко всякому выступлению с этой трибуны в эти торжественные дни. Отсюда вытекают и наши обязанности, и наши права, и наша гордость, и трудности наши, и наше будущее гражданское удовлетворение, что в конце концов мы одолеем эти трудности ... Наш возраст позволяет нам надеяться, что мы еще будем свидетелями очень больших событий. Этот век, может быть, самый емкий исторический период из всех, через которые проходило человечество. \nНа наших глазах будут образовываться все новые советские республики, в грозе и буре будет просыпаться самосознание колониальных стран, будут создаваться все более совершенные формы человеческого общежития. \n\nТоварищи, мы еще будем участниками мировых конгрессов социалистической литературы, которые уже не уместятся в этом зале. В том большом доме, где мы встретимся еще не однажды, мы будем пожимать руки делегатов Африки, Австралии, \nЮжной Америки. На повестке дня будут стоять уже не только вопросы, трактующие рождение нового человека, но и вопросы могущественной борьбы со стихиями, все большего расширения деятельности человека в кооюсе. \nНаш век - это утро новой эры. 'но эта наша песенная пора, юность мира. когда народы то.1ько начинают вступать в великое \n\nНА ПЕРВОМ СЪЕЗДЕ ПИСАТЕЛЕЙ"}
{"text": "НА ПЕРВОМ СЪЕЗДЕ ПИСАТЕЛЕЙ \n\nсоциалистическое рус,10, не повторится бо.'!ь· ше никогда». \nБыли и другие причины для радости и rордости. \nСъезд с необычайной нагляд· ностъю показал, как изменились в резуль· тате революции отношения между литера· турой и читателями, писателями и народом. \nСъезд продолжался пятнадцать дней, и ка· ждый день у подъездов Дома союзов соби· рались большие толпы москвичей. Сквозь плотные ряды труд:но было пробраться. Чи· татель-друг, о котором страстно мечтали дореволюционные писатели, следил за рабо· той съезда с интересом и вниманием. Двадцать пять тысяч читателей посетили съезд. \nВсе это производило неизгладимое впечатление н<> только на иностранных гостей. \nГрузинский поэт \nПаоло \nЯшвили сказал: \n«М.ногие ораторы отмечали радость, которую Москва - столица нашего Союза - испытывает в эти дни. Я сам наблюдал эту радость в трамвае, на улице, в кафе, на заводе, на фабрИJ(е - всюду говорят о писателях ... \n\nТоварищи, если говорить о радости народа, то позвольте говорить и о радости писателей. Сегодня, сдавая телеграмму на главном телеграфе, я заметил необычайную улыбку той, которая принимала те,1еграмму. \nОна мне сказала: «Вы - писатель?» Я немного смутился, но не нашел нужным скрыть свое родное ремесло. \n«Удивительно,- сказа.ᓴа она,- за последние дни теле· граммы очень похожи друг на друга. Писатели пишут своим родным, женам, детям все одно и то же,- они пишут о той большой радости, которую они все испытывают на съезде». \n\nА если это так, то со дня сотворения мира не было случая, чтобы стодько писа· те,1ей радовались вместе. \n\nМы все чувствуем оrро:1ное внимание, ко· торое нам оказывает наша страна»."}
{"text": "Мы все чувствуем оrро:1ное внимание, ко· торое нам оказывает наша страна». \n\nОт Центрального Комитета В КП (б) и Со· вета \nНародных \nКомиссаров СССР съезд приветствовал А. А. Жданов. С приветствиями на съезде выступали делегации донецких шахтеров, рабочих крупнейших московских заводов, колхозного крестьянства, \nКрасной Армии и флота, железнодорожников и метростроевцев, инженеров и учителей, ученых и студентов, бывших политка· торжан, старых большевиков и пионеров. \n\n«Перед литератора:vи Союза социалисти· ческих советов встала вся страна,- встала \n\n245"}
{"text": "и предъявила к ним - к их дарованиям, к работе их - высокие требования»,- сказа.1 \nГорький в заключительном слове. \nО том, как воспринимали эти встречи и приветствия делегаты съезда и какая атмосфера царила на съезде, можно судить по выступлению Б. Пастернака. «двенадцать дней я из-за стола президиума вместе с моими товарищами ве.1 со всеми вами безмолвный разговор,- сказал он.- Мы обме· нивались взглядами и слезами растроганности, объяснялись знаками и перекидывались цветами. Двенадцать дней объединяло нас ошеломляющее счастье того факта, что этот высокий поэтический язык са);! собою рож· дается в беседе с нашей современностью, современностью людей, сорвавшихся с яко· рей собственности и свободно реющих, плавающих и носящихся в пространстве биографически мыслимого. \nСреди нас есть члены с решающим и совещательным голосом и гости, проходящие по билетам. \nПоэтический язык, о которо:v я вам на· помнил, звучал здесь всего сильнее в выступлениях людей с наиболее решающим голосом - гостей без билетов, членов деле· гаций, нас посещавших. Поэтический язык во всех этих случаях достигал такой силы, что раздвигал границы действительности и уносил в ту область возможного, которая в социалистическом мире есть вместе с тем и область должного. Тогда пионеры из детей вообще превращались в ваших собственных, и вы открывали переливы вашего собственного голоса в словах курсанта Ильичева». \nПраздничная атмосфера царила на съезде еще и потому, что со времени Октября советскими писателяᔣш была создана новая литература, какой не знало человечество, литература с новым содержанием, новьш героеᔤ!. Это было настолько очевидно, что не требовало перечислений имен и произведений в докладах и содокладах или в спе· циально подготовленных «материалах»."}
{"text": "Первый же выступивший в прениях оратор, грузинский прозаик М. Джавахишвили сказал: « ... Мы должны отразить в литерату· ре новый мир, нового человека и создать новый стиль. «Стиль советик» уже существует - это неоспоримый факт, признанный всем буржуазным ᔥшром. В этом отношении мы уже достигли очень крупных успехов». \nЭту мысль развивали и другие ораторы."}
{"text": "« .. . Белинский был прав, когда в 1 834 г. писал, что «у нас нет литературы». Но прав \n\n246 \n\nи наш съезд, когда утверждает, собственно говоря - просто констатирует, что у нас есть своя, с о в е т с к а я х у д о ж е с т в е нн а я л и т е р а т у р а - разноплеменная, если употреблять выражение Алексея Максимовича, разноязычная, но не разноголосая ... - говорил на съезде И. Луппол.- Советская литература властно заняла свое особое, специфическое место во всей мировой литературе». \n« ... Мы стали большой \n\nА. Фадеев.- Если бы мы \n\nсилой,- заявил не были такой реальной силой, то тогда бы мы не встретили такого исключительно теплого внимания, такой любви миллионных масс рабочих и колхозников, которой они окружили наш съезд». \n«Это десятилетие дало литературе не меньше, чем любое десятилетие в любой стране, но ни над одним десятилетием не реяло молодое знамя коммунизма, какое \n\nвеет над нами и над нашей литературой»,­\n\nсказал Вс. Иванов. \nНи А. Фадеев, ни Вс. Иванов, ни другие делегаты съезда, разумеется, не утверждали, что у нас появились свои Пушкины' и \n\nЛьвы Толстые, Шекспиры и Бальзаки. Главное достижение советской литературы они видели в том, что сформировались ее особые черты и принципы, определилось ее идейно-художественное направление - социалистический реализм. Становление и утверждение советской литературы на путях социалистического реализма действительно было ее важнейшим успехом. \nЗдесь необходимо сделать некоторое отступление. \nИзвестно, что среди литературоведов буржуазных стран распространено мнение, что социалистический реализм будто бы навязан советской литературе «сверху» как некая директива. Сошлемся для примера на объемистую книгу «Советск,ие литературные"}
{"text": "теории 1 917-1934 годов. Происхождение социалистического реализма», выпущенную в \n1 963 году в США Калифорнийским университетом и принадлежащую перу некоего \nГермана Ермолаева. \nКак и его учитель \nГ. Струве и другие американские ,<кремленологи» и «советологю>, Г. Ермолаев утверждает, что социалистический реализм - это свод политических указаний, а не литературное явление, что он был провозглашен и предписан литературе Коммунистической партией. \nОднако ᔻэассуждения \nГ. Ермолаева лиА ДЕМЕНТЬЕВ \n\nшены убедительности. \nПонятие «социалистический реализм» обобщало реальные особенности нашей художественной литературы, выявившиеся в творчестве Горького и Маяковского, Серафимовича и Фурманова, Вс. Иванова и Фадеева, Тихонова и Багрицкого, А. Толстого и Шолохова. Иначе говоря, еще до своего теоретического определения социалистический реализм на практике был основным методом советской литературы. \n\nДа и само понятие \n«социалистический \n\nреализм» не было результатом чьего-либо единоличного открытия и явилось не сразу, а в результате довольно длительных исканий и литературных дискуссий. Известно, как много почти с первых в литературе размышлял об"}
{"text": "своих шагов особенностях литературы пролетариата и возможности синтеза реализма и романтизма \nГорький. \nИзвестно и то, что многие наши писатели и критики стремились найти определение, которое отразило бы главные особенности советской литературы, ее новаторство. \nБольшинство сходилось на том, что основное направление советской литературы - реализм, то есть правдивое отражение действительности. При этом, желая определить новое качество реализма в советскую эпоху, \nА. Луначарский называл его «социальным», \nА. Толстой - «монументальным», В. Маяковский - «тенденциозным», Ф. Гладков и \nЮ. Л ибединский - «пролетарским». Появились термины: «революционный реализм», \n«героический реализм», «романтический , реализм», «диалектический реализм» и т. п. \nВсе эти определения в той или иной мере нащупывали и обобщали реальные черты советской литературы. \nТаким образом, определение \n«социалистический реализм» выражало то, к чему уже подошли советская литература и критика к тому времени, когда образование \nСоюза советских писателей и объединение всех советских п исателей в единую организацию потребовало общей творческой платформы. Рапповский лозунг «за диалектико-материалистический метод в искусстве» подвергся справедливой критике, так как он не учитывал эстетической природы \n\nлитературы и не соответствовал запросам советского литературного движения: С весны 1 932 года вопрос о творческой платформе совет,ских писателей, о художественном методе советской литературы стал предметом активного обсуждения на встречах \n\nНА ПЕР-БОМ СЪЕЗДЕ ПИСАТЕЛЕЙ"}
{"text": "НА ПЕР-БОМ СЪЕЗДЕ ПИСАТЕЛЕЙ \n\nу Горького, в Оргкомитете Союза писателей, на совещаниях с писателями в Центр альном Комитете партии. В результате и возникло определение: \n«социалистический реашзм». Творчество Горького, достижения и опыт всей советской литературы да.ᓽи убедительный материал для решения вопроса. Опорой служила материалистическая эстетика Маркса, \nЭнгельса, Ленина. \nКак известно, Маркс и Энгельс отстаивали в литературе реализм, говорили о том, что литература будущего достигнет соединения «осознанного исторического смысла ... с шекспировской живостью и действенностью», а \nЛенин, высоко ценивший правду в искусстве, утверждал, что свободная литература, которую создаст пролетариат после своей победы, будет проникнута идеей социализма и станет служить массам трудящихся. И именно потому, что определение «социалистический реализм» обобщало реальные, выявившиеся на практике черты советской литературы и было достигнуто в процессе коллективных теоретических исканий, оно получило одобрение со стороны писателей и завоевало широкое признание. \n\nВ принятом Первым съездом \n«Уставе \nСоюза советских писателей» говорилось: \n«За годы пролетарской диктатуры советская художественная литература и советская литературная критика, идя с рабочим классом, руководимые коммунистической партией, выработали свои, новые творческие принципы. Эти творческие принципы, сложившиеся в результате, с одной стороны, критического овладения литературным наследством прошлого и, с другой стороны, \n\nна основе изучения опыта победоносного строительства социализма и роста социалистической культуры, нашли главное свое выражение в принципах с о ц и а л и с т ич е с к о г о р е а л и з м а». \nНужно сказать, что единство советских"}
{"text": "писателей на общей основе социалистического реализма было достигнуто не сразу и не легко. \nВ двадцатые годы среди советских писателей были люди, сомневающиеся и колеблющиеся, предпочитающие быть сторонними наблюдателями, а не участниками революционной борьбы, защищающие аполитизм и беспартийность искусства. \nПостепенно под \n\nвоздействием успехов социалистического строительства, под влиянием идей и политики партии эти писатели все решительнее \n\n247 \n\nпереходили на позиции советской в.1асти, все сознательнее и активнее включались в борьбу за построение социа.1изма. Выступления некоторых ораторов на съезде дают об этом весьма яркое пре:rставление. \n«Я утверждаю,- говорил \nВс. Иванов,­ что все без исключения подписавшие и сочувствовавшие декларации \n«Серапионовых братьев» - против тен:rенциозности - прошли за истекшие 12 лет такой путь роста сознания, что не найдется больше ни одного, кто со всею искренностью не принял бы произнесенной т. )Кдановым формулировки, что мы - за большевистскую тенденциозность в литературе». \n«В моей жизни я много раз ошибался,­ заявил И. Эренбург.- Вполне возможно, что я ошибаюсь и теперь. Мне трудно себе \n\nпредставить путь писателя как ровное, гладкое и хорошее шоссе. Одно :rля меня бесспорно: я - рядовой советский писатель. Это - моя радость, это - моя гордость». \n«Да, у многих из нас был длительный период перестройки, задержавший нас,­ сказал В. Луговской.- Но я горжусь тем, что прошел через этот суровый, трудный период. Он дал мне простор чувства и ясность мироощущения. Он творчески привел меня к чувству ответственности и партийности в литературе, привел не только политически, но и поэтически. И здесь уместно будет сказать, что партийность в поэзии, в самой человечной лирике только увеличивает во много раз силы и \nВОЗՖ!ОЖНОСТИ поэта»."}
{"text": "Бо,1ьшое впечатление произвела на делегатов съезда речь Ю. Олеши, который с потрясающей искренностью рассказал о том, как его сознанием овладела мучительная тема нищего, никому не нужного, жалкого, одинокого человека, и как он преодолел и страдания и сомнения и стал молод: \n« ... вырос во мне ужасный образ нищеты, образ, который меня убивал. А в это время молопела страна... Мир стал моложе. Появились молодые люди. \nЯ стал зрелым, окрепла мысль, но краски внутри остались те же. Так произошло чудо, о котором я мечтал ... Так ко мне вернулась молодость». \nСоциалистический реализм и епинство советских писателей g процессе своего утверждения полжны были nреодо.1еть и еще одно препятствие - сушествование s советской литературе обособленных, враждую-\n\n248 \n\nщих между собой объединений и группировок. В двадцатые годы все советские писате\"1и разделялись на \n«пролетарских писателей», \n«попутчиков», \n«крестьянских писателей». Но очень скоро это разделение утратило всякий смысл. Сами понятия эти лишились содержания и устарели. «Попутчик» Маяковский с полным основанием протестовал: «Я считаю себя пролетарским"}
{"text": "поэтом, а пролетарских поэтов ВАПП - себе попутчиками». Тем более изжили себя различные замкнутые, узкие литературные группировки. Их отношения между собой выродились в групповщину, в беспринципную грызню и склоку. \nГорький писал \nА. Халатову 30 сентября 1930 года: «Кружковщину, дробление на группы, взаимную грызню, колебания и шатания я считаю бедствие:-.1 на фронте литературы... \nМне кажется, что ЦК должен бы принять меры к прекращению излишнего и вредного шума... Нужно созвать «врагов» под одну крышу и убедить их в необходимости строгого единства». Неоднократно выступала с резкой критикой групповой замкнутости и разъединенности в литературе партийная печать. \nОсобенно большой вред литературе наносила деятельность Р АПП. В свое время партия помогала созданию и укреплению пролетарских организаций в литературе, и они играли положительную роль в борьбе с чуждыми идеями и теориями. Но в литературно-политической линии \nР АПП все сильнее обозначались серьезнейшие ошибки и недочеты. Руководители РАПП подменили идейное руководство литературой администрированием, сектантством, сведением групповых счетов, расправами над литераторами. \nПечально известные \n«лозунги \nРАПП» носили, как правило, вульгарносоциологический и схоластический характер. \nДвадцать третьего апреля 1932 года ЦК \nВ КП ( б) вынес постановление \n«0 перестройке литературно-художественных организаций» - о ликвидации Р АПП и создании единого союза «всех писателей, поддерживающих платформу Советской власти и стремящихся участвовать в социалистическом строительстве». Постановление имело поистине историческое значение и было с удовлетворением встречено писателями. \nКогда собрался Первый съезд писателей, и групповщина и рапповщина были уже позади. \n«Литературное движение переА. ДЕМЕНТЬЕВ"}
{"text": "стало зависеть от групповых перебранок, оно освобождено от случайных вымыслов полуграмотных людей в вопросах теории, выдававших свое невежество в м арксизме и в литературе за последнее слово науки»,­ заявил на съезде П. Юдин в докладе об \nУ ставе Союза советских писателей. \nОбъединение всех писателей, стоящих на позициях советской власти, было большой победой. Победа эта являлась тем более значительной, что речь шла не только о руссᔦшх пи·сате,1ях, но и о писателях всех советских социалистических республик. Советская литература выступила на съезде как всесоюзная - единая в своем социа.ᔧистическом содержании и многообразная по \n\nсвоей национальной форме. \nНа съезде, кроме русских писателей, присутствовали деятели литератур пятидесяти братских национальностей СССР. Они составляли почти две трети всего состава съезда. На съезде были заслушаны доклады об украинской, белорусской, грузинской,"}
{"text": "армянской, азербайджанской, узбекской, таджикской, туркменской, татарской литературах. Егише Чаренц сказал на съезде: \n«Самое знаменательное явление, раскрывшееся перед нами на настоящем съезде, это, на мой взгляд, доклады о национальных литературах, открывших перед нами многообразный, доселе неведомый для нас мир. Это один из самых крупных положительных результатов нашего съезда, все значение которого сейчас еще не может быть оценено в должной мере». То же самое можно было сказать и о многих выступлениях писателей братских республик. \nКак литература дружбы и братства н ародов, литература революционная, литература социалистического реализма, советская литература завоевала мировое признание и приобрела мировое значение. Об этом свидетельствовали выступления иностранных гостей съезда. Их было на съезде бо-· лее сорока человек, и среди них Арагон, \nМальро, Жан-Ришар Блок, Альберти, Бредель, Незвал, Толлер, Джерманетrо, Якуб \nКадри, Костас Варналис, Мартин Андерсен \nНексе, Гофмейстер, Новомеский и другие. \n«Вековые литературные традиции научили нас искусству ловко и с легкостью делать различные трудные вещи: роман, пьесу, рассказ ... - сказал Жан-Ришар Блок.­\nВы, советские писатели, обладаете секретом, который один был бы равноценен \n\nНА ПЕРВОМ СЪЕЗДЕ ПИСАТЕЛЕИ \n\nвсем таким : секретом жизни ... Почти все ваши книги переведены у нас и читаются с увлечением. Ваши имена так же знакомы, как имена лучших из нас. Мы восхищаемся"}
{"text": "и любим вас». \nО сильном влиянии советской литературы говорили и писатели \nАзии. \nЯ понский п исатель Хиджикато сообщил: \n«Почти все значительные советские литературные произведения, I<ак, например, все произведения М. Горького, «Железный поток», \n«Бронепоезд», \n«Бруски», \n«Тихий \nДон», \n«Поднятая целина», \n«Цусима» и т. д., уже переведены на японский язык, очень популярны и пользуются большой любовью у рабочих и крестьянских масс». \nКак новый шаг в развитии искусства человечества была осмыслена литература социалистического реализма \nЛуи \nАрагоном. \n«Советские писатели,- утверждал он,- заложили фундамент не только своей собственной работы, но работы тех писателей, которые во всем свете борются совместно с пролетариатом ; фундамент настоящей м атериалистической литературы, единственной, которая может служить делу пролетариата и тем самым - всего человечества». \n\n11 \n\nПервый съезд советских писателей вовсе не был, однако, лишь ярким праздником или политической демонстрацией. \nАтмосфера, царившая на съезде, не мешала обсуждению насущных вопросов художественного творчества. Выступления на съезде, как правило, были проникнуты сознанием исторической ответственности и отличались серьезностью и смелостью мысли. \nОднИм из важных вопросов, которого так \n\nи,ш иначе касались многие делегаты съезда, был вопрос о полном преодолении рапповщины и новых отношениях, которые должны были сложиться в советской литературе после ликвидации \n«особых пролетарских организаций» с их теорией и практикой. \n«Еще сохранились многие рапповские замашки,- говорила Л. Сейфуллина.- У нас \n\nесть писатели с заподозренной репутацией, и восстановление их писательских прав дается им иногда с бо,1ьш1:1-1 трудом» . Оснований для подобных сетований было более чем достаточно. Даже на съезде некоторые ораторы не могли удержаться от «рапповских замашек». Один из них отнес к разряду «двурушников» Остапа Вишню, другой \n\n249"}
{"text": "зачислил в лагерь «врагов» Н. Заболоцкого, третий призывал вскрыть «срывы и болезни» Маяковского, четвертый намекал на необходимость быть бдительными по отношению к таким поэтам. как \nМ. Рыльский и \nТ. Табидзе, так как они сохраняют поэтические приемы из арсенала символической поэтики, что :-.1ешает им здраво и трезво воспринять объект своей поэзии. \nВ отдельных случаях на съезде звучали даже мотивы пролеткультовщины и комчванства. \nВ. Бахметьев утверждал, что совсем не беда, \n«если мы не будем иметь гениев», что мы находимся на рубеже преодоления самого понятия писательства как профессионализма: «уже теперь мы имеем ряд замечательных произведений, созданных товарищами, еще не остывшими от пламени доменных печей». Ф. Березовский полагал, что «Анна Каренина» никак не может \n«помочь современной женщине в разрешении мучащих ее вопросов» и советским женщинам гораздо ближе его, Ф. Березовского, роман «Бабьи тропы». \nОднако подобные суждения не имели успеха на съезде, не делали на нем погоды. \nСъезд шел в ином, ·Прямо противоположном направлении. Он выступил не только против политических наветов на писателей, но и против командования, администрирования и «вождизма» в литературе, бюрократизации и оказенивания литературного движения. Съезд был проникнут духом гуманизма и стремился к демократизации литера· турных отношений. \nГорький в своем докладе и выступлениях призывал истребить все остатки групповых отношений, которые, по его словам, «смешно и противно похожи на борьбу московских бояр за местничество - за места в боярской думе и на пирах царя ближе к нему ... Надо,- говорил Горький,- встать выше мелких личных дрязг, выше самолюбий, выше борьбы за первое место, выше желания командовать другими,- выше всего, что унаследовано нами от пошлости и глупости прошлого». \nОдной из наиболее зловредных болезней мещанства Горький считал"}
{"text": "Одной из наиболее зловредных болезней мещанства Горький считал \n«вождизм» - стремление возвыситься над окружающими, чтобы ими командовать, властвовать над ними. У нас, отмечал он, в качестве наследия мещанства «еще остались кое-какие прыщи, не способные понять существенное различие между «вождизмом» и руководст· вом, хотя различие совершенно ясно: руко-"}
{"text": "250 \n\nводство, высоко оценивая энергию людей, указывает пути к достижению наилучших практичеᔨких результатов при наименьшей затрате СJ<л, а \n«вождизю> - индивидуалистическое стремление мещанина встать выше на голову товарища, что и удается весьма легко при наличии механической ловкости. пустой головы и пустого сердца». \n«Партийное руководство литературой должно быть строго очищено от всяких влияний мещанства\".- утверждал \nГорький,- партийное руководство должно явить всем своим поведением морально авторитетную силу». \nВесьма сурово отозвался Горький о литературной критике: « ... Критика наша не талантлива, схоластична и малограмотна.\" по,1ьзуясь все одними и теми же цитатами из \nМаркса, \nЭнгельса, \nЛенина,- критика почти никогда не исходит в оценке тем, характеров и взаимоотношений людей из фактов, которые дает непосредственное наблюдение над бурным ходом жизни\". Из всех чужих мыслей, которыми пользуются критики, они, видимо, совершенно забыли ценнейшую мысль Энгельса: \n«Наше учение - не догма, а руководство к действию» ... Кри\" тик не может научить автора писать просто, ярко, экономно, ибо сам он пишет многословно, тускло и - что еще хуже - или р авнодушно, или же слишком горячо,- последнее в том случае, если он связан с автором личными симпатиями, а также интересами группки людей, заболевших «вождизмом», прилипчивой болезнью мещанства». \nКритики касались на съезде и другие писатели. Слишком памятны были рапповские \n\nкритические проработки, державшие писателей в страхе и трепете, и слишком важную роль могла сыграть критика в установлении новых, гуманных и здоровых литературных отношений. «Вместо серьезного литературного разбора,- сказал \nИ. Эренбург,- мы видим красную и черную доски, на которые заносятся авторы, причем воистину сказочна легкость, с которой их с одной доски переносят на другую (аплодисменты). Нельзя, как у нас говорят, поднимать на щит писателя, чтобы тотчас же сбрасывать его вниз. \nЭто не физкультура (аплодисменты). Нельзя допускать, чтобы литературный разбор"}
{"text": "произведения автора тотчас же влиял на его социальное положение. Вопрос о распределении благ не должен находиться в зависимости от литературной критики. \nНельзя наконец расс:11атривать неудачи и срывы \n\nА. ДЕМЕНТЬЕВ \n\nхудожника как преступления, а удачи - как реабилитацию (аплодисменты)». \nН. \nПогодин говорил, что, за редким исключением, критические статьи о драма· тургии «написаны в наставническом тоне, в манере понукания», что критику характеризует \n«казенщина, чиновничий стиль». \n«Жив и продолжает жить вреднейший метод критики - неприкосновенность,- говор ил Погодин.- Что это такое? \nЭто значит: \n«Осторожно - окрашено». К данному писателю нельзя притрагиваться, потому что \n«осторожно - окрашено». \nНа практике в литературной жизни это выглядит, простите, некрасиво, неопрятно и - что хуже всего - никому не нужно». \nМысль о вреде неприкосновенности была поддержана С. Кирсановым: «Не имеет ни· какого смысла устройство заповедничка, где бы, освященная <<Табу» - «Осторожно, не трогать! .. »,- находилась некоторая часть писателей, этакие священные животные. \nОчень вредно ограждать эти заповедники от всей литературы, где охота на диких зверей разрешена во всякое время года». \nИ «неприкосновенность», и любые другие тенденции антидемократического характера, проникавшие в литературу и вносившие в отношения между писателями мертвый дух казенщины, подверглись на съезде безусловному порицанию. \nГорький в своем докладе пошутил: «Не следует думать, что мы скоро будем иметь \n1 500 гениальных писателей. Будем мечтать"}
{"text": "о 50. А чтобы не об111анываться - наметим \n5 гениальных и 45 очень талантливых. Я ду· маю, для начала хватит и этого количества». \nМ. Кольцов подхватил шутку Горького, заострил ее, и она приобрела оттенок, от· разивший характерные для съезда умонастроения: «Я слышал, что в связи с тем, что Алексей Максимович открыл 5 вакансий для гениальных и 45 для очень талантливых писателей, уже началась дележка (смех, аплодисменты). \nКое-кто осторожно р асспрашивает: а как и где забронировать местечко, если не в пятерке, то хотя бы среди сорока пяти? \nГоворят, появился даже чей-то проектец: ввести форму для членов писательского союза ... Писатели будут носить форму, и она будет разделяться •ПО жанрам. Примерно: красный кант - для прозы, синий - для поэзии, а черный-для критиков (смех, аплодисменты) . И значки ввести: для проНА_ ПЕРВОМ СЪЕЗДЕ ПИСАТЕЛЕЙ"}
{"text": "зы - чернильницу, для поэзии - лиру, а для критиков - небольшую дубинку. Идет по улице критик с четырьмя дубинами в петлице, и все писатели на улице становятся во фронт ... » \nТо, о чем М. Кольцов говорил в стиле ироническом и юмористическом, Б. Пастерна1\\ облек в формы лирические и патетические: «Есть нормы поведения, облегчающие художнику его труд. Нужно ими пользоваться,- сказал он.- Вот одна из них: \nЕсли кому-нибудь из нас улыбнется счастье, будем зажиточными (но да минует нас опустошающее человека богатство) . Не отрывайтесь от масс,- говорит в таких случаях партия. Я ничем не завоевал права пользоваться ее выражениями. Не жертвуйте ᔩицом ради положения,- скажу я в совершенно том же, как она, смысле. При огромном тепле, которым окружают нас народ и государство, слишком велика опасность стать литературным сановником. \nПодальше от этой ласки во имя ее прямых источников, во имя большой, и де·льной, и плодотворной любви к родине и нынешним величайшиᔪ1 ,1юдям (продолжительные аплоuисменты)». \nБез всякого риска можно предположить, \n.что, говоря о «нынешних величайших людях», Б. Пастернак имел в виду прежде всего И. В. Сталина. Без подобных концовок или зачинов обходился на съезде мало кто из ораторов. Но все же славословия в адрес Сталина еще не были столь неумеренными, как позднее. Съезд исходил из ленинского понимания законов и норм общественной жизни. Досrаточно напомнить о"}
{"text": "выступлении Горького против «Вождизма» и сходных речах других делегатов съезда. \nГорький считал проблему \n«вождиз:1а» очень важной. Неожиданно попросив слово во время прений, он сказал: «Уважаемые товарищи! Мне кажется, что здесь чрезмерно произносится имя Горького с добавлен ием измерительных эпитетов: великий, высокий, длинный и т_ д. (смех). \nНе думаете ли вы, что, слишком подчеркивая и возвышая одну и ту же фигуру, мы тем самым затемняем рост и значение других? Поверьте мне: я не кокетничаю, не рисуюсь. Меня заставляют говорить на эту тему причины серьезные\". \nРазумеется, я не склонен проповедовать \n«уравниловку» в стране, которая дала и дает тысячи героев, но требует сотен тысяч их. Но я опасаюсь, что чрезмерное р асхва-\n\n251"}
{"text": "ливание одних способно вызвать у других чувства и настроения, вредные для нашего общего дела, для нормального роста нашей литературы\". \nТов. Соболев - автор «Ка;питального ремонта» - сегодня сказал очень веские и верные правде слова: «Партия и правительство дали писателю все, отняв у него только одно - право писать плохо». \nОтлично сказано! \nК этому следует прибавить, что партия и правительство отнимают у нас и право командовать друг другом, предоставляя право учить друг друга. Учить - значит взаим· но делиться опытом. Только это. Только это, и не больше этого». \nКонечно, рассуждая так, Горький вовсе не имел в виду тех явлений, которые в наше время конкретизированы как последствия культа личности Сталина, но, несомненно, он ощущал в литературной жизни \n(а может быть, и не только в литературной) на,1ичие таких тенденций, которые возбуждали у него большое беспокойство. \nТенденции эти осуждались и другими делегатами съезда_ Приведем еще только один пример. На съезде выступил О. Ю. Шмидт. \nНедавно завершилась эпопея зимовки и спасения челюскинцев, и, естественно, ему было предоставлено слово в самом начале съезда. Рассказывая о челюскинцах («У нас был обыкновенный коллектив, люди в нем обыкновенные, и в этой его обыкновенности и есть их необыкновенность») , Шмидт, между прочим, подверг критике фильм об одной из его экспедищ1й в Арктику: «В этом фильме из'ображено, как в тяжелых условиях работает коллектив. И вот слышен чей-то голос, подозрительно похожий на голос начальника экспедиции, хотя я этого совершенно не говорил. И вот этот начальник все время кричит: «Вперед! Быстрей! \nЕще быстрей! Вперед, вперед!» (Смех, аплодисменты). Не такими методами мы руководили (аплодисменты). Наше руководство, наша работа не нуждается в подстегивании, в нажимах, возгласах, не нуждается в противопоставлении вождя остальной массе. \nЭто совершенно не наши методы. Я не хочу употребить слова, ио это заграничные методы одного из соседних государств (аплодисменты)»."}
{"text": "Вполне естественно, что на съезде встал вопрос о гуманизме. «На нашем съезде,­ констатировал \nА. \nСурков,- получило все права гражданства одно слово, к которому"}
{"text": "252 \n\nм ы еще недавно относились с недоверием или даже враждебностью. С.1ово это - гуманизм. Рожденное в замечательную эпоху, это слово было запакощено и засшонявлено\". Мы должны были и мы имели историческое право презирать и ненавидеть людей, произносивших это слово. А вот сейчас принимаем это слово в свой обиход». \nВзволнованную речь в защиту гуманизма произнес Ю. Олеша. Он говорил, что «коммунизм есть не только экономическая, но и нравственная система», что «новое, социалистическое отношение к миру есть в чистейшем смысле человеческое отношение», что «мир с его траваю1, зорями, красками прекрасен и что делала его плохим власть денег, власть человека н ад человеком. Этот мир при власти денег был фантастическим и превратным. Теперь, впервые в истории культуры, он стал реа.%ным и справедливым». \n\nОб утилитаристском, а нтигуманном характере эстетики лефовцев и конструктивистов напомнил В. Шкловский: «М.ы недооценили человечности и всечеловечности революции,- теперь мы можем решать вопрос о человечности, о ново:11 гуманизме». \nОбратиться к гуманистическим традициям и обязанностя м искусства призывал советских писателей Мартин \nАндерсен \nНексе: \n\n«Народы Советского Союза пережили тяжелое время. Не раз они вынуждены бьши подавлять в себе обыденные человеческие qувства, ибо хирург не должен быть сентиментален. Но дело художника взять народное сердце в свои руки и снова согреть его, чтобы человеqеские чувства, как прежде, зазвучали в не:11. .. Вы должны дать массам идеалы не только для борьбы и для труда, но и для ч асов тишины, когда человек остается наедине с сам1н1 собой\". Писатель существует не только для того, qтобы участвовать в борьбе и воспевать победу\". Художник должен давать приют всем, даже прокаженным, он должен обладать м атеринским сердцем, чтобы выступать в защиту слабых и неудачливых, в защиту всех тех, кто, все равно по каки:11 причинам, не"}
{"text": "может поспеть за наᔫш». \nНечего и говорить о важности обращения \nПервого съезда к проблемам гуманизма. \nСлово «rуманизм» входило в литературный обиход в связи с успехами социализма и уничтожением эксплуататорских классов, с ликвидаuией РАПП и стремлением писателей к де:110кратизации общественных и л·иА. ДЕ.'v1ЕНТЬЕВ \n\nтературных отношеиий. \nНо исторНЧеские условия заставляли особо подчеркивать воинствующий характер социалистического гуманизма. Дело в том, что съезд собрался в то время, когда над миром нависла черная тень свастшш и н аша страна вынуждена была собирать силы и крепить оборону против неминуемой фашистской агрессии. \nЭто накладывало сильный отпечаток на всю работу съезда п исателей и во многом определяло ее на·правление и самый тон 1• \nВ этой обстановке некоторые выступления на теᔤ1ы гуманизма, прозвучавшие на съезде, требовали, как говорится, известных дополнений и поправок. \n«Друг мой \nОлеша и все идущие за ни:11.\"- сказал Вс. Вишневский,- вы пишете о хрустале, о любви, нежности и прочем. \nНо при этом всегда должны мы держать в исправности хороший револьвер и хорошо знать тот приписной пункт, куда надлежит явиться в случае необходимости. Это по,1езно и необходимо». \n«Некоторым товарищам,- говорил А. Сур­\n\n!{ОВ,- гуманизм представляется в образе русоволосой девушки в белом платье, шагающей по солнечной, напоенной ароматом весеннего цветения земле, девушки в венке из сверкающих метафор, девушки с восторженными глазами, устремленными в Будущее с большой буквы. \nЯ хочу принять этот красивый образ, но не могу. Что-то восстает у меня внутри против него. Что-то заставляет р исовать \n\nсебе образ нашего гуманизма другим, может быть более грубым, но в своей грубой плоти более прекрасным ... \nНаша молодежь выходит на демонстрации с букетами цветов в руках. Но за плеqом девушки в белом платье, идущей мимо"}
{"text": "мавзолея, покоится винтовка. И строгая тень штыка падает через плечо на мосто· вую, указывая линию движения ... \nДавайте не будем забывать, что не за горами то время, когда стихи со страниц толстых журналов должны будут переместиться на стра ницы фронтовых газет и дивизионных полевых м ноготиражек. \n\n1 И. Эренбург вспоминал позднее: «Съезд \n\nсобрался накануне чрезвычайно трудного десятилетия. \nМы видели звериный оскал \n\nфашизма. \nКак бы ни были велини наши \n\nхудожественные раздоры, порой связанная \n\nс ними неприязнь, мы показали тем, нто \n\nхотел это понять, что боевая выручка для \n\nнас - не абстрактное понятие. \nЭто дал \n\nсъезд, и большего, я думаю, он дать не мог», \n\nНА ПЕРВОМ СЪЕЗДЕ ПИСАТЕЛЕЙ \n\nБудем держать лирический порох сухим! \n( П родо/lжuтельные аплодисменты.)» \nНа съезде доминировало горьковское понимание гуманизма. Открывая съезд, Горький сказал. «Мы выступаем как судьи мира, обреченного на гибель, и как люди, утверждающие подлинный гуманизм, гуманизм революционного пролетариата, гуманизм силы, призванной историей освободить весь мир трудящихся от зависти, подкупа, от всех уродств, которые на протяжении веков искажали людей труда». \n\n1 1 1"}
{"text": "1 1 1 \n\nВ центре вню.1ания Первого съезда писателей, как ) же говорилось, были вопросы социалистического реализма. \nВ Уставе Союза советских писателей, единодушно принято:1 съездом, было сказано: \n«Социалистический реализ:11, являясь основным методо:-.1 советской художественной литературы и литерату1рной критики, требует от художника правдивого, исторически-конкретного изображения действительности в ее революционном развитии». \nГорький в своем докладе так определил цели и задачи социалистического реализма: \n«Социалистический реализм утверждает бытие как деяние, как творчество, цель которого - непреᓥрывное развитие ценнейших индивидуальных способностей человека, ради победы его над силами природы, ради его здоровья и долголетия, ради великого счастья жить на земле, которую он сообразно непрерывному росту его потребностей хочет обработать всю, как прекрасное жилище человечества, объединенного в одну \n{;еМЬЮ». \nНе 011раничиваясь обобщенными определениями социалистического реализма, делегаты съезда провели самое активное обсуждение его основных принципов. Смысл обсуждения заключался в том, чтобы, отправляясь от общих формулировок метода советской литературы, более широко осмыслить и более конкретно представить себе его содержание и ха·рактер. При этом съезд стремился предостеречь литературу и критику от различных опасностей, которые могут возникнуть на пути развития социалистического реализма. \nМногие писатели выступили против схоластического понимания социалистического реализма и превращения его в .\\1ертвую догму. «Еще недавно нас мучили диалекти-\n\n253"}
{"text": "253 \n\nческим материализмом как методом художественного творчества»,- сказал М. ДжавахишвнлJ' \nСоц.1алистический реализм, по его мненню. ясная. живая фор,1ула. «Но.­ добавил писа1 ель,- схоласт оказался живучим, он опять мудрит. извивается. сᓡ1ущает неопытные умы. Он отлично знает, что литературная категория не укладывается в химические формулы, но все же упорно требует ее, формулу социалистического реализма. как вещь, которую можно было бы подержать в руках, обнюхать, ию1ерн rь, оценить». \nВ том же духе говорил Н. Погодин: «,V!.ы к самой формуле \n«социалистический реализм» пытаемся привязать, прицепить, какнибудь привесить цепочку формул. Судя по тому, что приходится читать, люди занимаются rолько тем, что формулируют социалис1 ический реализм. Возникает какойто книжный, доrNiаrический стиль»."}
{"text": "Делеr-аты съезда справедливо протестовали против ограничительного сведения социалистического реализма к неким единообразным художественным формам, к некоторым сюжетныᓢr и стилевым приемам. \nВ принятом съездом Уставе Союза советских писателей говорилось: «Социалистический реализм обеспечивает художественному творчеству исключительную возможность проявления творческой инициативы, выбора разнообразных форм, стилей и жанров». \nРешительно отвергали писатели и другие попытки навязать социалистическому реализму те или иные догматические «норм ативы». Так, А. Фадеев возражал тем критикам, которые доказывали, что социалистический реализм основан исключительно на утверждающем героическом пафосе, и пытались при этом ссылаться на Горького. \n«Алексᓣй \nМакси:vrович,- гово,рил \nФадеев,- отмrтил старый реализм как реализᓤ1 критический, а наш, социалистический. реализм - как реалJJзм, утверждающий новую, социалистическую действительность. \nЭ го правильно. Но статья Добина в No 4 аль­\n:.:rанаха \n«Год XVI !», которая определяет наш социалис1 ический реализм как реализм героический, как реализм, изображающий героев, это - уже схематизация, потому что социалистический реализм, утверждая новую, социали·стическую действительность, новых героев, в то же время является наиболее критическим из всех реализмов.\" Не следует догматизпровать правильное положение Алексея Максимовича, ибо если све-\n\n254 \n\nсти это положение к догме, то люди начнут писать зещи сусальные». \n\nФадеен был поддержан \nП. \nЮдиным: \n«Нельзя противопоставлять социалистический реализм как метод и как мировоззрение, утвержпающие действительность, его критическому существу»."}
{"text": "Вопрос, который поднял \nФадеев, был чрезвычайно важным. Об опасности для советской литературы сусальности, облегченного или приукрашенного изображения жизни предупреждали многие делегаты съезда. «Восторгаться у нас есть чему,-­ говорил Л . К:асси.%.- Но часто из-за неверной редакционной указᓦи получается неприятная слащавость, то, что мы называем сахарином... Мы любим приукрашать действительность. \nВ то время как действительность на са·мом деле глубоко, волнующе ин1 ересна, очень сложна и прекрасна, мы навешиваем на нее виньетки, мы играем как бы в «хороший дом». \n\nУ нас писатель поставлен в прекрасные условия, сказал И. Эренбург, но «легкость пути действует на некоторых писателей расслабляюще. Мучительный процесс творчества они подменивают умелым лави·рованием. Они тщательно обходят темы, которые им кажуТ'ся трудными. «да что вы, разве об этом можно сейчас написать! .. » \nДругие - попроще - ухи11ряются, оставаясь якобы в русле главных тем, до неузнаваемости их оскоплять. Они отмахиваются от правдивого изображения всех трудностей нашей борьбы, всей запутанности психологии людей, у которых новые чувства часто п ереплетаются с ветхими страстями и страстишкамv.». \n\nС возражениями против упрощеннодогматического толкования утверждающего характера соuиалисгического реализма связаны и суждения некоторых делегатов съезда по поводу оптимизма нашей литературы. \n«Кому пр;щет в голову сомневаться в том, что наша литература оптимистична? \nНикому. \nНаш основной тонус - это радость»,- утверждала В. Инбер. Но должна ли радость выражаться так, как она выражается, например, в поэзии Жа1рова? «Для \nЖарова,- по словам \nИнбер,- характерны следуюшие заголовки его стихов: «Наш праздник», «Радость жизни», «Первомай», \n«Новый май», «К весне», «Юность», \n«Чудесный '>1ИГ», «Наши песни» и т. д. Но эта радость обычно дальше заголовков не идет. \n\nА. ДЕМЕНТЬЕВ"}
{"text": "А. ДЕМЕНТЬЕВ \n\nЭто только на витрине, а на полках совсем другое (смех)». \nПоэт Я. Городской призывал обрушиться на \n«воспеванчество», на поэзию «рифмованно-казенной молодости и бодрости», на \n«зарифмованные передовицы и инструкции». у МНОГИХ МОЛОДЫХ поэтов, огорчался он, «один словарь. Он не велик: республика, ровесники, ветер, побратимы, молодость, песня, утро, осты, весты ... В.се это устанавливают по сво:1м местам - и получается стихотво:рение». \n«Часто драматург полагает,- говорил \nЮ. Юзовский,- что если у героя умер ребенок, то он должен бодро по это·му поводу улыбаться, а когда девушка не любит какого-нибудь юношу, то этот юноша должен смеяться как идиот, потому что он бодряк (смех). Товарищи, нужно прекратить этот идиотский, позорный, неприличный смех, недостойный искусства в пьесе ( аплодисменты)... Я помню пьесу, где показана северная фактория. На эту факто,рию нападают враги. Паника. Все хватаются за оружие. Но руководитель-коммунист ходит и все время улыбается. Я сидел и думал: почему этот дурак улыбается? Потом я понял: он ведь з11ает, что пьеса окончится благополучно ... » \nНаконеп в связи с вопросом об утверждающем и критическом пафосе социалистического реализма возник на съезде разговор о месте сатиры в тпературе социалистического реализма. Яркую р ечь в защиту сатиры .произнес М. Кольцов. \n« ... К одному почтенному москов·скому редакто·ру,- рассказывал он,- принесли сати­\n·рический ,рассказ. Он просмотрел и сказал: \n«Это нам не подходит. Пролетариату смеяться еше рано; пускай смеются наши классовые враги». (смех, аплодисменты) . \nЭто, товарищи, вам кажется диким. \nИ мне тоже. Но я вспоминаю, и не только я, а многие здесь вспомнят, как на одном из последних заседаний покойной Р АПП, чуть ли не за м есяц до ее ликвидации, мне пришлось при весьма неодобрительных возгласах доказывать право на существование в советской литературе писателей такого рода, как Ильф и Петров, и п ерсонально"}
{"text": "их. \nТеперь как будто ничего не слышно о редакто1рах, которые утверждали бы, что пролетариату смеЯJься рано. Но мне хотелось бы сказать, товарищи, о наличии других мнений, кот::рые неискушенным человеНА ПЕРВОМ СЪЕЗДЕ ПИСАТЕЛЕЙ"}
{"text": "ком могу1 быть поняты в том смысле, что пролетариату смеяться вроде как бы уже поздно ... » \nРечь \nМ. \nКольцова вызвала отклики. \n«0 роли сатир:.1 прекрасно сказал Кольцов, и мне к его словам нечего добавить.­ заявил Н. Никитин.- Но показательно, что эти слова исходят от Кольцова - писателя-журналиста. А драматург n;редпочитает ходить по другим темам, не замечая тех явлений. против которых он призван бороться как хуцожник, как гражданин, наконец - как коммунист. \nДавайте скажем п'рямо: советская обллчительная комедия - дело тяжелое, трудное и ответственное. И здесь возможны различные опасения, но тем необходимее заняться нам этим ответственным и политическим делом ... \nПочему же в нашей комедии все так безоблачно, все так чудесно, кисельные берега 11 молочные реки, и в молоке, очевидно только для контраста, плавает какая-нибудь черная запутавшаяся муха, да и та в конце концов «перес11раивается». \nКак видно, и «ограничительные», и упрощенные и·столкования социалистического реализма встретили на съезде справедливые возражения. Высrупали делегаты съезда и против сведения принципов социалистического реализма и па,ртийности литературы к ведомственным запретам и заказам. \n«Там и сям еще раздаются голоса о запрещенных rемах,- сказал М. Джавахишвили.- А по-моему, в плане социалистического реализма можно писать обо всем: о любви, о семье, стройке, прошлом, настоящем и будущем, но писать прежде всего убедительно, т. е. правдиво, искренно и с полным з11анием материала». \nСреди воnросов социалистического реа ­ лизма, поднимавшихся на съезде, особое место занял вопрос о положительном герое советской литературы. \nГалерея образов, созданных советскими писателями - от Чапаева до Давыдова,- была у всех перед глазами и говорила сама за себя, но известны были и сопутствующие успехам трудности и неудачи. \n« ... Перед нами возникает один из основных творческих вопросов нашей литературы - вопрос с положительном герое,- говорил украинский писатель И. Кириленко.­"}
{"text": "Ведь это же факт, что большинство героев наших произведений выходят подстриженныᔉ1·И, приглаженными, затянутыми в тес-"}
{"text": "ный мундир ходячих формул. Часто эти герои говорят канцелярским языком. Развлекаются они не иначе, как в день 1 Мая или в годовщину Окrя·брьской революuии. \nНадо ли говорить. что эrи герои-формулы не похожᔬ: н а настояших, живых героев наших ;щей, на сотни тысяч славных сынов нашей родины». \nПочти всю свою речь посвятил пробле:11е положит;;льного героя азербайджанский драматург Д. Джаба·рлы. \n«Некоторые товарищи наивно считают, что от этой проблемы можно отделаться методами :v1едицины и прописыванием определенныл ;еuептов. Даже у нас на съезде позавчерz один това:рищ читал один из этих рецептов: «Герой нашего времени ясен: он смел, кулыуiJен, честен и r. п. Что же здесь трудного и почему това·рищи писатели не пишут о таксм герое?» Так приблизительно говорил он \nА м11е кажется, что вопрос здесь гораздо шире и глубже, чем эти товарищи думают ... Можно написать человека, героя, честного, сильного, решительного, но з:ритель :vюжет его не любить ... \nПо реuепту героя создавать нельзя. \nСколько бь: писатель ни приписал своему герою хороших качеств, если только он не сумел егс показать как живого человека, со всеми его с rрастями. все равно он не будет пользоваться любовью, и писатель неминуемо услышит от зрителя: «Герой немного ходульный, схе:vатичный, неживой какой-то» ... \nНе надо создавать героев неполнокровных, которые неубедительны, которые говорят только лозунгами и цитатами. Надо создавать живых людей, полнокровных, со всеми их кипучими страстя:vю>. \nИнтᔭресныс> мысли о создании образа положительного героя высказала В. Инбер: \n«Несколько слов о положительном герое. \nПочему он нам не удается? Мне пришла в голову следующая мысль. Я вообще не знаю в мировой литературе положительного героя, задуманного как такового. Наоборот, мы знает много противоположных примеров. У Диккенса Пиквик был задуман как отрицательный герой. Он смешон, глуп и туп в первых главах, и он хорошеет с каждым абзацем. \nДон-Кихот был задуман как пародия, как отрицательный тип. И тоже превратился в положительного в процессе писания романа."}
{"text": "Дон-Кихот был задуман как пародия, как отрицательный тип. И тоже превратился в положительного в процессе писания романа. \nМне кажется. что это происходит пото:11у,"}
{"text": "что писатели прошлого не боялись недо-\n\n256 \n\nстатков своих героев. Они их снабжали всем и человеческюш качествами. Они их любили и возвышали силой своей любви до положительного образа. Мы же, снабжая положительного героя заранее заготовленны:vш добродетелями, получаем «Роботов». \n\nБольше всего мы должны бояться абстрактности и схематичности. Это две наши самые страшные болезни». \n\nПри обсуждении цроблем социалистического реализма неизбежно встал перЕ'д съездом и вопрос об отношении советской литературы· к зарубежной литературе, к литературе и искусству \nЗапада. Самое существенное; что здесь следует отметить, это выступления ,ряда делегатов съезда против пренебрежительного отношения к зарубежной лите;р,атуре, ч1;3анства и зазнайства, зю1- кнутости и невᓧжества, \n\nМ. Кольцов придал вопросу об отношении к зарубежной литературе и искусству практический: характер-прежде чем судить о них, надо их знать. \n\n«Я полагаю, что наш съезд должен стать поворотным пунктом отношения советской критики, советских писателей, советского читателя 11 издателей к международной ш1- тературе. И понимаю это, во-первых, чисто практически."}
{"text": "НеJ1ьзя, товарищи, судить и рядить о западной :лин:ратуре, не имея ее попросту на руках. У нас оСJень много на п:ротяжении \n15 лет говорят и спорят о Чарли Чаплине. \nОдни увлекаются им. Другие - против Чарли Чаплина. Есть такие, которые сначала им увлекались, а теперь против него. Есть такие, которые были против Чаплина, а сейчас увлекаются им. И ко всему этому одна ма,ленькая де rаль: за все 15 лет ни одной картины с участием Чарли Чаплнна в СССР не деᓨ1онстрировалось». \nО том же самом гово,рил и С. Третьяков: \n«Слово о Джойсе. Спор о Нбl горячий. \nОдни защищают, другие хают. Вишневский говорит - замечательно. Радек возражаетгниль. \nСпорить - спорят, а кто эту книгу чита.1? \nВедь она нt переведена, не напечатана. \nДиагноз ставится втемную. Так \nВ•рачи, говорят, осматривали больных султанш через nосредников, не И·Мея права ни пощупать пульс, \n!tИ взглянуть на больную во избежание соблазна». \nВывод можно сформулировать словами \n\nЛ. Кассиля: «Нам надо в литературе, не \n\nА. ДЕМ.ЕНТЬЕВ \n\nзабывая о том, что у нас другой план, другой идейный знак, другая направленность, серызно учиться у зарубежья и гораздо внимательнее относиться к западной литературе». \n\nIV \n\nГлубокое обсуждение на съезде вопросов литературы было, конечно, несовместимо с каким-либо самодовольством или са·мохвальством и са,мо собою исключало их. \nДелегаты съезда гордились успехами молодой советской литературы и подверга.ᓩи серьезной критике ее недостатки. «Главные достижения наши не позади, а впереди». \n«Наши лучшие произведения еще не написаны». «Не нужно нам от съезда одного подсчета наших успехов»,- вторя друг другу, говорили на съезде К. Тренев, Л. Славив, В. Шкловский. Это бы.ᓪ голос всего \n\nсъезда. Повышен,ие художественного уровня литературы, художественного мастерства \n\nсъезд определил в качестве важнейшей задачи советских писателей. \nГорький в своем докладе и заключительном слове говорил о недостатках советской лыературы весьма сурово. В общем, по его мнению, советские писатели все еше"}
{"text": "плохо видят и изображают действитедьность и наша проза и поэзия, при всех успехах, содержат в себе «весь,ма изрядное количество пустоцвета, мякины и солоᓫIЫ». \n\nПризыв Горького к самокритике был горячо поддержан. Федин и Бабель говорили об интеллектуальности литературы («мы слишком хорошо знаем такие эпопеи, смысл которых короче воробьиного носа»; «без высоких мыслей, без философии нет литературы. Довольно теней на стекле!») , М. Ша· гинян - о композиции романов («наша «бо: лезнь продолжений» вовсе не вызвана необ· ходимостью - она доказывает лишь неу:11е· ние кончать, неумение строить целую форму») , \nА. Толстой и \nВ. Лидин о языке \n(«борьба за качество - это борьба протнв серой, штампованной литературы.\" здесь те· матика не спасет» ) , Н. Тихонов о молодых поэтах, которые «страшно быстро начинают любить аплодисменты и сами начинают напрашиваться на них, не замечая, что их стих становится все слабее и что они уже принадлежат эстраде больше, чем поэзии». \nКаждый делегат съезда в той или иной мере касался вопроса о художественном качестве литературы и не было ни одной стороны профессионального ыастерсrва, коНА ПЕРВОМ СЪЕЗДЕ ПИСАТЕЛЕЙ"}
{"text": "торой vни не затронули бы в своих выступлениях. \nДружно критнl(овалось на съезде отношение к художественно:v1у творчеству как к словесной и11ре или литературным упражнениям. где, по словам Н. Тихонова, «обыгрывается слово ради слова, метафора влечет метафору» и где немалую роль играет \n«разгоряченное са:v1олюбие автора». Вызывала протест и подмена подлинного поэтического чувства и естественной простоты поэтического языка искусственными образами. «УсложнЕ>нный эпитет, накладывание образа на образ,- говорил А. Толстой,- очень широко расп:рос1'раненное явление в советской литературе. \n«Перед ним змеилась пыльная дорога серым ковро:v1». Или: «Ива свесила плакучие ветви вопросительным и знаками» ... Этакоኇ стремление писать «поэтично», не доверяя простым, так сказать \n«Подлым», предметам в их собственной поэтичности ... Начи:-1ающий писатель и в самом деле начинает дуኈ1ать, чቭо спроста н ичего нельзя говорить... И получается: \n«город вздыбилсю1, \n«железные ночи ло:.ались», \n«завод протянул руку рывком виадука». \nКонечно. делегаты съезда указывали и на те очев11дные положительные изменения художест венного порядка, которые произошли в советской литературе в процессе ее развития. \nЛ. Леонов так характеризова.኉ художесrвЕнные искания двадцатых годов: \n«Нас привлекала тогда необычность ኊ1атер11ала, юношеское наше воображение поражали и пленяли иногда грозные, иногда бесформенные, но всегда величественные нагромождения извергнутой лавы и могучее к.1ублf.'ние сил, запертых в глубине жизни. Эта необычность материала зачастую прикрывала нашу литературную беспомошность. Мы все проход11ли тогда еще только через орнаментальную прозу, вычурную словесную вязь, как ребята, ра.:tуясь дару по· вторять громоuые слова вз,рослых»."}
{"text": "О некоторых уходящих в прошлое особенностях литературы двадцатых годов остро говори,1 И. Jlежнев. В частности, он отметил свойственное иным молодым писателям того вре:.1ен11 (считавшим себя новаторами) увлечение формалистскими теориями «.:tелания вещи». «Отсюда также небывалый расцвет анекдотизма в тогдашней литературе,- сказал \nЛежнев.- Ч ем диковинней и неожиданней сюжетные ходы, те'.1 считалось лучше ... Находились даже охотники канонизировать разорванность и ма-"}
{"text": "нерность пильняковского письма как стиль, под,1инно соответствующий революционной эпохе». \nНо каዃ< ие бы сдвиги ни ,происходили в советской литературе, как бы значительны ни были ее дост:1жения, все равно оснований для самодовольс rва не было. И прямо-таки вреден был встречавшийся в печати и докладах «пафос количества», то есть пространные перечисления написанных книг без требовательного учета их качества, так сказать, \n«валовой» подход к литературной \n«продукции». \n«Ценность искусства измеряется не ко.ኋи -1еством, а качеством»,,- заявил Горький. «Художественное творчество не похоже на стройку металлургического \nКО)1бинатэ,- сказал \nЭренбург.- Мы слышим uифры· у нас столько-то писателей, 11 эти столько-то писателей написали столькото книг. Так \\южно говсрить о тоннах чугуна, а не о романах. Д.1я статистики «Война и м ир» - всего-навсего одна единица \n(смех, аплодцс,ненты)». \nОчень сильное впечатление на делегатов съезда произвело сообщение директора Госиздата Н. Накорякова о том, что из большого количества книг, изданных за 1929-\n1 931 годы, лишь двадцать пять процентов достойг:ы переиздания. \n«Вы понኍн1аете,­ сказал он,- сколь«о же мы издавзлп лишнего, сколько лишних затрат сделали мы не только материальных, но и духовных затрат нашего народа, наших творцов социализма, которые читали серую, плохую, ха.1- турную книгу». Горький в заключительно:-1 слове дважды обращал внимание делегатов съезда на сообщение Накорякова «о бесплодной, убыточной трате народных средств на производство книжного бра·ка. За этот брак,- добавил он,- мы должны отвечать коллективно». \nЭнергично критикуя недостатки советс1\\0Й литературы, делегаты съезда были не· столь единодушны в решении вопроса о то:v1, каким образом повысить ее уровень и качество, ИЛ!', иначе говоря, как надо писать. \nЗдесь было ясно только одно (и об этом говорили"}
{"text": "Здесь было ясно только одно (и об этом говорили \nН. Асеев и С. Кирсанов) , что нельзя «оrмахнуrься от проблемы разбора формальных моментов» и кричать: «держи формалистов!», l(ак только кто-нибудь заговорит «о 11роблеме формы, о .11етафорах, о рифме или эпитете». Это было ясно всем. \nДальше нач,ኌна чись разногласия. \nИ. Эренбург. поста вив вопрос. «Как же нам надо писать?» - утверждал, что фор-"}
{"text": "258 \n\nмы классического романа и всей сюжетной прозы устарели, оправдывал \n«необщедоступное» искусство, говорил о том, что массы не доросли до восприятия сложной поэзии Пастернака и Маяковского, и резко отр ицательно отзывался о передвижниках. \nС ответо'V! Эренбурга на вопрос: «К:ак же нам надо писать?» - не согласились многие делегаты съезда. «Я думаю,-сказал Бруно \nЯ сенский.- что для нашей литературы, страдающей бессюжетностью и отсутствием четкого ко'V!позиционного костяка, призыв \nЭренбурга к пренебрежению сюжетом вреден и опасен». \nПо поводу защиты Эренбургом сложности и «необшедоступности» искусства очень серьезно возразил ему Егише Чаренц. «Давайте признае\\'!СЯ,- говорил он,- что, справедливо негодуя на левых вульгаризаторов, мы, советские, слегка эстетствующие писатели, при всем том сознаем, что наше сегодняшнее «высокое» искусство не адекватно массовой психологии наилучшей части человечества не столь по своей тематике, сколь своими ассоциациями, образа'Vlи и т. д., т. е. творческим методом. \nСлова Эренбурга о сложности Б. Пастернака и некультурности \\'!асс сегодня должны звучать для гrас как известный анахро· низм. \nЯ очень люблю Б. Пастернака - некоторыми чертами своего творчества сам я схож с ним, но при всем том чувствую, что наша \n\n«СЛОЖНОСТЬ» - отчасти \n«интеллигентская»"}
{"text": "«СЛОЖНОСТЬ» - отчасти \n«интеллигентская» \n\nСЛОЖНОС1Ь. которую мы \nДОЛЖНЫ преодолеть; что завтрашний культурно выросший п1ролетариат вряд ли будет видеть и чувствовать мир сквозь призму наших «сложных» ассоциаuий, т. е. через самый основной аппарат нашего сегодняшнего сложного искусства (аплодисменты)». \nВопросы художественного качества были поставлены и в докладе Н. Бухарина «0 поэзии, поэтике и задачах поэтического творчестза в СССР». Однако у многих делегатов съезда этот доклад встретил принципиальные возражения. Дело в том, что в нем была дана несправедливая оценка творчеству ряда поэтов. Особенно критиковали \nБухарина за го, что он объявил устаревшей поэзию Д. Бедного, свел к элементарной агитке послеоктябрьское творчество Маяковского 11 выдвинул на передний план соА. ДЕМЕНТЬЕВ \n\nветской литературы, как образец, Пастернака и Сельвинского, приглушив свойственные их творчеству противоречия. \nСъезд встречал аплодисментами горячие слова в защиту Маяковского и выступления, утверждавшие значение политической лирики. \n« ... Особенность нашей поэзии.­ говорил \nС. \nКирсанов,- именно в том, что многое, почти все, что совершается у нас на глазах, и все, что сове,ршается революционными рабочими за рубежом. есть изумительнейший материал для самой замечательной л и ч н о й и в то же время политической лирики. Разве не подлинно лирические строки Маяковского в его поэме «Ленин», разве не подлинная лирика в \n«Гренаде» Светлова?» \nТак и в спорах о мастерстве, о недоста rках нашей литературы, о том, как писать, съезд пr1сателей утверждал социалистический реализм и наро:шость литературы. \n\n* \n* \n* \n\nПервого сен 1 ября 1934 года Первый съезд советских I:У>Lателей закончил свою работу. \nПо словам Горького, до съезда и в начале его некоторые литераторы говорили: «Зачем он? Поговорим, разойдемся, и все останется таким. как было». На съезде таких людей справедливо назвали равнодушными. Закрывая съезд, Горький подчеркнул, что работз съезда оказалась «значительной и разнообразной» и иvела \n«глубокий"}
{"text": "СМЫСЛ». \n«Наш съезд,- сказал Горький,- работал на высоких нотах искреннего увлечения искусствсм нашим и под лозунгом: возвысить качество работы! .. Нам нельзя ни на минуту забывать, что о нас думает, слушая нас, весь ми'р трудозого народа, что мы работаем пред читателем и з-рителем, какого еще не было за всю историю человечества». \nСогласно п·ринятому на съезде \nУставу \nСоюза советских писателей следующий съезд писателей должен был состояться через три года. В ! 937 году съезд писателей не состоялся. Советские писатели собрались на свой Второй съезд только через дв;­ дцать лет - в 1 954 году. Но Первый съезд писателей, разумеется, не прошел бесследно. Мимо идей Первого съезда не пройдет, несомненно, и предстоящий Четвертый съезд писателей Советского Союза. \n\nщr· \n\nJK JH[ W1 )][{ JH[ (Q) JE «J) JБ (0) ЗN JP> JE JН[ И JE \n\nСОДЕРЖАНИЕ \n\n* \n\nЛИТЕРАТУРАИИСКУССТВО \n\nА. Турков. \nВ поисках \n«юбиляра˟.- Л. \nЛевицкий. \nТреть века работы.­\n\nВ. Кардин. Надо ш1 просить извинения? - И. Левидова. Карсон Маюrаллерс \n\nи ее последняя книга. \n\nП ОЛИТИКАИНАУКА \n\nА. Монrайт. История и прогресс.- Ф. \nНовиков. Строит \nКуба.- Ю. \nСупин. \n\nИздан впервые. \n\nЛитература и искусство \n\nВПОИСКАХ «ЮБ ИЛЯ РА» \n\nИ р а к п и й \nА б а ш и д з е. \nПо следам Руставели. \nПеревод с грузи нского д,1енсандра"}
{"text": "ВПОИСКАХ «ЮБ ИЛЯ РА» \n\nИ р а к п и й \nА б а ш и д з е. \nПо следам Руставели. \nПеревод с грузи нского д,1енсандра \n\nМежирова. «Литература да хеловнеба». Тбилиси. 1 966. 72 стр. н е к лицу тебе, мастер, забвенье!» -\n« восклицал поэт Симон Чиковани, об· ращаясь к строителю удивительного гру· зинского города Вардзия. \nКак понятна эта тяга разглядеть и увековечить лица безвестных мастеров, чьи творения и поныне украшают нашу землю' \nГлядя на прекрасные пропорции деревянных церквей и каменных зданий, на краски древних икон и фресок, временами испытыв аешь такое ощущение, как будто ты вотвот различишь черты автора. отразившиеся в его создании, как n зеркале. И все же они остаются неузнаваемыми, загадочными. \nТакова судьба и некоторых знаменитых писателей, чьи имена знает каждый м алом альски грамотный человек, но чья жизнь едnа известна даже знатокам. \nВ историчес1ой далл. казалось, бе :слсдно затерялись сведеliия о конце жпзни автора \n«Витязя в тигровой шкуре». Как и герой его поэмы могучий Тариэл, он покинул Грузию, но - в отличие от счастливого исхода книги - сгинул где-то на чужбине, вдали от \n\nродины и своей любимой. \nПопеки ero с;1едо-, долгое '>ремя былi! \n\n17*"}
{"text": "родины и своей любимой. \nПопеки ero с;1едо-, долгое '>ремя былi! \n\n17* \n\nбезуспешны. История как будто хотела снова в чем-то повторить сюжет «В.኎тязя в тигровой шкуре» и ждала некоего Автандила, который бы пустился на поиски rаинствснного богатыря слова. \nВпрочем, внешне все выгляделСJ куда прозаичнее, чем в стихах Руставели: поэт Ирак­\n.пий Абашидзе не седлал норовпстых скакунов, а мирно занимал самолетное кресло, отправляясь то в Индию, то в Палестину, не вступал в кровопролитные биТ9ы с не· другами (разве что в словесно-дипломатичесю1е, когда недружелюбие и равнодушие хотели преградить ему доступ в места, где, по слухам, протекали последние <оды Шота) и даже, воору жившись ТРf!Пками, вместе с двумя грузинскими учеными, на диво монастырским слугам. отмывал черную краску, закрьшавшую фреску с изображением автора «Витязя». \nМожно представить себе IJолнсние поэта, когда перед ним открылся облик поседевшего Руставели, чьи уста уже не могли разразиться страстным и бурным «тариэловсюrм» рассказом о своей любвн и странств>нх! \n\n260 \n\nС этим молчанием поэт не мог примириться. Ему хотелось услышать живой, задумчивый, страдающий голос Руставели. \nИ этот голос раздался. \nСначала - робко, когда «В глухой пустыне» Индии, где, быть может, тоже побыва,1 \nРуставели, Ираклий Абашидзе обращался к свое;v1у предшественнику с вопроса ми, гадая о причинах, по которым поэт покинул родину. Тогда голос Руставели ронял самые скупые ответы: \n\nНу та:н:, может. ненависть слепая, \n\nв жажде уничтожить все и вся, нралась. ни на шаг не отступая. \n\nза тобой по следу нолеся? \n\nНе она ли в очаге гудела \n\nи, тебя обуглив дочерна, выгнала из отчего предела? \n\nГолос Руставели: - Не она. \n\nЧто же обренло на отлученье \n\nот родных нагорий и лугов, явным сделав тайное мученье? \n\nГолос Руставели: - Что? Любовь ..."}
{"text": "Что же обренло на отлученье \n\nот родных нагорий и лугов, явным сделав тайное мученье? \n\nГолос Руставели: - Что? Любовь ... \n\nИли это сам Абашндзе отвечал на свои же вопросы? \nВо всяком сl!учае то были еще редкие капли - не то роса, которой суждено вскоре высохнуть, не то трудно пробивавшийся наружу из глуби источник. \nУже в открывающем книгу цпк.ᓬе «В знойной Индин» «руставелевская тема» своеобразно преображает стихи о зарубежных впечатлениях, придавэя им внутреннее единство и избавляя от банальности, которой в \n\nпосле;.ние годы окрасился этот род поэзии под пером иных авторов. \nПоэт как бы повторял вероятный путь странствий своего предшественника, представлял себе, что и как видел он тогда, какой издалека представлялась ему родная \nГрузия. \nТут было еще больше стремления услышать голос \nРуставели, желания доискаться,- так, наверное, постепенно «Вживается в образ» будущей роли актер, пока не обретет полной свободы поведения и естественности интонаций. \nВ цикле же «Палестина, Палестина! .. » \nИ. \nАбашидзе отваживается воссоздать в стихе драму поэта-скитальца, как бы поведанную им самим, подводящим горестный и гордый итог пережитому и передуманному. Семь монологов вложены поэтом в уста Руставели - о боге _(так, как он его, \n\nКНИЖНОЕ ОБОЗРЕ! 1!1Е \n\nвероятно, понимал) , о родине, о тучах, сгущающихся над нею, о любви, о грузинской речи («Голос в беjjой келье», « Голос у стен \n\nКрестного ыонастыря», «Голос в Оливковом саду» ) . \n\nИ. Абашидзе избегал наивного «Подтягивания» героᓭ к нашему времени, стре:v1ленин снабдить его парадным костюмом не по росту и безупречным мировоззрением не по веку. \nИраклию Абашидзе был интересен и дорог истинный Руставели. Он совсем не для того смывал с его портрета черную краску забвения, чтобы заменить ее краской модер­\n;шзации и мнимого «Осовременивания»."}
{"text": "Ведь можно было «Не согласиться», с голосом Руставели, твердившим, что виной его скитаний любовь, и, снисходительно выслушав его «С высоты нынешнего мировоззрения», отыскать в его поведении мотивы, выглядящие куда более «гражданственно» и \n«прогрессивно». \n\nИраклий Абашидзе предпочел иной путь. \nОн оказался береже>J и совесглив даже в самой форме своего повествования о великом поэте. «Голос ... » - то есть то, что послышалось поэту, и так, как ему послышалось. \nИраклий Абашидзе не скрывает определенной субъективности своего истолкования давних мыслей и чувств автора «Витязя». \nЕсть ли у современного поэта право на такое истолкование? \n\nНе только есть, но в этом - лишнее доказательство жизненности творений и заветов \nРуставели. \nВ стихах Абашидзе Руставели, узнав о смерти царицы Тамар, которую он любил, говорит: \n\nВ моих горах отголосили вьюги, \n\nсгорели грозы . \n\nНо всем строем своей книги \nИраклий \nАбашидзе опровергает эту горькую эпитафию. \nЧто из того, что Тамар умерла, а в бога, с которым вел разговор Руставели в своей палестинской келье, мы не верим? Разве Руставели любил и славил в Тамар только ее одну, а в боге - только верховСiого пастыря христиан? Не была ли его вера верой в великое богатстно мира и Е венец его - че,:ювека? Не навязывая герою собственного атеизма, Ираклий \nАбашидзе подозревает, \n\nчто под видо:v молитв в палестинс;<оi'i келье шел важнейший философский диспут: \n\nКНИЖНОЕ ОБОЗfJЕНИЕ \n\nТы поклоненья требовал слепого, \n\n:иоленопрен:лоненья одного, \n\nно только м ысли, вопƐ'1ощенной в Слово, \n\nя понлонялся, веря в естество. \n... я желал \n\nраскрепощенный разум, \n\nосвобожденье мысли \n\nобрести. \n\n... Избави бог, чтоб жизнь меня J<арала \n\nза это вот желание моеl \n\n(«Голос у стен Крестного -1ю1шстыря»)"}
{"text": "обрести. \n\n... Избави бог, чтоб жизнь меня J<арала \n\nза это вот желание моеl \n\n(«Голос у стен Крестного -1ю1шстыря») \n\nЭто довольно воинственный символ веры. \nОн похож на подписание временного союза с богом, причем последний признается лишь на определенных условиях, словно конституционный монарх, уже не обладающий абсолютной властью. \nБыл ли таков Руставели в действптельности? Трудно безапелляционно ответить на этот вопрос. \nИ все же думается, гипотеза И. Абашидзе об истинном, \nИСТ·)рически-объективном пафосе веры Руставели во вся1<.ом случае правомерна. Освобождаясь от религиознокулыовой оболочки, «бог» в восприятии Руставели, каким показал его \nИ. Абашидзе, приобретает черты морального, гум анисТI1- ческого начала. Если этот «бог» гневгется на человека, то по причинам особого свойства: \n\n... тебе, \n\nучитель мой, \n\nвсеблагой и справедливый, \n\nслишком робкими порой \n\nкажутся мои порывы ... \nРобость ... \n\nВот вина моя \n\nперед богом и законом, \n\nи раскаиваюсь я \n\nв прегрешенье \n\nнесвершениом. \n\n(«Голос в Крестном монастыре» ) \n\nв этих «МОЛИТIЗСННЫХ» обращениях к богу так страстао воспета смелость человеческих чувс1 в и разума, что образ палестинского затворника вступ;ет в круг живейших проблем совремснио኏ти. Хар<J 1перны раз· мышления, которые вызвала книrа И. Абаш идзе у грузинского критика Георгия 1'vlаргпелашвпли: \n\n«Вера твоя не должна застыть, окаነ1енеть, превратип,ся в стоящую вне тебя или над тобой святыню, требующую кдолопоклонства. Она всегда должна быть с тобой, в тебе, об1юпляяс1\" как любовь, как чудотворство любви и познания, как органическая жизнь твоего разума и сердца ... И вместе \n\n26! \n\nс тем твое страстное желание видеть свою цель и свой идеал всегда живыми глазами, не подернутыми пеленой равнодушия и не ослепленными вспышками фанатизма,­ вовсе не равнозначно ереси, отступничеству или колебаниям, наоборот, это свидетельство твоей полной самоотдачи, твоего полного сл;ናяния с ними, твоей действительной веры з них, твоего высокого к ним уважения»."}
{"text": "Не отреченье от «Мирских соблазнов» во имя надрывной и вымученной веры звучит в голосе умирающего Руставе.ኑи, а признание в любви ко всему земному - к родине, к женщине, к родному яз1ыку. \n\nГрузинскому языку посвящено много проникновенных строк и в поэзии и в прозе. Достаточно вспомнит ь \n«Грузинский язык» \nГеоргин Лео;ኔидзе или .г-ирические отступления в романе К. Гамсахурдиа «Похищение луны». Не Ираклий Абзшидзе открыл эту тему, но написанное им по достоинству входит в этот славный ряд: \n\nН а могиле плита, \n\nнак слезами, \n\nтобой залита, ты звучишь по ночам \n\nнад младенческим сном нолыбели. \n\nЕсть п.ኒенительное соответствие между этим трогательным прощанием и вымышленным, но кажущимся столь вероятным свидетельством очевидца последних минут \nРуставели: \n\n... ветвь синюю \n\nоливы \n\nпринесли мы: \n\nвот Картли, \n\nПусть эта ветвь. \n\nвот !\\Iесхети, \n\nАртанудж. \n\nнак весть \n\nдолины отчей, \n\nцелебная , \n\nпадет к тебе на грудь. \n\n(«Неизвестная надпись на <1рузuнско,?@ \n\nперга,ненте Палестины») \n\nВетвь знакомого ·Ք детства дерева готова упасть J10эту на грудь, как рыдающая о нем женщина ... Звук грузинской речи ласкает его слух. И при этом картина смерти \n.111шена умиротворяющей интонации, Е ней по-преж>Jему ощущается бt:спокойный, неустрашимый дvх мыслителя. Даже наивные свидетели кончины Руставели смутно по-\n\n262 \n\nнимают это, видя его устремленные куда· \n\nто вдаль пытливые, прищуренные глаза: \n\nС кем спорил он? \n\nС кем затевал беседу?! \n\nНе сомневался. \n\nВеровал. \n\nАминь. \n\nРобким душам боязно заглянуть ту да, куда смотрит Руставели. Им проще пола· гать, что он просто веровал, не сомнеᔺ;аясь. \nНу что ж, он и впрямь не сомневался - в своем праве быть человеком, веровал в э10! \n\n* \n\nКНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ \n\nВ том, что мы, русские читатели, услыша· ли этот страстный голос, эту поэтическую импровизацию \nИраклия \nАбашидзе,- боль· шая заслуга Александра Межирова, осуще· ствившего перевод книги."}
{"text": "Благодаря этому мы встрᓮтились накану· не годовщины Руста:зели не с прежними условно-поэтическими его портретами, а с живым человеком, которого как-то даже язык не поворачивается назвать скучным словом «юбиляр». \n\nА. ТУРКОВ. \n\nТРЕТЬВЕКА РАБОТЫ \n\nБ и б л и о т е к а п о э т а. \nАннотированная библиография \n(1 933 - 1 965). \nОбщий план. \n\n«Советский писатель». М . - Л . 1 965. 308 стр. в отличие от экономики цифры в литературе мало что доказывают. Что там ни говори, а с точки зрения статистики \n«Капитанская дочка» \nПушкина и роман \nФаддея \nБулгарина \n«Иван \nВыжигин» - равные единицы учета. Но если цифры не в силах раскрыть природу и характер литературы, они наглядно передают размах издательского дела. За тридцать два года существования «Библиотеки поэта» в двух изданиях Большой серии и в трех изданиях \nМалой серии вышло 414 книг общим тира· \n\nжом в 8 1 48 300 экземпляров! \nНо не только эти красноречивые цифры, а и многие другие ценнейшие сведения можно почерпнуть в аннотированной библио. графин «Библиотеки поэта». \nОна является своеобразной лоцией, помогающей читателям - собирателям поэтических книг ориентироваться в обширном море сборников, вышедших в «Библиотеке поэта». Справочник позволяет воочию увидеть и по достоинству оценить, что сделано исследователями русской поэзии, группирующимися вокруг этого замечательного издания. \n«Библиотека поэта» возникла, как изве· стно, по иниц11ативе \nА. !V\\. Горького. В специальной статье, посвященной задачам начннаюшегося изда н и н . он писал: \n«История роста, развития русской поэзии \nXIX века, начиная, скажем, от Держаrшна ло \nНекрасова, причнны ее снижения и"}
{"text": "упадка от Некрасова до Надсона, причины формального возрождения стиха в самом конце XIX века и в начале ХХ века, резкого разноречия поэзии с действительностью до 1 905-6 годов и вся последующая линия развития поэзии - все это мало известно, плохо понято или совсем не известно нашей молодежи и молодым поэтам нашим. «Библиотека поэта» ставит целью своей познакомить молодежь с историей русской поэзии и дать начинаю· щим поэтам материал для технической учебы». \nТаким образом, «Библиотека поэта», по мысли Горького, должна была вобрать в себя стихотворное наследие не только великих русских поэтов, ставших вехой в движении нашей отечественной культуры, но и сравнительно малоизвестных авто· ров, каждый из которых внес опредеJ!еНный вклад в развитие русской поэзии и в совершенствование русского стиха. \nЭто было нелегким делом. Необходимо было собрать как можно полнее стихотворные произведения, рассеянные по архивам, полузабытым журналам и альманахам, тщательно выверить тексты и освободить их от бесчисленных цензурных и иных искажений, проследить разнообразные обстоятельства, вызвавшие их появление на свет, изучить жизненный и творческий путь их авторов. \nПорой исследователям \n\nпришлось идти по целине - к их услугам нс было почти ника1шх подсобных и вспо­\n\n:1огателᔷ.ных материалов. Для того, чтобы представить себе, какую огро:v1ную работу \n\nпришлось проделать коллективу сотрудни· ков «Библиотеки поэта», достаточно обра· \n\nтиться к таким книгам, как \n«Поэты-радищевцы», \n«Поэзия декабристов», \n«Поэты \n\nКНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ"}
{"text": "титься к таким книгам, как \n«Поэты-радищевцы», \n«Поэзия декабристов», \n«Поэты \n\nКНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ \n\nкружка Н. В. Станкевича», \n«Поэты-петрашевцы», «Поэты «Искры», \n«Вольная русская поэзия второй половины \nXIX века», \n«У истоков русской пролетарской поэзии», \n«М. Горький и поэты «Знания», \n«Революционная поэзия ( 1 890-1917) ». И если эги тру.1ности были успешно преодолены, ес.1и вышеlшие книги отличаются добротностью ;; строгой научностью, то в этом немалая заслуга коллектива литературоведов, которые были привлечены к этому сложному и ответственному делу. Достаточно вспомнить, что в подготовке сборников народного творчества и большого числа поэтических книг принимали деятельное участие такие ученые, как М. Азадсвский, Н. Андреев, В. Гиппиус, Г. Гуковский, В. Десницкий, Н. Мордовченко, А. Орлов, Б. Томашевский, \nЮ. Тынянов, \nБ. Эйхенбаум. \nСтремясь к максимальной широте и полноте охвата памятников русской поэзии, \n«Библиотека поэта» с первых дней своего существования включила в орбиту своего внимания поэтов разных направлений и стилистических принципов. В ней нашлось место не только Рылееву и Кюхельбекеру, \nКурочкину и Минаеву, но и Хомякову и \nШевыреву, Случевскому и Фофанову; не только традиционному реалисту Ивану Бунину, но и экспериментатору \nАндрею Белому. В 1939 году «Библиотека поэта», помимо русских авторов, начинает издавать \n\nстихотворные произведения поэтов других"}
{"text": "стихотворные произведения поэтов других \n\nнародов нашей страны. За проше.:tшее с тех пор время вышли в свет коллективные сборники «Грузинские романтики», \n«Белорусские поэты (XIX и начала ХХ в.) », «Литовские поэты XIX века», «Эстонские поэты \nXIX в.», \n«да!\"естанские лирики», \n«Поэты \nАзербайджана», а также книги \nНизами, \nСабиᓯра, Навои, Махтумкули, \nСаят-Новы, \nИ. Котляревского, К. Донелайтиса, Т. Ше!!­ ченко, Л. Украинки, К. Хетагурова, Д. Гурамишвили, \nА. \nЦеретели, \nО. \nТуманяна, \nА. Акопяна, В.-Пшавела, Г. Тукая, Я. Купалы, Я. Коласа, С. Стальского, Я. Райниса, \nТ. Табидзе. \nПринципиальной победой создателей \n«Библиотеки поэта» было то, что им удалось найти тип изданий Большой и Малой серий. В Большой серии поэт представлᓰн \nПОЛНЫ\\,! или почти полным собраниеы СВО<!Х \n\nстихотворных произведений. \nКаждой из книг предпослана обстоятельная вступительная статья, в которой излагается жизненный путь автора и раскрывается обще-\n\n263"}
{"text": "ственное значение и поэтическое своеобразие его творчества. Здесь мы находим черновики и варианты написанных произведений - и это позволяет нам заглянуть в творческую лабораторию поэта; здесь мы узнаем о творческой истории той или иной вещи. Одним словом, тома \nБольшой серии - это издания, близкие к академическим, рассчитанные на специалистов. Иначе выглядят томики \nМалой серии. \nОни представляют собой сокращенные варианты книг Большой серии, нечто вроде избранного из них. \nЕсть вступительные статьи и комментарии, но удельный вес их меньше и написаны они популярнее - по крайней мере такими они должны быть в идеале. \nКниги Малой серии адресованы любителям стихов. Вряд ли есть надобность доказывать, что при том внимании, каким пользуется сегодня поэзия у читателей, число их с каждым днем растет. \nУдачи, упущения и промахи вступительных статей и комментариев к томам «Библиотеки поэта» тесно связаны с общим состоянием науки о литературе и этапами ее развития. Так, стремление к фактической достоверности и по.ᓱноте, широта взгляда, умение за частными явлениями видеть их общие закономерности - все эти качества, присушие лучшим нашим литературоведческим работ-ам, проявились во вступительных статьях и комментариях. \nВместе с тем некоторые из них, особенно это относится к первому изданию \n(оно выходило с \n1 933 по 1953 год ) , несут на себе следы вульгарного социологизма, недостаточного умения писать о поэзии как о поэзии, раскрывать все богатство и разнообразие поэтической ткани, хотя сразу же нужно оговориться: немало вступительных статей могут считаться образцовыми, настоль1<.о умно, дельно, тонко они написаны. \nЕсть еще одна «болезнь», дающая знать о себе в работе «Библиотекп поэта». Состоит она в том, что история бл:!зкоrо нам времени изучена несравненно слабее, чем далекое прошлое. Как ни затруднительно знакомство с документами и памятниками, скажем, восемнадцатого века, поэзия того времени исследована и описана гораздо лучше, чем стихотворное нас,1едие двадцатого столетия."}
{"text": "Правда, в самое последнее время в этом направпении кое-что сделано. Изданы «Пролетарские \n110эты первых лет \nСоветской эпохи», «Поэты «Сатирикона», книги сти-"}
{"text": "264 \n\nхов Саши Черного, В. Маяковского, С. Есенина, \nДемьяна \nБедного, \nЭ. \nБагрицкого, \nВ. Луговского, Б. Пастернака, Н. Заболоцкого, М. Цветаевой, \nВ. Саянова. \nНо это \n\nтолько первые шаги. \nАннотированная библиография \n«Библиотеки поэта» не только рассказывает об уже вышедших книгах, но и знакомит нас с планами редакции на ближайшие годы. В издательском плане в \nБольшой серии значатся книги \nВ. Хлебникова, \nО. Мандельштама, П. Васильева, К. Ба.1ьᓲ10нта, Ф. Сологуба, \nВ. \nКаменского, \nМ. \nСветлова, \nН. Асеева, Б. Корнилова. Хорошо. что эти книги будут изданы, потому что невозможно представить себе картину русской поэзии двадцатого века как без Асеева и Светлова, так и без Хлебникова и Мандельштама. \n(Когда, кстати сказать, будет напечатан том стихов О. Мандельштама, станет очевидным, насколько не правы те, кто, следуя предрассудкам, а не фактам, зачисляет этого значительного поэта по ведомству \n\nдекаданса.) Хорошо, что выйдут в свет книги поэтов, хотя и гораздо менее крупных и значительных, но те:-1 не менее оставивших свой след. Я и мею в виду прежде всего одного из самых модных и шумных поэтов начала нашего века - Игоря Северянина. \nРедакция «Библиотеки поэта» н амерена выпустить в Малой серии коллективный сборник «Поэты начала ХХ века», в который намечается включить таких разных и \n\nразнозначных авторов, как Вяч. Иванов, \nМ. \nВолошин, \nМ. \nКузм ин, \nН. \nГумилев, \nВ. Ходасевич, \nН. К,1юев. \nПравильно, что вспомнили эти имена. Ведь с каждым из них связаны какие-то существенные явления поэзии двадцатого века. Вероятно, есть резон выпустить сборники «Поэты-\n\n* \n\nКНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ"}
{"text": "* \n\nКНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ \n\nсимволисты», «Поэты-акмеисты», наподобие сборника \n«Поэты-футуристы», заплан крованного 8 предстоящих изданиях. Особенно следует сказать о Владиславе Ходасевиче, чей путь, как известно, не был ни прямым, ни гладким. Надо лч напоминать, что создатель «Библиотек·и поэта» называл его одни'f из самых значит1:льных поэтов нашего века? Вообще издание книги поэта в Большой или Малой серии - это не венчание его лавровым венком и не причисление к сонму великих, а признание реального его места \n\nз истории русской поэзии. \n\nСпорным представляется мне намерение редакции «Библиотеки поэта» выпускать тома ныне живущих поэтов. Очень верно написал об этом ленинградский литературовед В. Холшевников в перво:vr номере журнала «Вопросы литературы» за этот год. \nВключение стихотворных произведений наших современников в «Библиотеку поэта» неминуемо р азрушает профиль издания - издания историко-литературного. \n\nЕсли сегодняшний читатель может обозреть русскую поэзию в главных этапах ее развития, то в этом заслуга «Библиотеки поэта», ставшей серией попу.1ярной, серией массовой, вышедшей далеко за те рамки, которые треть века тому назад были ею поставлены. Когда же будут восполнены пробелы, когда появятся на свет книги многих других поэтов девятнадцатого и \n\nдвадцатого веков, перед нами будет полный и исчерпывающий свод русской поэзии. И тогда мы увидим, что наша отечественная поэзия еще богаче и разнообразнее, чем это кажется самым восторженным ее ценителям. \n\nЛ. Л ЕВ ИЦКИ й. \n\nНАДОЛИПРОСИТЬ ИЗВИНЕНИЯ? \n\nИ. \nВ е л е м б о в с к а я. \nЛариок и Варвара. Повесть. «Знамя», № 3, 1 966. \nЕсли бегло - в двух словах - пересказать историю Л ариона и В арвары, некоторые читатели, вероятно, выразят свое резкое недовольство героиней повести: как. жена фронтовика изменила мужу, сошлась с кем-то в тылу? .. \nА меж.1у тем И. Велембовская берет под защиту свою Варвару. И всю повесть она"}
{"text": "строит как развернутое доказательство ее невиновности, вернее - неподсудности. \nВ этом отношении «Ларион и В арвара» - произведение тращшионное. Испо·кон веков приходи.1ось литературе защищать <<Незаконную», запретную любовь - от сословных предрассудков и мещанских пересудов. от \nУ.стоявшихся воззрений и нормативного ханКНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ"}
{"text": "жества. Бесконечно разнообразны всплывающие в ттамяти примеры, но защита всякиfl почти раз сводится к одному - раскры-\n1иется величие, красота, неотвратимость \n'1؋ вства. \n.,lюбовь \nЛариона и Варвары тоже запре1 11ая. Против 11ее и сама атмосфера военных лет, и мнение окружающих, и тяжкий быт уральского поселка, работающего на фронт. \nНе от легкого баловства, даже пе от тоски приходит к Варе любовь. Ни о чем таком она давно уж не помышляет, обремененная заботами по дому, нелегким трудом и хлопотливыми обязанностями бри-гадира в горяче;л цеху. \nПисательница приметлива к мелочам, памятлива на житейские детали горестных лет. \nНадо беречь спички - и Варя с ведром бежит к соседям за горячими углями для печки. А вместо мы.1а в ход идет густой щелок. \nА в Варварин день бесценный подарок от подружки - полстакана соли-каменки. Невзгод много, их - хочешь не хочешь - надо преодолевать. И Варвара преодолевает - без жалоб, молча, веря: такова ее доля в завтрашней победе. \nЛюбовь приходит к Ва рваре вслед за жалостыо, состrаданием. «011 не выглядел доходягой и вес же был очень худ, но той суровой худобой, когда трудовому человеку перепадает хлеба ровно столько, сколько нужно, чтобы не потерять себя, не протянуть руки и не взять чужого». \nТак воспринимает Варвара Л ариона, когда он впервые появляется перед неl1, чтобы помочь вывезти из .ኑесу дрова. Она замечает искалеченную правую руку Лариона: тог потерял пальцы на лесопогрузке. В перпую же непонятно тревожную встречу Варвара узнает: он - сын сосланного кулака, вырос на чужой стороне. Она не задумывается, справедл11во это или нет. Она его жалеет. \nВ меру самолюбивый Ларион меньше всего рассчитывает на такое сострадание, но дает для него достаточно поводов. \nА потом Варвара видит Лариона в работе, в цеху, не привыкшего прятаться за чужую спину, настойчивого, немногословного. \nБабья жалость умножается на уважение 1< достоинству, уменью, трудолюбию, к тому, что называют с а м о с т о я т е л ь н о с т ь ю."}
{"text": "На первых страницах повести Ларион не столько выявляется сам, сколько благо· приятствует выявлению \nВарвары. натуры более деятельной и свободной. Он, собствен-"}
{"text": "но, и останется пассивным началом в этой горькой даже в счастливые мгновения истории. Не его тут главное слово. Он вообще не приучен брать решения на себя. Его дело - нсполпять, повиноваться. «Ларион по годам и выработанной привычке хотел смолчать»,- замечает писательница. \nОн не то чтобы пришибле1шый, но скованный, держащийся на обочине человек. И притом очень правильный. Он говорит о себе безупречно правильными. почти газетными словами, какими обычно говорят о других,­ и о своем кулаuком происхождении, и о своей ненависти к немцам. В этой подчеркнутой правильности - неосознанная, вероятно, надежда сравняться со всеми. \nЛишь дни безоглядной любви уравнивают зна1 ного бригадира \nВарвару и кулацкого сына Лариона. Но 11 такие подобные минутам дни не рассеивают щемящего чувства зыбкости их счастья. Слишком многое против него. Оно обречено. \nНо писательница не оставляет намерения во что бы то ни стало защитить Лариона и \nВарвару. Каждый абзац, каждая страница доказывают: это оправданная, выстраданная любовь, истоки ее - чистые. \nИ. Велембовская юялась за трудную тему, взнлась серьезно, обстоятельно. Она понимает всю сложность, даже драቮ!аТИ·ЧНОСТЬ ситуации, ,1ежащей в основе повести. \nНо вместо того, чтобы глубоко вникнуть в эту сложность, показать силу, неотвратимость чувств героев, художественно проанализировать их, заставить читателей задуматьсн над ниን1и, писательница упрошает и облегчает свою задачу. Она выискивает \n«с;лягчающне вину» обстоятельства. \nОдно из обстонтельств такого рода связано с Павлом, мужем Варвары. Он, как выясняется, зло об11жал свою молодую жену. \nОскорбил, когда он; родила ему дочь, а не сына, а потом и вовсе изменил с какой-то бабенкой. Да и другие человеческне свойства мужа Варвары весьма сомнительны. Как только не юлил лихой, задиристый Пашка, \n1юровн избежать фронта! \nГлавка, посвященная Павлу. идет вслед за перпым знакомством Варвары и Лариона. \nВарвара сразу поняла: Ларион не таков, как"}
{"text": "Главка, посвященная Павлу. идет вслед за перпым знакомством Варвары и Лариона. \nВарвара сразу поняла: Ларион не таков, как \nПавел. «Пашка-то ведь ей никогда помощником не был». И немного погодя : «Было в этом человеке какое-то терпение к судьбе, угадывалась доброта. А у Пашки ничего этого не было. Тот все хотел взять у жизни срыву, без труда, без всякой оглядки»."}
{"text": "266 \n\nИз сопоставления с несомненностью явствует: Л арион гораздо лучше Павла. И это его преимущество должно послужить не последним доводом в оправдании «незаконной» Вариной любви. Любовь Варвары становится как бы расплатой за \nПавлову \n\nизмену. \n\nДалее в повести рассказывается, как уже после возвращения Павла с фронта в общежитие нагрянули его родичи и дружки проучить Л ариона. Дело вероятное. \nОднако выясняется - у эт11х дружков и родствеrшrrков, Мишки Жданова и Витьки Попова, у самих-то рыльце в пушку: Мишка всю войну ошивался по магазинам да базам, а Витька после госпиталя жил с какой-то солдаткой, пока его терпеливо ожидала жена ... \nДаже упорство, с каким автор неоднократно напоминает о В арвариной трудовой славе, о Л арионовой исступленности в раб:Jте, выполняет все ту же роль - оправдания, моральной реабилитации героев. \n\nКогда натыкаешься на подобную нарочитость, когда чувствуешь, как режет слух извинительная интонация,- появляется желание упрекнуть автора в перестраховке, в художественном упрощении. Но что-то и удерживает. Вероятно, память, боязнь писательскую беду счесть виной и судить только лишь как за вину. \n\nТема, избранная \nИ. \nВелембовской, заставляет вспомнить о другом произведении. \nВ рассказе \n«Семья \nИванова» \n( 1 946) \nА. Платонов одним из первых - если не первым - изобразил нелегкую человеческую драму в обыкновенной семье, пережившей войну. Ему не было свойственно что-либо сглаживать или не замечать: повествуя о людях, внешне малопримечательных, он \n\n* \n\nКНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ"}
{"text": "* \n\nКНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ \n\nглубоко вникал в напряженные драматические ситуации. \nНеоднократно перепечатанный в посмертных сборниках А. Платонова под названием \n«Возвращение», рассказ этот был некогда аттестован как клеветнический («Так обнажаетсн гнуснейшая клевета на советских людей, на советскую семью, лежащая в осrюве рассказа»; \n«Рассказ, клевещущий на нашу жизнь, на наших людей, на советскую семью» и т. д.) . \nИ в нашн дни эта тема - быт, жизнь военных лет, сложности личных отношений в такую пору - нет-нет да и попадет под огульныii критический огонь. \n\nНетрудно представить себе, что и повесть \nИ. Велембовской может вызвать критические пассажи, подобные приведенным выше. \nТак и слышится: передовая работница - гордость завода - из).!енила ;ᓳужу-фронтовику, да еще с кулацким отпрыском? Женщины в горячем цеху, на лесоповале? Стахановцы и их семьи голодают? А ведь совеrский человек в самые трудные дни ... \n\nДа, и в самые трудные дни советский человек был способен и на безграничный, равный подвигу труд, и на аскетическое самоограничение, и на безоглядную душевную щедрость,- изображение этого как раз и составляет силу повести И. Велембовской. \n\nНо и в самые трудные, и не в самые трудные дни каждый из нас берет в руки книгу с надеждой - она верна прожитому и пережитому всеми нами, ее автор, стремясь к правдивому и глубокому постижению жизни, не оглядывается извинительно по сторонам, не ищет перестраховочных ограждений. \n\nВ. КАРДИН. \n\nКАРСОН МАККАЛЛЕРСИЕЕ ПОСЛ ЕД НЯЯ КНИГА \n\nК. \nМ а к к а л л е р с. \nЧасы без стрелок. Роман. Перевод с английского Е. Голышевой. \n\n«Молодая гвардия». М. 1 966. 271 стр. л итература \nЮга - «государство в государстве» национальной литературы \nСША. Книгу истинного южанина легко узнать: краски там гуще. тени глубже, линии резче и причудливее. \nЖестокость и юмор, грубая заземленноспfi поэтическая фантасмагория, простодушие фольклора и"}
{"text": "психологическая изощренность-многое свилось в тугой клубок в этой яркой, взрывчатой, таящей ослепительные неожчданностн традиции, в общем очень молодой, ровеснице Фолкнера и Томаса Вулфа, но в отдаленных истока х своих связанной с романrически-rротескно\\1 сrихией Эдrара По\" \n\nКНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ \n\nКарсон Маккаллерс занимает в ряду современных южан (отчасти уже известных русским читателям - Уильям Фолкнер, Трумэн Капоте, Фланнери О'Коннор) особое место, хотя критики часто сравнивали ее с этими писателями. как, впрочем, и со многими другими, начиная с Флобера Особенность Карсон Маккаллерс, представляется мне, состоит в том, что в отли•ше от других южан это художник задумчивый, негро'11кий, строго ограничивающий себя кругом своих определенных тем и повторяющихся \\1отивов. Это, однако, не камерность: в пределах своего художественного и жи•зненного опыта Маккаллерс «роет» глубоко, вглядывается пристально и мыслит беско;лпромиссно. \n\nТворчество Карсон \nМаккаллl'>рс всегда вызывало споры. И даже сейчас, когда репутация ее уже установилась и прилагательные в превосходной степени прочно прижились на суперобложках ее книг, есть критики, совершенно не принимающие мир, творимый этой писательницей: «Странный, яростный ландшафт Карсон \nМаккаллерс», \n«Мир, населенный растерянными, заблудшими, обездоленными, демоничными ... » Но, как бы ни относиться к нему, этот мир уже \n\nс у щ е с т в у е т, он стал частицей духовной жизни людей, открывших для себя ее \n\nтворчество."}
{"text": "с у щ е с т в у е т, он стал частицей духовной жизни людей, открывших для себя ее \n\nтворчество. \n\nНет ничего удивительного в том, что издательство \n«Молодая гвардия» решило опубликовать перевод \n«Часов без стрелок» - последнего романа К. Маккаллерс, законченного ею в 1 96 1 году, после десяти лет работы, прерывавшейся до.ᓪгими и жестокими болезнями (сейчас писательница - инва.1ид, почти не подни;лается с постели, но продолжает литературный труд ) . Начатый в пятидесятых годах, когда только еще возникали на американском \nIОге очаги движения за гражданское равноправие негров, и опубликованный в эру многотысяч· ных походов, подлинных сражений за демократию,- роман этот интересен и сам по себе, и как пути \nК. \nМаккаллерс. что первая встреча \n\nвеха писательского \nИ все-таки жаль. с этим художником не произошла на страницах ее самого первого и, по мнению многих, само· го значительного произведения - романа \n«Сердце - одинокий охотник», с которым в \n1 941 году двадцатидвухлетняя южанка. недавно приехавшая в \nНью-Йорк, сразу \n\n267 \n\nшагнула в большую американскую прозу \nХХ века. Это была книга несовершенная - быть может, несколько перегруженная, коегде композиционно рыхловатая, но поистине захватывающая своим пронзительным, суровым лиризмом, силой и точностью психологического воображения автора. его умением, не нарушая единства замысла. \n\nизображать повседневную жизнь во всех ее \n\nконкретных, осязаемых подробностях. \n\nДействие этой книги происходит в неназванном промышленном городке штата"}
{"text": "конкретных, осязаемых подробностях. \n\nДействие этой книги происходит в неназванном промышленном городке штата \n\nДжорджиа (в таком же городке - Колумбусе - родилась и выросла Карсон Смит - будущая Маккаллерс) в самом конце 1930-х годов. Послекризисная депрессия наложила свое грязно-серое клеймо на жизнь обитателей городских окраин - рабочих, мелких мастеровых, негритянской бедноты. В Европе идет война, и, хотя почти никто из обывателей особо над этим не размышляет, смутная угроза висит над городом. Незатихающая расовая вражда потихоньку клокочет у самой поверхности, изредка прорываясь безобразными кровавыми стычками. Все это - не фон книги, а ее плоть и атмосфера, однако сердцевина романа в ином. Маккаллерс назвала его первоначально «Немой»; заглавие «Сердце - оди•нокий охотник», звучащее само по себе слегка манерно, дали ему издатели (по всей вероятности, по строке из стихотворения забытого сейчас поэта начала века Ф. Маклеода «Одинокий охотник» ) . \nИ заглавие оказалось очень точным - книга именно об этом. В ней несколько главных персонажей: четырнадцатилетняя Мик Келли; ста· \n\nрый неr ритянский врач Коупленд; \nДжейк \nБлунт - полуспившийся бродяга, самостийный агитатор-социалист; Бифф Бреннан - хозяин ресторанчика \n«Кафе \nНью-йорю>. \n\nИ каждый из них бьется в клетке своего духовного одиночества, отчаянно и растерянно ищет пути к людям, к смыслу и полноте существования. У Мик, дочери многодетного, еле сводящего концы с концами часовщика, пока что есть свое прибежище, ревниво сI<рываемое от всех,- напряженный и прекрасный мир музыки, которую она слушает под чужими окнами и пытается сочинять сама, не зная нот. \n(К. Маккаллерс rотови.ᓴась статᔵ, пианисткой, музыка играет особую роль в ее книгах, вплоть до последней.) Доктор Коупленд и \nДжейк Бдунт страстно ненавидят социаль-\n\n268"}
{"text": "268 \n\nное зло, одержимы стремлением помочь своим обездоленным собратьям. Но оба они трагически \n01иноки в горо:rе и - столь близкие между собой по взглядам - относятся друг к другу со слепой и резкой антипатией. Бифф Бреннан, более созерцательный по характеру «наблюдатель ж;вни», без всякой выгоды для себя держит всю ночь открытым свое заведение; у него нет ни одной близкой души, и ему хочется, хоть каким-нибудь способом, быть ь гуще людского существования ... И вот оказывается, что эта группка разнокалиберных и разобщенных существ, не сговариваясь, сосредоточила свои симпатии, довер'ᓵе. свою потребность высказаться и посоветоваться - на глухонемом Джоне Сингере, который в одно весеннее утро появился в <:-Кафе \nНью-Йорк» и стал его ежедневным посетителем. Это гравер, с.'1ужащий в юветrрной мастерской, всегда подтянутый, спокойный, благоже,1ательный; он легко читает по губам и скупо отвечает собеседникам - жестами или парой слов, написанных на листке блокнота. В течение года с небольшим он становится поверенным, старшим другом, чуть не учителем жизни для \nМик, \n5лунта, Коупленда и Бреннана. \nНо вот \n\nоднажды Сингер уехал из города на несколько дней. Вернувшись, он унес из мастерской хозяйский револьвер, пришел в свою комнату и выстрелил себе в сердце. Смерть его была страшным и совершенно неожиданным ударом для окружающих. Но читателя она не удивляет, потому что читате.% с п ервых же строк узнает предысторию и тайну Джона Синrера. Совсем он не мудрец, не учите,1ь жизни; он li сам не знает, почему так тянутся к нему эти люди, он и понимает-то далеко не все, что ему рассказывают, да и не слишком этим интересуется. \n\nу \nСингера есть свой жизненный \n\nцентр - это его друг, тоже r лухонемой, \n\nгрек Антонапулос, с которым он прожил \n\nрядом десять лет, пока не пришось отправить его в другой город, в психиатрическую"}
{"text": "грек Антонапулос, с которым он прожил \n\nрядом десять лет, пока не пришось отправить его в другой город, в психиатрическую \n\nлечебницу для хроников: Антонзпулос был слабоумен, и болеᓶнь его прогрессировала. \nНо Сингеру этот буддообразный, лениво ухмыляющийся грек казался воплощением мудрости и снисхо.:штельной доброты; только с ним он делился своими мыслями и впечатленrями. А после отъезда Антонапулоса облик его окончательно отлился в памяти \n\nКНИЖНОF ОБОЗРЕНИЕ \n\nСингера в совершенные формы. Посещения друга, отправка посы,1ок этому обжоре и сластене были единственныᓢш радостям i1 глухонемого гравера. И когда Антонапулос \n\nумер, оказалось, что Сингеру нечем и незачем больше жить. \n\nПосле самоубийства \nСингера его «кружок» чувствует себя осиротевшим и преданным. Все разбред<1ются в разные с гороны. Для Мик эта первая потеря совпа;1а с резким жизненным переломом. Детство кончи.ᓸось, Мик - продавщица в универмаге, и музыка, звучавшая в ней, как будто бы умопкr.а ... \n\nВ этой внешне бесформенной, плотно насыщенной бытом книге нетрудно прощупать костяк, с;;мметрию внутреннего замысла. Мы видим шестерых п ерсонажей, связанных, а вернее разъединенных, сложными отношениями, «обший знаменатель» которых - душевная изоляция, неспособность человека п робиться сквозь толщу,"}
{"text": "отделяющую его от другого или других людей, неизбывность человеческого одиночества. Роман «Сердце - одинокий охотник», как все произведения \nМаккаллерс, существует n · двух органично слитных планах: психологического и социального реализма и - аллегории, притчи. Аллегоричность книги подчеркнута целым рядом приемов: это и сказовые повторы, и роль чисел, и нарочитая «закругленность» сюжетных ситуаций, что дало пищу для множества толкований романа - религиозных, мифологических, фрейдистских, политических,- в большей своей части nесьма натянутых. Ближе всего к истине, очевидно, ՓI о р а л ь н о е истолкование романа. Человек пытается любовыо спастись от одшrочества. \nН(1 любовь не просто слепа, она почтv всегда нап равлена на объект, который по природе своей не м ожет дать любящему счастье и гармонию. Любовь не пробиваетсн сквозь стены, но самим своим присутствием она помогает личности обрести себя и ощутить, хотя бы ненадолго, подлинную полноту бытия. Горчайшая ирони>r заключена в том, что одинокие, заблудшие, растерянные идут с грузом сRоих стрзданий и мыслей к rлухому и немому, к р а в н о д у ш в о м у. \nЕще ироничнее, что этот избранник, который кажется им столь прозорливым и сострадательным. всего себя посвяти.ᓷ вымышленному существу. созданному собственным его одиночеством, а в р<:альноКНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ \n\nсти - просто-напросто отталкивающему идиоту. В мире царит хаос, и такой же хаос властвуе-: в человеческих душах."}
{"text": "сти - просто-напросто отталкивающему идиоту. В мире царит хаос, и такой же хаос властвуе-: в человеческих душах. \n\nИ все же вопреки всему над зловещим, над уныло-повседневным. над нелепым. задыхающимся в тисках своих извечных недоумений. своей фатальной разобщенности миром встает вечная и необратимая сила добра - любовь, самоотверженность, стремление к красоте, стремление приблизиться, хотя бы на единый миг, к постижению смысла человеческого существования Карсон Маккаллерс сумела рассказать об этом с удивительным обаянием убежденности, без грана сентиментальности или риторики. \nВ от п очему, хотя многое изменилось с тех пор в социальном облике Америки, первая ее книга живет и сейчас, вот почему она не растворилась в великом множестве «черн ых» р оманов и драм, утверждающих вселенскую абсурдность бытия. Собственно говоря, все д:эльнейшее творчество \nМаккаллерс развивалось как исследование этой коренной для писательницы темы, которую она варьирует в немногих своих книгах, опубликованных с тех пор,- двух коротких романах, повести, сборнике новелл. Ее тянет к натурам необычным, гротескным, не \n\nукладывающимся в понятие «нормы». \n\nВ самом завершенном произведении Маккаллерс, в повести «Баллада о печальном \n\nкафе», три героя скованы, словно каторжники, что работают на дорогах Джорджии близ безымянного городка, места действш1 повести, одной цепью - непонимания, любви и ненависти. Мисс Э милия Иване, лавочница, местная богачка, владелица самого большого дома в городе,- существо"}
{"text": "мужеподобного вида, мужского склада характера и привычек. Предмет ее поздней, всепоглощающей привязанности - кузен \nЛ аймон, хлипкий, капризный, коварный горбун. Объект восхищения и преданности кузена Лаймона - Мервин Мэси, бездельник, вор, хулиган, тюремная птаха. Когда-то он женился на мисс Эмилии, в которую бы.1 пылко и р обко влюблен, что на некоторое время исправило ero натуру. Однако бра!< продолжался всего десять дней и был лишь формальным: мисс Эмилия с позором выгнала из до11у незадачливого супруга, который пок.1ялся отомстить ей, и жестокзч месть в конuе концов осуществилась с помощью кузена \nЛайᓏюна и некоторых сверхъестественных сил. Эту жутковатую \n\n269 \n\n«Готическую» 1 историю писательница развертывает, как старую сказку.- эпично, \n\nплавно. собранно и как-то удивительно музыкально. Но в странной сказке о фантастических причудах человеческого сердuа речь идет не о тридевятом царстве. Происходит все это в очень достоверно, хотя и скупо изображенном городке американского Юга нашего времени, где героиня гонит виски на продажу, ведет мелкие, но упорные тяжбы с окрестныᓐш фермерами, rде «В августовский полдень дорога пустынна, бела от пыли и небо над ней б.1естит как стекло. \nНичто не движется, не слышно детских голосов, одно лишь гудение фабрики\". Делать в городе абсолютно нечего. Обойдешь кругом фабричный пруд, ткнешь ногой гнилой пень, пораскинешь мозгами, к чему бы приспособить старое ко.1есо от фургона, валяющееся на дороге возле церкви. Душа загнивает от скуки. С таким же успехом можно дойти до шоссе Форксфолл и послушать песни каторжников из кандальной бригады». \nЕсли приходишь к последней книге Карсон Маккаллерс так, как шла она сама, по следам прежних ее книг, то и читаrтся эта вещь иначе. Узнаешь знакомое и вv.11и1uь новое, оuениваешь находки и отмечаешь потери, а в этом романе есть, на мой взгляд,"}
{"text": "и то и другое. \nКогда-то, посылая в издательство первую главу и подробный пересказ сюжета романа, который тоrда еще назывался \n«Немой», \nМ.аккаллерс писала: «Форма романа контрапунктна. Подобно голосу в фуге, каждый из главных персонажей - самостоятельная те:1а, но характер его обретает большую полноту по контрасту и в переплетении с другими характерами, изображенными в книге». \n\nВ «Часах без стрелок», как верно подмечено в послесловии М. Марецкой, история каждого из четырех героев могла бы быть рассказана отдельно, но и:vенно в своих взаимосвязях и отталкивании, «В переплетении» они раскрывают и обретают себя, прибавим - в той мере, в какой это им дано автором. Снова, как во всех книrах Маккаллерс, реалистические приметы соци·ального уклада, времени (действие романа относится к 1 953 году) , быта, тонкпе психологиt Популярный а амери1-а1нсной i\\ритиnе \n\nтерJ.-r и н , а напогия со стари н н ы м жанро'I \n\n<R романа j:\"/i\\acoв» , зародивши:v1ся в \nАнглии. \n\n270 \n\nческие построения служат домом д,1я моральной притчи. Старый судья, уже комичный, но еще опасный в своей воинственности обломок южного конфедсратизᓹ1а, ретроград и расист, любит своего внука \nДжестера, любит нежно, жалко и беспомощно. Джестер пог.10щен бурным чувством к Шерману Пью, «голубоглазому негру», а \nШерман, несуразный юнец, подкидыш, развязность и ребячливое бахвальство которого - лишь дымовая завеса сиротливости и \n\nдушевной неприкаянности,- издевается на.: \nДжестером и вкладывает все свое сердце \n\nв безнадежные поиски несуществующей матери. Жена умирающего от лейкемии аптекаря Мелона полна любви и жалости к нему, но это чувство внушает ему отвращение, и лишь перед лицом смерти, совершив свой единственный в жизни скромный моральный и гражданский подвиг - отказавшись на сборище городских погромщиков бросить бомбу в дом Шермана,- он обретает давна забытую близость с женой. Все это ситуации, органичные для Маккаллерс: человеческое одиночество, заблудившаяся и отчаявшаяся любовь. Не случайный гость в \n\nэтой книге и музыка. Джестер и Шерма!!"}
{"text": "этой книге и музыка. Джестер и Шерма!! \n\nкрепко связаны музыкой, несмотря на непрерывную словесную, да и не только словесную, свою дуэль. Есть, однако, в книге нечто \n\nсовсем новое, хотя и не чужеродное вᓺему \n\nтворчеству писательницы: впервые политическая, гражданская тема становится о с н ов о й действия, его драматической пружи· ной. Ничего неожиданного в этом нет,­\nМаккаллерс, художник на редкость чуткий к страданиям человека, к унижению его достоинства, с глубоким сочувствием изобразила еще в первой своей книге и самоотверженного негритянского врача, в само:v1 точном смысле этого слова отдающего жизнь своему народу, и его дочь По·ршию с ее забавно торжественной речью и умныᓤ1 сердцем. Но не одно лишь сочувствие определяет позицию Карсон Маккаллерс в тех трагедийных, исторического масштаба событиях, которые вот уже несколько лет сотря· сают ее родной Юг, да и всю страну. Острое чувство справедливости и ясный, не отяго· щенный предрассудками взгляд на будущее присущи Маккаллерс,- и в «Часах без стрелок» она попытэлась рассказать притчу не только о вечных исканиях человеческогс сердца, но н о тех си.ᓻах, которые олицетво· ряют сейчас положе•ше вещей на америкап \n\nкнижноr: ОБОЗРЕНИЕ"}
{"text": "книжноr: ОБОЗРЕНИЕ \n\nском Юге. Судья Клэйн - символ оголтелой, но исторически уже обреченной реакции; аптекарь Мелон - плоть от плоти великого множества «нейтральных», в основе своей порядочных и миролюби·вых, но инертных и не свободных от предрассудков (вспомним его подспудный антисемитизм) обывателей, которые хотели бы остаться в сторонке и все же рано и.1и поздно вынуждены лействовать. Сэмми Лэнк, добровольный убийца \nШермаᔹ1а, действует (было бы натяжкой прибавить «И мыслит») , как положено представителю «белой голи», той самой невежественной, тупой, обозленной бедностью и вымещающей эту злобу на «выскочкахчерномазых» толпы, без которой не обходится, да и не может обойтись ни один антинегритянский погром. И наконеu Джестер и Шерман - юность и будущность наuии. Шерман намечен очень любопытно. Это ни в коей мере не стереотип «хорошего негра», к которому любят обращаться белые либералы со времен Гарриэт Бичер Стоу. \nИ совсем не стилизованно-примитивное, чув. ственное существо, дрейфующее по многиᓐ1 книгам писателей «южной школы». В Шермане есть характерные черты американского подростка 1950-х годов, столь проницательно уловленные Дж. Д. Сэлинджером. Но это смятение чувств и настороженная недоверчивость разума, пробивающего свою скорлупу, у «голубоглазого негра», естественно, отягощено грузом, который ему суждено нести с самого рождения и который удесятеряет присущее ему дерзкое непокорство.­ бременем расовой дискрюшнации. А Джестер? Джестер вновь вызывает в памяти и \n\nМик Келли, и девочек-подростков из других произведений Маккаллерс, хотя он старше, он умеет водить самолет, и он - юноша со \n\nсвоими мужскими проблбrа:vш. Это натура как будто бы хрупкая, ранимая, рефлектирующая, но ядро в нем крепкое и здоровое и голова работает в нужном направлении. \nНа Джестера писательница возлагает большие надежды, и за его будущее она спокойн а : он пойдет не за дедом, а за отuом -\n\nпрогрессивным адвокатом, трагически по· \n\nrибшим в тридцатые годы в неравной схватке с законами расистского Юга."}
{"text": "прогрессивным адвокатом, трагически по· \n\nrибшим в тридцатые годы в неравной схватке с законами расистского Юга. \n\nВсе это очень ясно читателю, ясно с caYIOro начала, и в этой ясности, на мой взгляд,- уязвимость нового произведения \nКарсон Маккаллерс. Оно задумано очень объеыно, и ждешь, что замысел этот постеКНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ \n\nпенно обрастет густой шумящей листвой, приобретет глуби ну и эпичность, которая покоряет в романе \n«Сердце - одинокий охотник». Здесь же обнаженность общественных конфликтов, почти конспективная иногда сжатость, пунктирная наметка психологической жизни героев создают впечатление чего-то внешне «закругленного» и внутренне незавершенного, это скорее силуэт дерева, четкий переплет ветвей с едва наметив· шимися почками. Может быть, объяснение в том, что Карсон Маккаллерс было физически тяжко писать эту книгу; когда узнаешь, сколько бед обрушилось на нее в последнее десятилетие, то пони:vаешь, что р аботала она героически. Книга ее талантлива, как бы строго ее ни судить,- в каждом образе есть свои удачи, свои интуитивные озарения, которы:1ш так богато ее творчество. Особенно интересно, тонко, целостно дана в романе линия Ме\"1она. В его процессе «душевного освоения» идеи смерти и позднего прихода к переоценке ценностей своей обрывающейся жизни нельзя не уловить отзвуков толстовской «Смерти Ивана \nИльича»,-Толстой и Достоевский, разумеется, много значили в формировании индивидуальности писателышцы. И кажется мне, что есть что-то чеховское в том, как она описывает хотя бы Мелона, узнающего от врача страшную правду о своей болезни. \n(«И когда он сел, приглаживая редкие жесткие волосы, решительно прижав верхней губой д·рожащую нижнюю и поглядывая лихорадочно блестящими испуганными глазами, у него уже был кротю:1й, отрешенны!'! вид неизлечимого больного».) Но все эти литературные ассоциации не разрушают ощущения художественноii самобытности \nКарсон Маккаллерс; все, что происходит с \nМелоном, задевает за жив·ое, трогает, все \n\n271"}
{"text": "271 \n\nобразная, выдержанная с начала и до конца, присутствует и в этой книге. Интонация эта не всегда сохранилась в переводе, который, надо сказать, неравен - рядом с удачными местами, где воссозданы и смысл, и \n\nдух, и ритм (пример - приведенная выше цитата) , нередко встречается огрубление, вольный (в негативном смысле слова) пересказ фразы, неточно переданные оттенки и даже - что удивляет у такого опытного переводчика, как Е. М. Голышева,- иногда ошибки, неверно прочитанные места оригинала. Но главное - в разрушении юпонации, всегда плавной в оригинале, хотя каждое действующее лицо имеет свою «партию», и в смазывании оттенков. У такой писательницы, как \nМаккаллерс, с ее особой музыкальностью и отработанной лексической точностью, замена слов «произнес едва слышно» словами \n«едва про:11ямлил» невозможна. \nВ послеслови•и М. Марецкой радует явная увлеченность автора книгой и тв·орчеством \nМаккаллерс. Спрапедливо гоr:орится в нем о ее гуманизме, вни:-.,1ании к людям, о прямоте и бескомпромиссности ее гражданских \n\nпозиций. Но, как представляется мне, художественно:vу облику Маккаллерс приданы здесь черты, в действительности ей несвойственные: некая пантеистическая мажорность («Любая ее строка - гимн жизни») , благостная сентиментальность,- говоря о просветлении «черствого сердца одинокой мисс Эмили», полюбившей горбуна, автор не упоминает о жестоком и гротескно:v финале этой истории, а именно он определяет общее зв·учание «Баллады о печальном кафе». \nКак бы то ни было, очень хорошо, что \n«Часы без стрелок» появились на русско.1 языке. Хотелось бы, чтобы знакомство наших чи·тателей с Карсон Маккаллерс проэто - по-настояшему серьезно. до,1жилось. \n\nИнтонация Маккаллерс, отчетливо своеИ. Л ЕВИДОВА. \n* \n\nПолитика и наука \n\nИСТОР ИЯИПРО ГРЕСС \n\nН. И . К о н р а д. \nЗапад и Восток. Статьи. «Наука». М. 1 966. 519 стр. \nАзтор книги «Запад и Восток» Н. И. Конрад - выдающийся советский востоковед, историк, филолог и лингвист, семидесятипятилетие которого было недавно от:;ечено. В книге собраны некоторые его работы,"}
{"text": "затрагивающие общие вопросы исторической науки и литературоведения. \nНесмотря на чрезвычайное разнообразие тем, рассматривае:vых а отдельных статьях (назовем, к пр11меру. «По\"щбий и Сыма Цннь», «Х<шь \n\n272"}
{"text": "Юй и начало китайского Ренессанса», «Шекспир и его эпоха\", «To.1cтoii в Японии») , все они объединены .Jстсри1\\О-ф;ƾлософскоi'! концепцией аnтора и потоƽ1 у представляются частями единого целого. \nЭто книга «О с<11ыс r1e истории», и хотя только одна статья прямо так н названа - через всю книгу красной нитью проход11т идея о значении для истории человечества порожденных мыслtю этических категорий, а в их составе - важнейшей по свое:.1у общественному значению категории гуманизма. Это книга о единстве человече.:кого рода, реальном В()Преки традиционному делению на Запад и Восток, о непрерыnающейся духовной традиции от глубокой д?евности до наших дней. I-!апнсат;, такую книгу мог только ученый, обладающий огромной эрудицией, научной смелостью и склонностью к синтезу историцеских явлениii. В наши дни, когда так '.1 Ного говорят о кризисе исторической науки, появление книги \nН. И. Конрада - радостное событие. \nИсторическая наука в ХХ веке сильно скомпромети-рована в глазах современников. \nНеверие в законы истории, а следовательно, в самую nозможность существования истории к&к науки, с одной стороны, конъюнктурщина (то есть нарушение исторической правды во имя полит;;ческой целесообразности) и догматизм, с другой стороны, породили такое количество неполноценных исторических работ, что для читающей публики стал неинтересен самый предмет исследования. Приходится доказывать, что история - это наука, что уроки истории мог ли бы быть весьма полезны для человечества и что если отдельные люди и целые народы пренебрегают уроками истории, то это беда человечества, а нЕ вана истории. И все же невозможно себе представить, чтобы в наш век, век величайших потрясений, можно было пренебречь наукой, занимающейся осмыслением общественного развития и его перспектив, наукой, лежащей в основе всех гуманитарных наук. \nНе описание событий, а осмысление их, поиски общих законов исторической жизни, размышления о смыс,1е и пользе истории являются предметом философии истории."}
{"text": "Среди многочнспе11ных исследований по философии истории наибольшее впечатление в \nХХ веке произве.111 труды О. Шпенглера и \nА. Тойнби, весьма пессимистически оцениваюших свою эпоху и представпяюшнх историю человечества как историю отдельных"}
{"text": "цивилизаций, каждая из которых (по Тойнбн) переживает определенные стадии внутреннего развитня: зарождение, рост, надлом, разложение и гибель. Хотя Н. И. I(онрад лишь всколизь упоминает А. Тойнби, вся его книга - это по сути ка!( бы полемика с этим кумиром современной западной историографии. Концепции локальных циви­\n,1изаций противостоит концепция единства человеческой истории. эсхатологическпм настроениям, порожденным остротой переж11- ваемого нами исторического момента, противосто11т оптимисти,1еская вера в прогрессивное развитие исторической деятельности челоnека. стремление «видеть в гуманизме то nсликоС' начало че повеческой деятельност;1, которое вело человека до сих пор п о пути прогресса». Но полем ика с Тойнби - нн в коей мере не задача автора. 011 выше это!ƿ цели, его задача не возражать видимым или невидимым оппонентам, а самому попытаться понять смысл истории. И не случзйно работу «0 смысле истории» он поместил_ в конце книги, а не в начале ее. Это как бы итог всех предшествующих исследований Н. И. Конр:зда. \nИдея единства человеческого рода не нова. Ее пр<'дложилн эво,1юuионнсты прошлого века. Она была разnита марксистской наукоii. Но никогда еще историк не обладал такой суммой знаний для доказательства этой идеи, как во второй половине ХХ века, ибо материал наших знаний о прошлом человечества непрерывно возрастает в количестве и улучшается в качестве. \nПрименение в широком масштабе сравнителыю-исторического анализа позвот1ло автору собрать и исследовать большое количес гво «фактов, св идете пьствующих,- как он подчеркивает,- что история человечества есть история именно всего человечества, а не отдельных изолированных народов и стран, что понять исторический процесс можно, только обращаясь к истории человечества». \nКнига Н. И. \nКонрада пропагандирует идеи инте?нащюнализма в самом высоком понимании этого слова. Уважение к истории каждого народа и осуждение национального чванства непосредственно и естественно вытекают из признания единства человеческого рода."}
{"text": "«Народов искони передовых и искони отсталых нет; все больш11е цнвилизованные народы Восто!\\2 и Запада чмели в своей истории полосы и стремительного движения"}
{"text": "вперед, и движения замедленного, а то и вовсе приостанавливающегося, что приводшю !( временному отставанию. И ни у кого нег права счrпать себя народом особым, превосходящнм всех других. Каждая нация должна обладать чувством собственного достоинства, но мания величая у нации столь же ложна, вредна и просто смешна, как и мания величия у отдельного человека». \nКазалось бы, никакого открытия в этом утверждении нет. Сколько раз мы его слышали даже в тех случаях, когда оно служило всего липJJ, прикрытием для прямо противоположных действнй. Но в рецензируемой книге это утверждение - не проходнан фраза; оно является одним из краеугольных камней концепции автора, и многие страницы посвящены доказательству справедливости этого тезиса, так же как и другого, сформулированного аnтором при пом ощи цитаты из книги Г. Брандеса: «Гений народа, хотя бы и богато одаренаого, должен черпать свое nдохновение во всемирночеловеческом опыте. Предоставленный самому себе, он, эrот гений, чахнет; лншь близость и дружество с гениями других наций дают ему вечно юную силу». \nИдея единства челосеческой истории находит свое продолжение в признании стадиалыюстн развития. Рассуждая о возникновении и развитии сходных историко-культурных явлений у разных народов, в частности однородных ли1 ературных явлений, \nН. И. Конрад пишt:т: «Решающее условие возюrкновения однотипных литератур - вступ.1ение разных народов на одну и ry же ступень общественно-исторического и кудьтурного развития и близость форм, в которых это развитие проявляется. Общие условия, создающиеся в общественной жизни и культуре разных народов на ранней стадии феодализма, бывают часто очень близки по существу н даже по фарме. поэтому нет ничего удивительного в том, что также и очень многое в Jiитературе оказывается близким»."}
{"text": "Признание стадиальности общественного развития - отнюдь не новость для советской нсториОГ;'афии. Скорее можно гово· рить о забвении этого положения в послед - нее время, но на признании этого полож<>­ ния Н. И. Конрадом основано доказательство того, что через эпоху Ренессанса прошли не только народы Европы, но и народы в:его мнра. \nТема Ренессанса - с дна из центральных \n1ем книги. «Если не называть Ренессансом"}
{"text": "всякую эпоху, когда наблюдается особо яркий расцвет науки, культуры и особенно искусства, литературы и философии, а связывать этот p:icцIJeт с определенным этапом общей 11стории данной страны, то Ренессанс как эпоха становится строго историческим l'влением, занимающи'v! в общей истории данной страны свое специфическое место. \nПонимание же этого места и содержания самого явлеиия достигается изученнем Ренессанса во всех странах, где он был. Эпоха Ренессанса окажетኖя тогда не исторической случайностью, каковой она в аспекте всемирной истории должна бын признана, если считать, что она была толька в истории Европы, а исторической закономерностыо». \nРазные народы пережvвали Ренессанс в разное !3ремя. Для Китая эrо Vlll-XV века, для Италии - XIV-XVI пека, для народов Средней Азии и Ирана - IX-XIII века. Здесь нельзя говорить о влиянии или заимствовании; названные культурно-исторические области не были связаны в это время между собой, и черты, хара«терпзующие эпоху Возрождения, появилrrсь в каждой стране совершенно независимо. \nКаковы же общие черты этой эпохн? \nПрежде всего - движение общественной мысли, получившее название rуманизኗኘа. «В основе этого движения лежало стремление видеть в человеке высшую ценность, само же это стремле'iие исходило из признания автономности человеческой личносп1, независимой от чего бы то ни было, кроме собственной природы с ее законами ... » \nВ оформлении основных концепций гуманизма огромную роль сыграло го, что гуманисты отвергали «средневековье», а опору для себя искаJiи в «древности». Они отвергали все, что мешало духовной свободе человека, а главным препятствием для этой своб:)дЬJ был тогда догматизм как принцип отношения к истине и схоластика как метод познания истины. Именно то, что в м1rровоззрении"}
{"text": "«средневековья» появи,1ись непреложные догмы, определило отрицательное отношение к нему мыслителей эпохи Возрождения. И далее Н. Н. Конрад объясняет, почему так опасен был догматизм. «Всякому учению - религиозному и философскому, если оно не идет велел за вреi11енем, не развивается, не пополняется новым11 чертами, угрожают две опасности: дог:v1атизм, т. е. превращение свободной тnорчес!<ОЙ мысли в догму, и скепсис, т. е. появление сомнения"}
{"text": "274 \n\nв ценности данного учения вообще. Скепсис м ожет привести к плохому - к нигилизму, интеллектуальному и моральному, может привести и к хорошему - к плодотворной переоценке ценностей. Догматизм же останавливает всякое движение, а это значит - самое возможность прогресса». \n\nОшибочно представ.1ение, что гуманизм появился на свет только в эпоху Ренессанса. Гуманизм существовал и в дреаности, и в средние века. О гум 1низме времен Ренессанса Н. И. Конрад говорит только как об одном исторически определенном облике этого вечного спутника человека. \n\nБыло бы несправедливо утверждать, что \nН. И. Конрад идеализируеr ренессансный \n\nгуманизм. Он говорит о том, что «путь, по которому пошел ренессансный гуманиз:11, привел его к краху, как категорию не только интеллектуальную, но и моральпую». И все же вопро: о тоᓼ1. как антропологический гуманизм превратилсп в практический девиз \n«все дозволено», о том, как часто не гум анны были сами гуманисты, заслуживал большего внимания, чем то, которое уделено ему в книге. Интерпретируя творчестно китайского поэта и мыслителя \nVIII века \nХань Юя, с именем которого автор книги связывает начало китайского Ренессанса, и комментируя трактат Хань Юя «0 пути», \nН. И. Конрад не дает оценки того, как Хань \nЮй относится к своим противникам. Между тем программой Хань Юя было запретить их учения и даже сжечь книги. «Если не ставить препятствия учению Лао-цзы и Будды, наше учение не распространится». \nА сколька подобных утверli, цений можно встретить в программах европейских гуманистов! Ведь это они, гордецы, смотрели \n\nна других свысока, потому что считали себя нос;пелями непреложной истины. Нетеµ­ пимость интеллигенции \n(а инте,1лигенция была главной движущей силой Ренессанса) - одно из тех «зол мира», за которые человечеству приходитr:я платить дорогой ценой. Оно расчищает путь тирании, способствует утвеµждению самовластия."}
{"text": "В опрос о гуманизме - составная часть историко-философской концепции Н. И. Конр ада. Дав обзор шеститысячелетней (письменной) истории человечества, Н. И. Конрад показывает, что ;,сторический процесс имеет свою географическую направленность - посте:-rеююе расширение пространства деятельности человека, сваю э1юномиКНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ \n\nческую направленность - развитие хозяйства, техники, организации труда, и свою познавательную направленность - развитие науки, искусства и т. д. Признавая факт неуклоНН()ГО развития человечества во всех аспектах его существования, автор ставит вопрос: что же, это и есть прогресс? \n«Ответ на этот вопрос целиком зависит от того, что считать прогрессо:11... Замена раскаленных щипцов электрическим током при пытках стала возможной благодаря огромному развитию науки н техники, благодаря великоУiу открытию э.ᓽектричества. \n\nЗначит, и это - прогресс? А страдания, горе, преступления, человеконенавистничество, которыми заполнена вся история человечества с самого начала и которые все время в раз1-'ых формах, масш• а бах все вреУiя повторяются,- свидетелы.:тва прогресса?» \n\nПостановка этого вопроса Н. И. Конрадом чрезвычайно важна, в особенности в связи с положением, создавшимся в советской историографии и отраженным в ра:)отах многих ш;сателей ;.i искусствоведов: историческая прогрессивность понимается в том смы::ле, что явле1!Ие, закономерное на опреде,1енном историческом этапе, рассматривается как справедшшое. Т'1ким образом, и кршзавые события Варфодо;v1еᓾаской ночи могут быть оценены положительно. и Чин· гисхан и Иван Грозный становятся прогрессивными деятелями. \n\nОтвечая на вопрос, что считать прогрессом, Н. И. Конрад пишет: « ... Для определения подлинно прогрессивного есть критерий, сырабоганный самой историей \nКритерий этот - гуманизм в двояком аспекте: как обознас1ение специфических свойств человеческой природы и как оценка этих свойств в смысле высшего р азумного и вместе с тем этического начала человеческого поведения и всей общественной жизни."}
{"text": "В с:зете этого положения можно иначе отнестись ко всякому м рачному в историик тому океану горя и страданий, в который \nGыло ввергнуто и пр:щолжает быть ввергнутым человечество. Все это было и есть, но поистине великим достижением человечества и, пожалуй, наивысшим достижением прогресса было то, что люди распознали это, назвали зло злом, насилие насилием, преступление преступлением». Манера выражаться Н. И. Конрада может показаться несколько старомо:щой. «Борьба добра и \n\nзла», «СОDесть» как движущне исторнчсский \n\nКНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ \n\nпрогресс силы, «совесты>, воспринимаемая не как стершийся штамп газетных заголовков, а как некая реальность - образ и выражение высшего этического начала в человеке ... Неужели в ХХ веке мы еще не обладаем более определенными понятиями? Обладаем, и Н. И. Конрад говорит о том же в терминах нашего времени. «Важнейший источник зла - эксплуатация че.1ове1<а человеком и обращение к войне как к способу разрешения конфдиктов». \nБорьба за уничтожение такой экспдуатаuии, подчеркивает он, за устранение войн и составляет \n\nглавное содержание гуманизма нашего времени. В этой фразе уже содержится важнейший итог изучения прошло<о - программа на будущее. Автор видит еще одну важнейшую задачу наших дней «во включении \n\nприроды не просто в сферу человеческой жизни, но в сферу гуманизма, иначе говоря, в самой решительной гуманизации всей науки о природе. Без этого наша власть над силами природы станет нашим прокдя-\n\n* \n\n275"}
{"text": "* \n\n275 \n\nтием: она выхолостит из человека его человеческое начало». Та же мысль сейчас высказывается во всем мире м ногими учеными, которыми, по словам Франка, овладевает «беспокойство по поводу великой угрозы глубокого разрыва между успехами в науке и нашим .непониманием человеческих проблем, или, другими словами, разрыва между естественными и гуманитарными науками». \nКнига Н. И. Конрада - одна из тех книг, которые возвращают, о:азалось бы, утраченное достоинство гуманитарным наукам и свидетельствуют о том, как важна и актуальна наука история в самом широком смысле, и история культуры, и история литературы, и история философии. Но, кроме того, это еще книга о нормах человеческого поведения, о великой перспективности мышления, книга гуманистической веры в человека. \nА. МО НГАйТ, доктор исторических наук. \n\nСТРОИТ КУБА \n\nН. \nФ и л и п о \" с и а я. Архитектура революционной Кубы. Стройиздат. М. 1 965. 1 26 стр. \nАрхи rектура - лицо страны. В ней как в кᓿпле воды отражаются социальные сдвиги в обществе, его устремления и иде-· алы. И подобно тому, как о прошлом народа рассказывают архитектурные памятники, о его настоящем говорит то, что созидается сегодня. \nИстория Кубы - это церкви, монастыри и дворuы - монумента.1ьные следы жпанского владычества. Недавнее прошлое \nКубы - фешенебельные отели для богатых туристов, улырамодернистские виллы аристократических районов, репрезентативные правительственные здания и трущобы, лачуги, боио (хижины из пальмовых листьев) . \n\nПобедившая кубинская революuия столкнулась с крайней нищетой, с жилищным голодом, с отсутствием школ, больниц, рабочих клубов. \n\nМассовое строительство в городах и сельской местности стало одной из основных забот народной власти. И всего лишь за семь лет существования молодое государство, отмечае1 \nН. Филиповская, \n«сумело не только выработать идеи и задачи развития новой архитектуры, но и добиться \n\n1 8*"}
{"text": "1 8* \n\nудивительных успехов в их реализации». Ее книга посвящена обзору современной кубинской архитектуры, в которой массовое строительство, удовлетворяя насущные потребности общества, поднимается до уровня высокохудожественных ансамблей и комплексов. \n\nВ чем же секрет этоᔀо успеха? Ведь \n\nу кубинских архитекторов не было опыта такого строительства, а вместо разработанных норы «была только революционная интуиция, а вернее сказать, даже мечта созидателей новой жизни». Однако, как бы ни была высока мечта, она не станет прекрасной действительностью, если не буде\"i опираться на высокое профессиональное :vастерство зодчего и строителя. Анализируя конкретные примеры, автор пока· зывает, к'ак проявляется это мастерство. \nВ композиции, в незначительных на первый взгляд деталях, в великолепном исполнении сооружений. \n\nТакой пример - жилой массив \nГаванадель-Эсте, застроенный группами четырех-\n3тажных домов и неско.1ышми одинна.1uатиэтажными га;1ерсГшыС<1и 1килым11 здания-\n\n276"}
{"text": "ми. Всего лишь три или четыре варианта решений жилых секций, но «по мере того, как идешь от одной жилой группы к другой, из одного дворика в другой, перед глазами последовательно раскрываются непохожие друг на друга композиционно по-разному задуманные пространства». \nАрхитектуру домов обогащает пластика глубоких лоджий, энергично выступающих балконов, выносных лестниц. Небольшие по размерам общественные здания микрорайона играют активную роль в композиции. Для них характерны выразитепьные силуэты покрытий, яркое цветовое решение. \nВьᔁсоко оценивая творчество кубинских зодчих, автор подчеркивает, что «в их работах остро чувствуется умение пользоваться буквально всей палитрой архитектурных средств, с самого начала продумывать и построение форм, и цветовое решение... Чистые, мягкие пастельные тона больших плоскостей стен и густые, сочные краски деталей зданий и малых форм сочетаются в единое гармоническое целое». \nБольшое внимание уделяется благоустройству и озеленению. Здесь много изобретательности и выдумки, придающей «неповторимость и своеобразие каждому уголку застройки». \nТо, что находится непосредственно перед глазами человека, и то, что можно назвать «архитектурой земли», в немалой степени определяет впечатление -\n«яркие краски плескательного бассейна в одном месте; извивающиеся дорожки, выполненные из отдельных круглых или прямоугольных бетонных плиток, причудливо брошенных в густой ковер зелени газона, - в другом месте; густые группы кустов, гибкие стволы молодых пальм, цветные скамейки и фонарные столбы - все это поразному организует пространство внутри каждой группы домов». \nВ се это от лично выполнено. И понятно, что ко всему этому созданному для народа богатству бережно относится и само население. \nХарактеризуя застройку жилых районов в других городах, Н. Филиповская отмечает, что она «осуществляется на таком же высоком уровне, как и в Гаване». Иными словами, здесь нет контраста между стоюще[1 и провинцией. Более того, эстетические начала стали характерными и для сельского строительства на Кубе."}
{"text": "Два поселка - Эрманос-Саинс и Лос-ПиКНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИ Е"}
{"text": "нос - построены и з \nОДНОТИПНЬ!Х домов, \n«конструируемых к тому же по существу чуть ли не из двух всего элементов - стойки каркаса и плиты заполнения». И тем не менее каждый из них имеет индивидуальный облик, определенный оригинальным решением генерального плана, различной компоновкой общественных и школьных зданий. Внешний облик сельских домов «пластичен и живописен сочетанием своих объемов, их моделировкой, игрой светотени». \n\nИ здесь кубинский архите](Тор умело применяет цвет, тщательно прорисовывает детали благоустройства, а строитель великолепно выпоюшет замысел зодчего. «достаточно сказать, что, например, в полированную поверхность моно.1нтных бетонных полов террас многих сельских жилых домов можно смотреться, как в зеркало». \n\nВ книге дается детальный анализ новых школ. Отдавая должное мастерству архитекторов, автор подчеркивает, что «красота школьных зданий воспитывает в кубинской молодежи ,1юбовь к своей школе. Это выражается в той чистоте, в !(оторой школьншш содержат здание и территорию, в тoii тщательности, с которой они ухаживают за зелеными насаждениями п цветами». \n\nБольшой интерес представляют курортные сооружения, которыми особенно гордятся кубинские архитекторы. Здания туристских центров и пансионатов от ли чаются эффектными фор:v1ами, оригинальными конструᔂщияᔃш перекрытий, сме.'юстыо решений. «Стандартных рецептов ко:1zпознции в этих комплексах нет, и скорее всего следует сᔄ<азать именно о разнообразии и инднвидуальности приемов застройки каждого курорта». \n\nМожет сложиться впечатление, что удачи кубинских зодчих .объясняются невысокой еще степенью индустриализации, освобождающеi\\ архитектора от необходимости повторения конструктивных элементов ил11 типов зданий. Однако это не так. Застройка района Гавана-дель-Эсте и новые поселки показывают, что именно в условиях типизации создаются выразительные ансамбли. \n\nМогут сказать, что вообще легче строить \n\nв условиях кубинского клю1ата, где и окна-то не остекляют, а только лишь закрывают деревянными поворачивающ11мися \n\nКНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ"}
{"text": "КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ \n\nж алюඔи. где архитектуре помогают резкие светотени, синее небо и пышная растительность. Но разве так уж часто в щедром климате вырастают красивые города? \nВстречаеУJ же мы и под жарким солнuем, среди субтропической зелени унылую, однообразную архитектуру. \n\nВиднмо, причины творческих удzч кубинских архитекторов кроются в чем-то ино\\1. Можно отдать должное архитектурному факультету Гаванского университета, создавшему свою наuиона,1ьную школу зод· чества. Можно, как это и делает Н. Фи.කиповская, подчеркнуть «ведущее место архитекторов Кубы не только в проектировании, но и в сфере строительства. Автор проекта - архитектор - по существу яв­\n;:яется главным лиuом, ответственным за качество и добротность сооружений», он руководит строительством. \nИ это. разумеется, оче11ь важный фактор. Гоrзоря о достоинствах кубинской архитектуры, о ее простоте, легкости, живописности, автор книги замечает: «Вероятно, она сложилась и под влияниt>м жизнерадостного, открыто· го характера самого кубинского народа». \nНаверное, и это имеет значение. Но гла в · ная причина успеха состоит, випиඕю. в том. что, реඖс;ая в трудных условиях жилишную проблему, строя столь необходимые неграмотной в недавнем прошло඗඘ стране школы, и re, кто выступал в качестве заказчика, и те, кто создавал проекты, и те, кто осуществлял строительство в натуре, стремились к одной общей uелик тому, чтобы новая архитектура, создаваемая для народа, была прекрасной. Такова одна :в главных задач строительства. \n\nНо в этом общем стремлении и руководители государства, и архитекторы столкнулись вскоре с неизбежным в условиях \n\nслаборазвитой страны противоречием. Возникали великолепные поселки, прекрасные школы, красивые курорты, но все это создава,1ось «В удивительном контрасте с огромной массой нищенских пальмовых хижин». Надо было строить еще больше, быстрее, экономичнее. Возник разрыв между мечтой о прекрасной архитектуре для народа и реальной действительностью, ре-\n\n* \n\n277"}
{"text": "* \n\n277 \n\nальными возможностями. \nВозник вопрос: как же строить да.%ше? \nКуба переходит теперь к бо,1ее экономичному проектированию, но «без снижения требований к комфорту и эстетическим качествам застройки». \nВыступая перед \n\nVII конгрессом Меж:rународного союза архитекторов, проходивши\\! в Гаване в октябре 1 963 года, рассказав о трудностях и задачах строительства на Кубе, Фидель Кастро \n\nсказа,1 : «Ни на минуту мы не отказываемся от эстетического минимума, который, \nJ<ак мы считаем, должно иметь жилище. \nПочб1у? Потому что, ес,1и мы не будем об о;.том заботиться и настроил.඙ много-много домов, очень быстро решив жи;;ищную проблему, не обращая внимания на ее художественную сторону, то, когда \\!Ы достигнем бо.:҉ее высокого уровня, большего экономического развития и оглянемся назад, мы скажем: хорошо, что же мы будем \n:rелать со всеми этими домами, которые теперь не отвечают нашим требованиям? .. \nМы уверены. что в нашей стране существуют услопи11. благоприятные для того, чтобы Н (' толы'о по.1:rерживать уровень, который мы достиг.؊и на сегодняшний день, но и двигать вперед и развивать нашу архи тектуру». \nЭта уверенность и мастерство зодчих -\n\n\"Ja .1сг да.1ьнейшего успешного развития кубинской архитектуры. \nРабота Н. Филиповской по сути дела - первая попытка дать обзор новой кубинской архитектуры. и с этой задачей автор успешно справился. В книге приведено множество цифр, показывающих масштабы строительства. большое число документальных фотографий ,1учших сооружений и комп.1ексов. Странно только, что автор, столь высоко и по справед.1ивости оuенива· ющий творчество своих кубинских коллег, не назвал нам ни одного имени создателей этих сооружений. \nКнига эта, полезная для архитекторов, представит интерес и для широкого читателя. Вместе с тем она убеждает в том, что архитектура Кубы заслуживает дальнейшего обстоятельного изучения. \n\nФ. нов и ков. \n\n278 \nКНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ \n\nИЗДАН ВП ЕРВЫ Е"}
{"text": "Ф. нов и ков. \n\n278 \nКНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ \n\nИЗДАН ВП ЕРВЫ Е \n\nК р а т к и й с п о в а р ь п о э т и к е. \nПод общей редакцией О. Г. Дробницкого, \nН. С. Кона. Поnитиздат. М. 1 965. 543 стр. у же по тому, как быстро эта книжка исчезла с полок книжных магазинов, можно судить, насколько она была нужна и насколько возрос интерес общественности к этическим знаниям. Моральные проблемы \n\nволнуют сейчас не только специалистов - сфера нравственных отношений стала предметом пристального интереса значительного круга читателей."}
{"text": "В этой связи издание этического словаря - явление радующее. Он будет полезен слушателям этических факультетов университетов марксизма-ленинизма, агитаторам, пропагандистам, студентам, изучающим этику, лекторам-общественникам, так как в ранее издававшихся философских словарях этика была представлена явно недостаточно. \nРедакторам словаря удалось в сравнительно небольшой формат книги втиснуть довольно большой объем информации. Читатель найдет в книжке объяснение более двухсот семидесяти терминов, охватывающих общие проблемы этики, основные стороны морали, соотношение морали с другими формами общественного сознания, проблемы коммунистической нравственности, критику домарксистских и современных буржуазных этических учений. Большинство статей написано на высоком научно-теоретическом уровне. \nИз каких элементов складываются моральная деятельность, моральные отношения и моральное сознание? Каковы связи и взаимодействие морали с другими общественными институтами - искусством, наукой, правом, политикой, религией? Словарь обстоятельно отвечает на эти и многие другие вопросы. \nОчень хорошо дана критика зарубежных этических направлений. Характерная черта этой критики - ее деловой тон, научность, глубина, стремление разобраться в сути понятий в отличие от этакой \n«клеймящей» критики, когда подчас вместо серьезного анализа каких-либо теорий на них небрежно наклеивался ярлык «ненаучности» или \n«лженауки» и читатель оставался в неведении относительно содержания основных идей той или иной научной школы или направления. Авторы статей в словаре о зарубежных этических школах тщательно и доказательно, насколько это позволяет объем \n\nстатей, анализируют направления этих школ, показывают ошибки и заблуждения буржуазных мыслителей."}
{"text": "статей, анализируют направления этих школ, показывают ошибки и заблуждения буржуазных мыслителей. \n\nЧитая словарь, еще раз убеждаешься в справедливости утверждения, что недостатки бывают иногда продолжением достоинств. \nБо.1ьшой объем научной информации и высокий научно-теоретический уровень - эти, несомненно, положительные качества издания породили, как это ни странно, два очень серьезных, на наш взгляд, недостатка - беглость и сложность изложения материала. \n\nПервый недостаток снижает ценность словаря в глазах специалистов, которые располагают значительным количеством научной литературы - учебниками, сборниками и монографиями. Разумеется, объем статей словаря меньше, чем соответствующие разделы учебников по этике, не говоря уже о книгах, где рассматриваются отдельные проблемы этики. Видимо, для специалистов нужно более обстоятельное издание, наподобие «Философской энциклопедию>. \n\nВторой недостаток - с.1ожный и специфический язык - ставит в затруднительное поJJожение тот самый широкий круг читателей словаря, на который, как это видно из ·редакционного предисловия, он также рассчитан. \n\nС этими читателями авторы статей говорят таким языком и употребляют такое количество специальных терминов, будто предполагают в нем эрудита-философа. Не лучше ли было бы за счет сокращения количества cJJoв, получивших объяснение в словаре, сделать его более популярным, доступным? Ведь есть в нем статьи, несущие очень небольшую научную информацию. А некоторые просто повторяют друг друга. Так, термин «почин», по существу синоним «инициативы», можно было бы вполне разъяснить в статье «Инициатива», а не занимать на него более страницы. В словаре последовательно разъясняются понятия \n«деятельность моральная», «действие моральное», «деяние», которые легко можно было бы объединить з одну статью без ненужных повторений. \nРазъяснение понятия «истина и нравственность» мало что добавляет к тому, что сказано в статьях «Сознание моральное», «Мораль», «Этика», а также на тех страницах \n\nКНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ"}
{"text": "КНИЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ \n\nсловаря, где критикуются буржуазные этические системы. \nНекоторым этическим понятиям дается несколько спорная трактовка, которая может запутать читателя. Например, в статье «до· бра» говорится: «Вместе со своей противоrᔱоложностью - злом добро является наибо,1ее обобщенной формой разграничения и пр•)· тивопоставления нравственного и безнравственного, имеющего положительное и отрицательнее моральное значение, того, что отвечает содержанию требований нр8::ственаости, и того, что противоречит и:v!?>. k\\ю,ми словами, то, что нравственно - то добро, что безнравственно - то з.10. Таким образо:л, зло категорически отождествляется с 6·ᔮ311ра1Зственным. В приведенной формуJ!!;ровке нᔯ учтено, что зло отражает и такие явленин, которые подлежат положительной нравственной оценке. Например, война, в которой советский народ сражался против гитлеровских з ахватчиков, велась во имя великих гуманных целей. но она была вместе с тем и величайшим бедствием, злом. В другом \n\nслучае злом оказываются такие явления, которые вообще не подлежат нравственной оценке, например болезни, пожары, землетрясения и т. д. \nНекоторые статьи словаря, связанные по смыслу, иногда недостаточно четко объединены методологически. \nНапример, аморализм определяется как «моральный принцип, обосновывающий нигилистическое отношение к общественным, и в первую очередь к общечеловеческим, нормам морали и провозглашающий безнравственность законным способом поведения личности». Далее указывается, что формы проявления а морализ-\n\n279"}
{"text": "279 \n\nма различны, что, в частности, к ним относятся цинизм и человеконенавистничество. \nВ статье «Человеконенавистничество» обнаруживаем, что это не форма проявления аморализма, а «Один из принципов аморализма». Выясняем далее, что цинизм определяется как «ᔰюральное качество» личности, имеющее определенную характеристику. \nТаким образом, аморализм и человеконенавистничество определены друг через друга, то есть совершен «круг» в определении, а цинизм оказывается вообще не связанны:-1 с ранее данным определением аморализма. \nНесколько туманно и противоречиво дано \n\nв словаре определение долга. \nПеречень недостатков словаря, как и перечень его достоинств, можно было бы продолжить. Но дело не в том, чтобы перечислить все хорошее и неудавшееся в книге,­\n\nэто предмет разговора более обстоятельного и специального, да это и не так-то просто, поскольку среди советских этиков по поводу многих понятий еще не достигнуто единство мнений. Этика как наука развивается. Научные положения, которые вчера казались совершенными, подвергаются сегодня критике, уточняются и дополняются. \nСтановление науки, объектом которой является мораль, происходит в сложных жизненных ситуациях. Проблемы, которые ставит перед нами жизнь, многообразны, и разрешать их, не располагая теоретическими знаниями, нелегко. И бесспорно, впервые изданный словарь по этике, хотя и не лишенный недостатков. поможет делу нравственного воспитания и самовоспитания. \n\nЮ. СУЛИН. \n\nКОРОТКООКНИГАХ \n\nИ ВАН стояние. \n318 стр. \n\nкозлов. \n«Молодая \nНи время, ни расrвардия». \nМ. \n1966."}
{"text": "Ю. СУЛИН. \n\nКОРОТКООКНИГАХ \n\nИ ВАН стояние. \n318 стр. \n\nкозлов. \n«Молодая \nНи время, ни расrвардия». \nМ. \n1966. \n\n«Пристально смотрел я в лиuо Владимира Ильича, но если бы меня спросили, какой у него нос, губы, цвет усов и бороды, я ответил бы: не знаю. Все это жило вместе, неотделимо друг от друга. На его лиuе ни разу не появилось малейшей гримасы или мины, но оно было очень подвижным, неуловимо подвижным, ни на секунду не оставаясь застывшим или безразличным ... » \nТолько один раз Иван Козлов видел Владимира Ильича Л енина, но весь путь молодого революционера - на царской каторге, в суровой осылке, в эмиграции - был озарен мыслью о \nЛенине, его идеями, его борьбой. \nЗакованные в кандалы, п одвергавшиеся неслыханным унижениям и лишениям, большевики ни на день не прекращали борьбы с самодержавным деспотизмом за свободу и коммунистическое будущее своей родины. \nВ каторжных централах, даже в карцерах они упорно учились марксизму. \nДва человека оказали в годы тюремных \n«университетов» решающее влияние на окончательное превращение молодого человека в закаленного профессионального революuионера: будущий полководеu \nКрасной Армии М. В. Фрунзе и один из будущих руководителей Коммунистической партии Литвы В. С. Мицкевич-Капсукас. Страницы книги, посвященные светлым образам этих замечательных большевиков, несомненно лучшие в книге. \nУченик оказался достойным своих замечательных учителей. В биографии \nИвана \nАндреевича Козлова не только ce:vrь подполий, тюрьмы, каторга, побеги из ссылок, но и доблестный труд в советское времи, и героический подвиг в годы Великой Отечественной войны. Широко известна книга \nИ. А. Козлова \n«В крымском подполье». \nВышедшая затем повесть «Жизнь в борьбе» - первая книга трилогии о жизненном пути большевика ленинской гвардии. «Ни время, ни расстояние» - вторая книга этой три.1огии. \n\nЛ. Давыдова. \n\n* \n\nФЕЛИКС \nДЗЕРЖИНСКИЙ. \nДневник заключенного. Письма. «Молодая гвардия». \nМ. 1966. 336 стр."}
{"text": "Л. Давыдова. \n\n* \n\nФЕЛИКС \nДЗЕРЖИНСКИЙ. \nДневник заключенного. Письма. «Молодая гвардия». \nМ. 1966. 336 стр. \n\nИ замечательный \n«дневник заключенного», и пись:v1а Феликса Эдмундовича Дзержинского публиковались раньше. Печатались и рассказы Юрия Гер,rана о Дзержинско,1, так же как и воспо,щнания о нем \nП. Д. Малькова, Бориса Баркова, Ф. Т. Фомина. Но сейчас, собранные воеᓑнно в сравнительно небольшой книге с преᓒисловием жены и друга \nФеликса \nЭᓓ\\1ун.1овича -\nС офьи Сигизмундовны, они произвоᓔит особенно сильное впечатление. \nСо страниu книги встает не только «железный Феликс», каким он и был в действительности, но и человек редкостной душевной нежности, чуткости, поразительного понимания близких и далеких Лiоᓕей, каким он тоже был. \n«)!<изнь отняла у меня в борьбе одно 3а други\\1 почти все, что я вынес из до,1а, из семьи, со школьной скамьи, и осталась \n13 0 мне лишь одна пружина воли, которая толкает меня с неумолимой силой ... » Это «железный Фел,икс», рыцарь революционного дела, посвятивший этому делу всю свою без остатка жюнь. « ... я думаю, что с о б с т в е нн ы х детей я не мог бы любитᓖ. больше, чем нссобстпенных ... » \nИ это тоже он, гроза контрреполюции, защип1в111ий спонᓗ1 крылоы в годы разрухи сирых и обиженных судьбой беспри:юрных ребят. «Ибо «Я»,- каᓘ< пишет он,- не \\1ожет жить, если оно не вк.1ючает в себя всего остального \\Шра и людей. Таково ЭТО «Я» ... »"}
{"text": "Удивительны эти дневниковые записи и письма. Они порождают углубленные и беспокойные размышления о судьбе истинного революаионера. Помещенные в книге фотографии помогают этому разᓙrышлению. Мы видим на них Дзержинского с детства и почти до последних дней его героической жизни. Ребенок, юноша, отᓚавшийся революции, большевик, идущий по крестному пути революционера («Почти четверть своей жизни,- пишет \nСофья \nСигизмундовна,­ оᓛи-ннадцать лет, он провел в царских тюрьмах, в ссылках, на каторге») . И вот суровое ющо человека, без\\rерно усталое и твердо решительное на фотографии 1926 гоᓜа, снятой незадолго io схватки с оппозиционерами, до речи на Пленуме ЦК, после которой Дзержинский тут же скончался от разрыва сердца. \n\nКОРОТКООКНИ ГАХ \n\nКнига эта - ис1 орический документ большой эмоциональной силы. и. К-\n\n*"}
{"text": "А. Н. КУРСКОВ. Живые радары. «Наука и техника». Минск. 1966. 92 стр. \nМногообразен мир крылатых ,:,верьков - летучих мышей. Их насчитывается около тысячи видов. \nЗа последнее десятилетие эти необычные животные привлекают все большее внимание ученых - не rолько зоологов но и радиоспециалистов, а виационных конструкторов, физиков, биоников. \nСвязанс это с открытием у летучих мышей примечательной особенности - пользоваться при полетах акустическим радаром. \nВ полете они издают ультразвуки с частотой пятьдесят тысяч колебаний в !:екунду. \nУхо зверька фиксирует отражение звука от находящегося впереди предмета или живого организма. По промежутку времени от момента, когда звук издан летучей мышью, до момента, когда до нее донеслось эхо, зверек способен определить расстояние до препятствия на пути полета. \nТочность этого природного эхолокатора, который в состоянии запеленгова1ь даже микроскопически малый предмет (0,1 миллиметра ) . еще не превзойдена в технике. \nБ:юн1ши изучают не только устройство навигационного прибора летучих мышей, но и противоло1\\ационную защиту f!X жертв. \nСравнительно недавно установлено, например, что некоторые ночные бабочки, которыми питаются летучие мыши, способны нервными волокнами улавшшать ультразвуковые сигналы летучих мышей и на расстоянии тридцати метров определять направJJение их полета. \nЭто позволяет им спасаться резким изменением напран\"1ения. \nНо любопытно при этом, что если враг находится очень близко от бабочки \n(несколько метров) , то из-за слишком насыщенного звукового режима ее нервные в олокна плохо информируют бабочку о направлении полета летучей мыwи. В этих случаях, rቭытаясь уйти от опасности, бабочка делает беспорядочные резкие повороты и пикирует. \nВ наше время, когда одновременно работает множество м ешающих друг другу радиостанций, порой труднс выделить в эфире даже мощные сигналы. Вот почему радиоспециаJJистов так заинтересовал замечательный приро:ቬныi\"! аппарат летучих мышей. позволяющий и м среди хаоса звуков улавливать собственные слабые сигналы."}
{"text": "Не только о «технических» особеrностях живых радаров узнает читатель из этой книги. В доступной форме автор сообщает много по.1езных сведений о био:югии всего отряда рукокрылых, среди которых особенно велики летучие лисицы и собаки; размах их крыльев достигает полутора метров. \nЧитатель узнает о существовании в \nЦентральной и Южной \nАмерике группы летучих ыышсй-вампиров, пита:ощихся"}
{"text": "281 \n\nкровью птиц и млекопитающих, а иногда нападающих даже на спящих людей. Большинство типов летучих мышей пр•иносит немалую пользу человеку, уничтожая лесных и сельскохозяйственных вредителей, а также насекомых - носителей опасных инфекций. \nС. Смуглый. \n\n* \n\nИЗОБРЕТЕНИЕ РАДИО. А. С. Попов. \nДокументы и материалы. Под редакцией академика А. И. Берга. «Наука». М. 1966. \n284 стр."}
{"text": "Составители сборника «Изобретение радио» рассказывают нам о величайшем открытии века языком документов, который принято называть «сухим». Однако сборник краснорЕчиво свидетельствует о несостоятельности такого эпитета: книга передает захватывающую «драыу идей» и читается с неослабевающим интересом. \nСборнику предпослана биография \nА. С. Попова. В число документов включен также ряд работ изобретателя радио, в частности его памятная статья опубликованная в январском номере «Журнала русского физико-химического общества» \n(ЖРФХО) за \n1 896 год. \nЭту статью \nА. С. Попов заканчивает словами: «В заключение могу выразить надежду, что мой прибор при дальнейшем усовершенствовании его может быть применен к передаче сигналов на расстояния при помощи быстрых электрических колебаний, как только бvдет найден источник таких колебаний, обладающий достаточной энерr ией». ( Грозоотметчик Попова принимал сигналы от такого сильного естественного «передатчика», каким является молния.) \nЧтение этой статьи снова возвращает читателя к старой теме: знал л и ቫviарксни о \nПопове или же тут имело место простое совпадение назревших, подготов,1снных всем развитием науки и техник዁; идей? Во всяком СJ1учае «Журнал русского физикохимического общества» быJI авторитетным научным органом, его широко читали и за гран;щей. Как бы то ни было, практически полная идентичность приведенных в сборнике схем приемника Маркони и приемника-грозоотметчика \nПопова обращает на себя в нимание. Но даже если Маркони и не знал о работах Попова в момент разраl)отки своей аппаратуры ( ее схема с лета \n1 896 года по июль 1897 года держа.1ась и м в сrкрете и не публиковалась) и пришел к ней. как это принято говорить, «позже, но независимо», то, узнав о работах Попова, он должен был бы разделить с ним славу первооткрывателя. \nВ этой связи хочется подчеркнуть, что для всех представленных в сборнике статей"}
{"text": "В этой связи хочется подчеркнуть, что для всех представленных в сборнике статей \nА. С. Попова характерна исключительная объективность и даже щепетиJiьность: в них орган;;чески присутствует преемственность научных достижений, эстафетный характер открытин А. С. Попов замыкает ряд, вос· ходящий к именам прославJJенных ученых"}
{"text": "282 \n\nпрошлого века - Фарадея, \nМаксвелла и \nГерца и ученых-изобретателей, его современников,- Бранли и Лоджа, которые были непосредственными предшественниками Попова и своими исследованиями стимулировали его работы. Поэтому особый иперес представляют свидетельства именно этих двух ученых о роли Попова. Бранли, изобретатель когерера, пишет в !898 году во \nФранцузское физическое общество: «Телеграфия без проводов возникла в действительности из опытов Попова» - и добавляет: « ... Я отнюдь не отвергаю большого интереса опытов Маркони». О тем же он и \nЛодж писали позднее, в 1908 году, в специальную комиссию, назначенную физическим отделом Русского физико-химического общества для решения вопроса о приоритете в изобретении радио. К этому следует добавить, что \nМаркони было отказано в выдаче патента на его прибор не только в России, но и в Германии и Франции. \nДостоинство сборника «Изобретение радио» - в богатстве представленного в нем материала и в его объективности, столь \n!Iеобходимой в такого рода вопросах. \n\nВ. Френкель. \n\n)#. \nБАГИШОВСЕПЯ Н. Сеятели не вернулись. Роман. Перевод с армянского Сюзанны ГуллаI{ЯН. \n«Советский пнсателы>. М. \n1965, 3 1 1 стр."}
{"text": "Из книг, посвященных \nОтечественной войне, которые вышли за последнее время в Армении, одна из наf!более интересных - роман Багиша Овсепян<1 «Сеятели не вернулись». \nКнига эта автобиографична и написана как бы ретроспективно: через двадцать лет п осле войны а втор ее - ныне уже зрелый писатель -- старается рассказать о мужестве, о страданиях и радостях м альчишки-солдата. каким он сам был в начале сороковых годов. \nВ книге всего три главы: «Бой первый», \n«Бой второй», \n«Бой последний». \nАвтор не стремится включить в них всю массу событий, которые происходили даже на том узком участке фронта, где находился его герой. Содержан11е этих глав можно кратко выразить эпиграфом, взятым из Геrаклита, который сам автор предпослап своей книге: \n«Я вопрошал и исследовал самого сt:.бя». \nГерой романа сержант Сасунян - коwандир пулеметного отделения. В его отделении люди разных национальностей: русский, армянин, грузин, узбек, но ни один из этих двадцати петних парней «не знае1 точно, чтп такое война». Им извес'!'НО лишь, ЧТО «На войне люди убивают друг друга», и потому \n«страх за сво о жизнь уже подстерегает» их. \nПерелом в сознании Сасуняна происходит после гиGели друга детских лсст - Мгера. \nМолодой сержант выводит из окружения свое отделение, но из шести чеJiовек остаются в живых лишь трое... Во второй бой идет уже не прежний мальчик в фсоме сержанта, а бывалый солдат, жизущий только \n\nКОРОТКООКНИГАХ"}
{"text": "КОРОТКООКНИГАХ \n\nодной д:I мой - отомстить врагу 3а погибших. «Мы хороним наших бойцов, хороним наших командиров и не чувствуем. что с каждым из них хороним частᓟшу нашего страха и превращаемся постепенно в настоящих \nВОИНОВ». \nГлавы «Бой второй» и «Бой последний»­ рассказ о боевых подвигах сержанта Сасуняна и его нового друга - храброго Коню1- на. Они бесстрашно бьются, но и в поверженном враге Сасунян не разучился видеть человека. Слепая, животhая ненависть чужда ему. Вместе с боевым опытом растет его жизненный опыт и, главное, крепнет его вера в окончате.11ьную победу \nЕад фашистами. \nКнига Багиша Овсепяна - это не только \n· рассказ о возмужании солдатского сердца. \nЭто своего рода реквием по всем тем чудесным людям, с которыми встµетился на фронте сержант Сасунян: это O tнf помогли ему познать самого себя, помогли выстоять, вместе с ним защитили отечество. \n\nЛ. Фейгина. \n\n* \n\nИ. А. БЕРНШТЕй Н. Литература социалистической Чехословакии. «Советский писатель». М. 1965. 246 стр."}
{"text": "Л. Фейгина. \n\n* \n\nИ. А. БЕРНШТЕй Н. Литература социалистической Чехословакии. «Советский писатель». М. 1965. 246 стр. \n\nЗамысел этой книги, впервые в нашем литературоведении анализирующей сложные явления современной литературы Чехословакии, достО<Ин всяческого уважения. При этом мимо внимания автора не прошло ни одно характерное я вление литературы Чехословакии за последние двадцать лет. \nОстрота постановки проблем заставляет нас сразу же окунуться в атмосферу литературных поисков, споров, дискуссий, характерных для сегодняшнего дня литературной жизни Чехословакии. Интересно, что в итоге нескольких дискуссий о социалистическом реализме, проведенных там, сторонники различных «концепций» пришли к выводу, что поиск, эксперимент не только оправданы, но и необходимы для дальнейшего развития искусства, для его обогащения. \nИ. Бернштейн, введя нас в существо дискуссий, показывает, как этот «полемический клиᓝᓠат» вызвал к жизни творческую активность писателей Чехословакии. Появляется целый ряд произведений талантливых авторов с очень разной индивидуальностью. Выступает с оригинальной повестью \n«Золотой ранет» Ф. Грубин, роман Л. Фукса «Пан Теодор Мундшток» отличает тонкое изображение внутреннего мира человека и т. д. \nНовое, характерное для литературы Чехословilкии автор видит и в поисках новых выраз1ительных средств, жанров, и в шпел­\n.пектуальной направленности искусства, и, главное, в проблематике современных произведений. В драматургии, поэзии, прозе все чаще слышен протест против психологии человека - ᓞпшrтика» в огромной машине истории. Ми;юощущснис героев все явстпенКОРОТКООКНИГАХ"}
{"text": "нее пронизывает чувство ответственности за настоящее и будущее. \nВ книге \n«Литература соuиалистической \nЧехословакии» мы найдем отражение таких современных проблем, которые выходят за рамки только чешской и словаuкой литератур. Например, проблема реализма, жизненности жанра романа, театра абсурда и многие другие. Об этом спорили и ожесточенно спорят сегодня на Западе. Какую же позиuию занимает автор? К чести И. А. Бернштейн следует сказать, что она не выступает \n\nв роли бесстрастного свидетеля. Она полемизирует, отстаивает принuипы реализма. \nИ, что особенно важно, делает это тактично и аргументированно. Точка зрения автора отчетливо проступает в книге, что, впрочем, не мешает И. А. Бернштейн заставить и читателя самого размышлять над судьбами литературы ХХ века, определить свое отношение к той или иной проблеме. Эта книга, нужная как спеuиалистам, так и самым широким читательским кругам,- серьезный вклад в наше литературоведение. \n\nИ. Чернявская. \n* \n\nА. ЗАПАДОВ. Забытая слава. Историческая повесть. «Советский писатель». М. 1965. \nJ52 стр."}
{"text": "И. Чернявская. \n* \n\nА. ЗАПАДОВ. Забытая слава. Историческая повесть. «Советский писатель». М. 1965. \nJ52 стр. \n\nЭто повесть о Сумарокове. Она вышла из печати более года назад и все еще не оuенена нашей критикой. :жаль. Книга заслуживает внимания уже по одному тому, что содержательна и написана умно, талантливо, с превосходным знанием предмета. В сущности, героем повести является не только поэт Сумароков, но сам восемнадuатый век \nРоссии послепетровского периода. \nАвтор книги, известный литературовед-исследователь, впервые выступил как писатель-беллетрист. Очевидно, он почувствовал потребность выйти в характеристике своего героя за пределы изучения его произведений и обратиться непосредсrвенно к личности Сумарокова как человека и гражданина своей эпохи. И автор достиг поставленной uели. \nНо прежде всего хочется отметить, что книгу А. Западова просто интересно и приятно читать. Притягателен самый ее язык, органически вобравший своеобразие и богатство русской разговорной речи того времени. Кроме десятилетиями накопленных автором знаний, здесь проявилось и то особенное чувство языка, которое выдает и опытного исследователя, и чуткого худож1Iика. \nНо дело не только в языке, а в том, с какой осязаемой кос•кретностью предстают перед читателем кн1иги все главные события времени· казнь Волынского, низвержение \nБирона Минихом, а Миниха - Гринштейноч, дворцовые перевороты, смены императриu и их фаворитов. В изображении всего этого видно свободное владение громадным материалом эпохи. С какой естественностью, скажем, введена в повествование Екатерина \nВторая. Сначала она, дочь бедного ангалыцербстского rтрпнца, пояпл<Jстся на П\"Е'!!СТ<JRлении суыароковского «Гамлета» в свите \n\n283"}
{"text": "283 \n\nЕлизаветы Петровны, а затем вскоре вступает на русский престол. Однако мощный рывок в преобразовании русской государственности, предпринятый \nПетром Великим, оказывается ей не под силу, что особенно разительно обнаруживается в истории с законодательной комиссией по сочинению Нового уложения. В речах народных депутатов \nГригория Коробьина, Ивана Жеребцова и других с беспощадностью обнажилось истинное положение народа. Первые глухие толчки назревающего пугачевского восстания слышны стали передовым чутким умам России. Это кульминация общественных идей времени и вместе с тем идейная вершина повести А. Западова. \nНа большом историческом фоне личность героя книги поэта Сумарокова не только не теряется, а, наоборот, приобретает черты исторической конкретности, подлинности. \nВесь его путь - выход из шляхетского кадетского корпуса, служба у Мин•иха, Головкина, Разумовского, руководство театром при дворе императрицы,- все его надежды и разочарования приобретают особый смысл на широком историческом фоне повести. \nВ ременами автор меняет перо художникабеллетриста на привычное ему перо исс,1едователя. Тогда в повести появляются главы, более уместные в сборнике статей или лекций. Но это легко устранимо. \n\nНик. Жданов. \n\n*"}
{"text": "Ник. Жданов. \n\n* \n\nВОЛЬФРАМ \nГРАЛЛЕРТ. \nПутешествие без виз. Книга о почтt R филателии. Сокращенный перевод с немецкого А. Качинского. «Связь», М. 1966. 319 стр. \nПо жанру эта книга приближается к исследованию, в котором автор показал умение опеrировать богатым фактическим материалом по истории почты и филателии. \n«Без почты... мосты между городами, странами и континентами были бы разрушены»,- замечает автор. Ежедневно почте доверяются миллиочы корреспонденций, и ни один из отправителей не задумывается о том, почему его письмо беспрепятственно пересекает рЕки, горные вершины, океаны и государственные границы, \n«путешествует без ВИЗ». \nВольфрам Граллерт очень живо и занимательно рассказывает о рождении почты в разных странах, о своеобразных способах ее доставки: санная и пчелиная почта, подводная н воздушная почта, почта на волах, верблюдах и ракетах. \nПознакомив читателя с историей возникновения самого слова «почта» и появления первого конверта, шзтор ведет читателя к \n«почтовым имперним», к появлению \nВсемирного почтового союза. Мы узнаем о марках-дипломатах, о бизнесе на филателии, о сен,сационных филателистических аукционах (на одном из них редкий конверт с двумя драгоценными марками был продан за 78 400 долларов) и даже... о \n«марочных во!шах». \n\n284"}
{"text": "284 \n\n« ... Почтовая ыарка сверкает самы:.1и различнылш красками и ежедневно меняет свой «наряд» - пишет автор.- Ее «гардероб» включает все. начиная от роскошного праздничного п патья до скромной раб•) чей одежды 0f'г выступает в тысячах обличий \nБесконечное разно·Jбразие - вот что привлекло миллионы .1юдей, заставило их ув11- деть в ма-рке нечто большее, чел1 про2той кусочек раскрашенной бумаги» \nПо марке, за:.1ечает автор, можно узнс1ть кое-что такое, чего не найдешь в иной энциклопедии . 3:ᔈесь 11 история рабочего движения, и борьб<J за мир, и народное искусство, и зно::.1енитые деятели литературы, живописи, музыканты\". \nКнига Граллерта получила широкое паспро:транение в \nГерманской Демократической Республике и за короткое время выдержа.1а три издания. \nНесомненно, она найдет не:11ало почитателей и среди широкого круга советских людей. \nВ. Мазур. \n* \n\nДНЕВНИК АЛ ЕКСАНДРАЧИЧЕРИНА. \n1812-1813. Перевод с французского. «Наука». М. 1966. 280 стр. \n«дневник А. В. Чичерина - замечательная находка»,- пишет в предисловии к этой книге доктор исторических наук Л. Г. Бескровный. Тому, что знакомство с этим интереснейш1·1:11 свндете,1ьством умонастроений"}
{"text": "и жизни России времен Отечественной войны 1 8 1 2 года стало возможно, читатель обязан журналистке С. Г. Энгель, которая обна,руж11ла дневник и оцени.1а его значение. \nП оJJтора века пролежала, не привлекая внимания ее владельцев, эта толстая тетрадь в сафьяновом переплете Страницы ее густо исписаны бисерньн1 почерком, покрыты не утратившю1и свежести красок акварельными рисункю1и. Записи, сделанные по-французски, было нелегко прочесть и перевести: чернила выцвели основательно. Эту работу проделала М. И. Перпер. Ничего, кроᓐtе \n;1:1 ени на тетради, об авторе дневника известие;. не было Постепенно, в кропотливых разысканиях С. Г. Энгель у.'J,алось установить обстоя1ельства жизни и смерти Александра Чичерина. И вот в сентябре 1 962 года в «Новом мире» впервые увидела свет первая часть «Дневника», относящаяся к \n1 8 1 2 году. А теперь «дневник» вышел полностыо, с прибавлением писем Чичерина, разысканных той же С. Г. Энгель. \n!Оный офицер - ему было всего девятна.ᔅцать лет, когда он начал вести свой дневннк, - писал для себя обо всем, что видел и чувствовал во время кампании 1 8 1 2- 1 8 1 3 годов. Это честное и безыскусственное свидетс.1ьство эпохи раскрывает не только rлубнну и зрелость мышления самого автора, но и многих его друзей-однополчан. Это были молодые офицеры-дворяне, которые еще в те годы осознали несправедливость деспотического самодержавного строя России, которыЕ' терзались, видя мучительное, у:111жающее человеческое достоинство сущеКОРОТКООКНИ ГАХ"}
{"text": "ствование закрепощенного народа. Они собирались в походной палатке Чичерина и обсуждали, «вели великий спор», раз:.1ышля.1и над «ПроклятыVIИ вопросами» настоящего и будущего своей родины. Среди них были \nЯкушкин, Муравьев-Апостол, Трубецкой - будущ..ᔇе декабристы. \nЧичерин высоко ценил и любил русский народ, крепост,1ых крестьян, противопоставлял их «Жа.11,ы:v1 и корыстны:11 по:11ещика:ю>, которые, «проливая неискренние с\"1езы и рассуждая о патриотиз:11е\". верности отечеству предпочли уловлетворение своего корыстолюбия». «Я прохожу сейчас прекрасный курс морали \" Пр•щя в деревню, я теперь иду сначала в избу самого старого из крестьян, он указывает мне самых бедных, самых разоренных,- и это у них я прохожу курс морали, у них учусь любить отечество». \nСтоит ли 1 оворопь, наско.1ько ценны свидете.1ьства Чичерина для историков войны \n1 8 1 2 года - тут и настроения лучшей часги офицерс1 ва, и описания картин войны, и суждения о военных планах, отражавшие точку зрения кутузовского штаба, и отношение ар:.ши к саᓨ1ому Кутузову. \nНо «дневник Чичерина» - еще и уднвите.JJЬный человеческий документ. \nЧитаешь его с волнением, поражаясь уму и обширности знаний эrого замечательного юноши, его совершенно современным высказываниям о воспитании, о взаимоотношениях родителей и детей, о роли наук. И написано все это талантливы:\\1 литературным ПС'DОС.1. \nНет сомнения, что 1 6 августа 1 8 1 3 го.::а Россия потеряла не только замечательного своего гражданина и храброго воина, но и одаренного писатепя. \nПрочитать ч11черинский дневник интересно и полезно каждому. \n\nЛ. Лерер. \n\n* \n\nИ СИ КАВА \nТАКУБОКУ. \nЛ ирика. Перевод с японского Веры Марковой. «Художественная литература». М. 1966. 178 стр."}
{"text": "* \n\nИ СИ КАВА \nТАКУБОКУ. \nЛ ирика. Перевод с японского Веры Марковой. «Художественная литература». М. 1966. 178 стр. \n\nКогда поэт находит настоящие слова о самых простых чувствах и вещах - о любви и смерти, счастье и одиночестве, о друзьях и врагах, то есть о том, чем живет каждый из нас,- эти слова принимаешь за свои собственные, н уже не и:vᔆеет значения, когда жил поэт, где его родина. Он стал для тебя близким и дорогим. \nИсикава Такуuоку умер в 1 9 1 2 году, совсем молодым, но успеп написать стихи, которые принесли ему мировую извест1юсть. \nЕсть поэтическая родственность у 11его с нашим Есениным. Недаром через всю свою жизнь он пронес любовь к России. Городской житель, узнавший «черную ночь Токио», он никогда не мог забыть родной деревни. Для нее он находил нежнейшие слова и образы. \n\nВы перед rлазами у меня. \nБерега далекой Китанами. \nГде тан: мяг:н:о ивы зеленеют, \nС.11опно говорят мне: \n«Плачь!»-\n\nКОРОТКООКНИГАХ \n\nЭти стихи знают все японские школьники. \nСам поэт прибегал к памнти о родной деревне как к источнику чистоты и правильности воспринтия. \nОп говорил о ней, что она \n\n... Н:ан: золото, \nВ сердце сияет, \nЧ иста, \nНе пон:ндая ыеня. \n\nПри всей 11епосредстве11110сти его ;1ировосприятия, Такубоку поэт мысли. Он сам называл себя «Пленником мысли». При этом для него существенно самое качество мыслей («светлы и верны») . Они не отвлеченны. \nОни питаются ж ивой связью с природой. \n\nН ачало осени \nНан свежая вода. \nОмывшись в ней, \nВсе мысли \nОбновятся. \n\nНо они же требуют общения с тодьቮrи: \n\nЕсли б друга найти, \nЧтоб все ему рассказать. \n\nТакю1 другом стал для поэта читатель, полюбивший Такубоку за его умную доброту, широту идей, веру в будущее и уменье за малы\"1 различать большое. \nВера ./'Viаркова с любовью и талантом перевела Такубоку и в свое:;ቯ предисловии \n:1шого объяснила в его творчестве. Напомним, что первые переводы ст11хов Такубо­\n!(у - А. Глуски ной и В Марковой - появил ись у нас в 1954 году («Японская поэзия», издательствw \n«Художественная литература») . \nНадежда Павлович. \n\n*"}
{"text": "* \n\nЮРИИ МАНН. О гротеске в литературе. \n«Советский писатель». М. 1966. 182 стр. \n\nЕсли мы вслед за автором отправимся на поиски при меров гротеска в литературе, то рискуем заблудиться в необъятНО:\\1 лесу к11иг и героев. Ловншь себя на мысли: «А вообще существовала ли большая литература без гротеска?» Да, к пр11меру, «в лптературе критического реализма \nXIX века гротескная линия развивалась наряду с негротескной»,- отвечает Ю. Манн. Выяснению своеобразия гротеска в ряду различных способов художественной типизации посвящена его книга. \nСправсдлнво утверждая. что гротеск порожден стре:\\1ление;·1 к крайнему обобщению, исследователь ставит интересный вопрос о «.'1.иапазоие обобщае;ትого в гротеске яnления». В ходе этих рассуждений отлично показано, что «странное» в гротеске в знач1пе,1ы10й ተ1ере обусловлено «странностыо » предмета изображения и критическю1 отношение:>ቱ к не;ቲу. Но наряду с этой социа.1ьной предпосьткой возникновения и применения гротеска есть еще и собственно художестnенная: гротескные формы - обычная реакцня на натуралистическое «правдоподоб11с» в искусстве. \n\n285"}
{"text": "285 \n\nЮ. Манн ведет разговор о сущности гротескного принципа отражения жизни, о функции фантастики и преувеличения, о специфике комического в гротеске. Очень важна для понимания авторской концепции глава «Гротеск и аллегория», в которой весьма убедительно доказывается, что гротеск враждебен аллегории, так как аллегория одноз!-'ачна, а гротеск многозначен. \nЗа примера:.1и 10. Манн нередко обращается к произвታдениям м ировой классики \n( Рабле, Свифт, Гоголь, Бюхнер, Щедрин) . \nТак, во второй главе содержится отличный анализ гоголевского «Носа». И все же критик преодолевает искушение ограничиться кругом канонических примеров и часто обращается к новейше;;ቴу времени, вскрывая «ус­\n:1ожне1ше» гротеска в искусстве ХХ века на материале произведений Маяковского, Пиранделло, \nШ варца, \nЭренбурга, \nАнуйля, \nБрехта, Ионеско и других. \nХотя книга названа «0 гротеске в литературе», ее автор обращается и к фактам смежных искусств: живописи, графики, кино, театра. Это часто необходимо для постановки серьезных проблем. \nНе все одинаково удачно в книге \nЮ. Манна. Иногда автору изменяет привычка точно выражать свою мысль: в частности, употребляя традиционные формулы \n«модернистское искусство», \n«буржуазные писатели», он не ·называет конкретных явлений, обозначенных даннЫ:\\1И формулами. \nНо, несмотря на это, несомненен интерес, вызываемый этой книгой. \n\nМ. Соколянский. \nОдесса. \n* \n\nС. \nВАРШАВСКИ Й, \nБ. \nРЕСТ. \nПодвиг \nЭрмитажа. «Советский художник». Л.-М. \n1966. 192 стр."}
{"text": "М. Соколянский. \nОдесса. \n* \n\nС. \nВАРШАВСКИ Й, \nБ. \nРЕСТ. \nПодвиг \nЭрмитажа. «Советский художник». Л.-М. \n1966. 192 стр. \n\nВ мировой истори и нет, вероятно, подвига более удивительного, чем подвиг ленингра.:щев в \nВеликой Отечественной войне. \nВ:11есте с бойцами в не:-. участвовало все население города, который Гитлер хотел стереть с лица земли, участвовали и сотрудники Эрмитажа: прах многих из них - молодых аспирантов и старушек смотрительниц залов, рядовых работников и ученых с мировым и менем - покоится в братсю1х могилах на П искаревском кладбище. \nОсновные сокровища \nЭрмитажа были эвакуированы в первые же дни войны. \nОднако все время блокады музей жил творческой напряженной жизнью. В октябре 1941 года празднова\"юсь в Эрмитаже восьмисотлетие Низами Ганджеви, а в декабре того же страшного года - ПЯТJ!С()ТЛетне Алишера Навои. Поэт Всеволод РожJ.ественский так рассказывает об этом декабрьском торжепвенном собрании: \n«Академик И. А. Орбели, директор Эрми-\n\n1 ажа, занял председательское место. Скинув подобие какого-то верхнего, сильно обтрепанного одеяния, он остался в одном в атн ике и шарфе ... Он говорил: « ... Уже оди н этот факт чествования поэта в Ленинграде, \n\n286"}
{"text": "286 \n\nосажденном, обреченном на страдания rолода и стужи, в rороде, который враrи считают уже мертвым и обескровленным, еще раз свидетельствует о мужественном духе нашего народа, о его несломленной воле, о вечно живом гуманном сердце советской науки! .. » \nВ эту минуту мощный rлухой удар, заставивший содрогнуться воздух и задребезжать стекла, ухнул rде-то, казалось, совсем близко. Все бросились к окнам ... \n- Спокойно, товарищи,- произнес, почти не повышая голоса, Орбели и предложил перейти в бомбоубежище. Но все снова заняли свои места ... » \nЗаседа·ние продолжалось, но когда оно кончилось, сотру дни к Эрмитажа, известный переводчик Навои Н. Ф. Лебедев уже не в силах был подняться с места. \nОн умер rrесколько дней спустя от истощения. «Когда он медленно умирал на своей койке в бомбоvбежище,- вспоминает нынешний директор Эрмитажа Б. Б. Пиотровский,- то, несмотря на физическую слабость, делился планами своих будущих работ и декламировал свои переводы и стихи». \nДесятого марта \n1 942 года профессор \nА. Н. Кубе, старейший по стажу научный работник Эрмитажа и крупнейший в Союзе специалист по прикладному искусству эпохи средневековья и Возрождения, скончался от дистрофии на койке под Павильонны:1 зааом. В книге «Подвиг Эр:1итажа» читаем: \n«Бригада по захор.1нению прибыла в Эрмитаж спустя месяц после смерти Кубе. На \n\nКОРОТКООКНИГАХ"}
{"text": "КОРОТКООКНИГАХ \n\nгрузовак, остановившийся в эрмитажном дворе возле морrа, переложили сорок шесть обледенелых тел и отвезли на пустырь городской окраины у станции Пискаревка». \nИ вот в эти самые дни и годы Б. Б. Пи· отровским был написан в обледенелом Эр• митаже капитальный труд «История и культура \nУрарту», удостоенный в последствин \nГосударственной премии. \nС. Варшавский и Б. Реет совершили большое и благородное дело. Они собрали обширную документацию об Эрмитаже в годы блокады и значительно дополнили ее записью воспомина·ний уцелевших его сотрудников. Героическая эпопея музея прослежена апораᔉш изо дня в день. Свидетельства и факты, ими сообщаемые, столь красноречивы, подчас столь потрясающи, что даже \n«красивость» беллетристических фиоритур, которыми авторы сочли нужным поразбавнть свой рассказ, да повторные подчеркивания значительности событий, не нуждающихся ни в каких дополнительных разъяснениях, в конечном счете не ослабляют тоrо глубокого впечатления, которое оставляет чтение их книги. \nКнига \n«Под•виг \nЭрмитажа» прекрасно оформлена, снабжена многочисленными иллюстрациями, среди которых особенно ценны для нас зарисовки академика архитектуры А. С. Никольского, запечатлевшеrо с на rуры творческую работу и жизнь на краю смерти в эр,штажных бомбоубежищах. \n\nЛ. Любимов. \n\nКНИЖНЫЕ \n\nПОЛ ИТИЗДАТ"}
{"text": "Л. Любимов. \n\nКНИЖНЫЕ \n\nПОЛ ИТИЗДАТ \n\nЗаявление Правительства СССР об основных вопросах внутренней ·И внешней политики. Выступление Председателя Совета Министров \nСССР \nА. Н. Косыгина на перsой сессии \nВерховного \nСое:ета \nСССР седьмого созыва 3 августа 1 966 г. 32 стр. Цена 3 к. \nДокументы Совеш,ания Полити1.Ƃесиоrо кон· сультатианого комитета государст1З - уча· стников j!аршавского доrо1юра. \nБухарест. \n4-6 июня 1 965 года. 30 стр. Цена 3 к. \nМеждународные политические, экономические и общественные организации. Словарьсправочник. 271 стр. Цена 53 к. \nА. Полторацкий. \nЗаконы материалистичесной диалектики. 48 стр. Цена 5 к. \nПриветствия \nXXl l l съезду \nКПСС. 407 стр. \nЦена 66 н. \nП. Рогачев, М. Свердлин. \nРоль народных масс и личности в истории. 55 стр. Цена 5 н. \nХрестоматия по истории \nКПСС. 423 стр. \nЦена 69 к. \nХрестоматия по основам политических знаний. 408 стр. Цена 69 к. \nА. Чкнаверянц. Категории материалистичесной диалектики. 51 стр. Цена 5 н. \nВ. Я ковенко. \nНа оккупированной земле. \n303 стр. Цена 46 к. \nА. Яковлев. Цель жизни (Записки авиаконструктора). 544 стр. Цена 1 р. 40 к. \n\n« МЫСЛЬ» \n\nД. Адамсон. Рождэнная свободной. Перевад с английского. 391 стр. Цена 1 р. 86 к. \n\nН. Андрианов, \nР. \nЛ опаткин, \nВ. \nПавлюк. \nОсобенности современного религиозного сознания. 247 стр. Цена 78 к. \n\nЯ . Аскин. Проблема времени. 200 стр. Цена \n63 н."}
{"text": "Я . Аскин. Проблема времени. 200 стр. Цена \n63 н. \n\nА. Берченко. \nВоспитате.Тiьная роль советского права. 79 стр. Цена 13 н. \nА. Бич. За аравийской чадрой. Перевод с датского. 167 стр. Цена 56 к. \nП. Виноградская. \nЖенни Марне. 359 стр. \nЦена 64 н. \nВ. Гойло. Теоретичесr<ое оправдание безработицы. \nБуржуазные теории занятости. \n125 стр. Цена 39 н. \nН. Дворянов, В. Дворянов. \nВ тылу Колчана. :С61 стр. Цена 41 :к. \nМ. Динансний, \nВ. Шильдкрут. \nМеждународные монополии. 271 стр. Цена 1 р. 1 н. \nА. Ефимов, П. Поздняков. Научные основы паnтийной пропаганды. 176 стр. Цена .56 н. \nЮ. И ванов. Золотая «.Н:орифена». 175 стр. \nЦена 37 н. \nР. Итс. Стрелы Неˠюй скалы. 112 стр. Цена Ւ2 к. \nР. Кент. Плавание н югу от Магелланова про;шва. \nПеревод с английс1<0го. 247 стр. \nЦена 82 к. д. Майкл. Семья Майклов в Африке. Пере· вод с английсного. 197 стр. Цена 74 к. \nВ. Патрушев. \nВремя нак экономичесная категория. 237 стр. Цена 83 к. \nЛ. Пентюхов, В. Ефремов. Ленинские принципы управления хозяйством. 198 стр. Цена \n40 к. \n\n* новинки \n\nПротив реформизма, за единство рабочего движения. 502 стр. Цена 1 р. 71 к. \n\nБ. Тартаковский. Ф. Энгельс - советник и учитель международного пролетариата. \n343 стр. Цена 1 р. 8 к. \n\nГ. \nТеряев. \nВысшая фаза коммунизма. \n1 03 стр Цена 14 к. \n\nГ. Шарапов. Критика антикоммунизма по аграрно,,1у вопросу. 398 стр. Цена 1 р. 36 к. \n\n«ЭКОНОМИ КА» \n\nМ. Башин. \nПланирование н аучно-исследовательсних и опытно-конструкторских работ. 215 стр. Цена 56 к. \n\nС. Думлер. Автоматизированные системы управления промышленным предприятием. \n61 стр. Цена 1 1 к. \n\nН. Калиновский. \nРайонные различия реальной заработной платы рабочих и служащих. 112 стр. Цена 38 к. \n\nВ. Кряжев. Внерабочее время и сфера обслуживания. 114 стр. Цена 46 к. \n\nИ . Осипов, И. Фурман. Изобретательство и рационализация в торговле. 1 04 стр. \nЦена \n29 к. \nТ. Рябушкин. Темпы и пропорции развития народного хозяйства социалистических стран. 164 стр. Цена 81 к. \n\n«СОВЕТСКИЙ ПИСАТЕЛЬ»"}
{"text": "«СОВЕТСКИЙ ПИСАТЕЛЬ» \n\nЛ. Бать, М. \nКошчанов. \nАйбен. \nКритикобиографический очерк. 236 стр. Цена 44 к. \nД. Брегова. Человек добр. Повести. 312 стр. \nЦена 42 к. \nЛ. Гурунц. \nКарабах, край родной \n(Карабахские тетради). 308 стр. Цена 44 к. \nВ. Илус. \nТвоя собственная жизнь. \nРоман. \nПеревод с эстонского. 252 стр. Цена 56 к. \n\nФ. Кравченно. \nПобратимы. \nДве повести. \n336 стр. Цена 60 н. \nР. Лунгу. Марцишоры. Повести и рассказы. \nПеревод с молдавского. 208 стр. \nЦена \n30 к. \nПоэты «Сатиринона» («Библиотека_Jl.Q;эта»). \n364 стр. Цена 75 к. \n··'--\nВ. Cnape. Если ты человеr<. Повести и р1'Ссказы. Перевод с латышского. 432 стр. \nЦена 62 к. \nВ. Финн. Молдавская рапсодия. Правдивая повесть в трех частях с прологом и эпило· гом. 224 стр. Цена 58 к. \n\n«ХУДОЖЕСТВЕННАЯЛИТЕРАТУРА» \n\nА. Кольцов. Сочинения. 464 стр. Цена 82 к. \nД. Иэри. Из любви к ближнему. Роман. Перевод с английского. 412 стр. Цена 1 р. 34 н \nЯ. Кярнер. \nЖенщина из бе;:ˡного мира \n(Рассказ \nЛнлли Нийтмаа). \nРоман. \nПеревод с эстонского. 239 стр. Цена 39 к. \nА. Моруа. Превратности любви. Семейный круг. \nРоманы. \nПеревод с французского. \n448 стр. Цена 1 р. 38 к. \nН. Сидоренко. Сердце помнит. Стихотворения. 224 стр. Цена 49 к. \n\n288 \n\nАртур ван Схендел. \nКлипер «Иоганна-Мария». \nПовесть. \nПеревод с голландского. \n1 7 6 стр. Цена 38 к. \n\n«МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ» \n\nАлый парус. Сборп и1с 192 стр. Цена 49 к. \nЛ. Архипова. Из волны карнавала (Очерни о Кубе). 208 стр. Цена 31 к. \nИ. Заянчновсний. \nВраги наших врагов. \n272 стр. Цена 60 к. \nЮ. Казанов. \nДвое в декабре. Рассказы. \n270 стр. Цена 62 к. \nГ. Караев, А. Потресов. Загадка \nЧудского озера. Повесть. 256 стр. Цена 81 к. \n\n«ДЕТСКАЯЛИТЕРАТУРА» \n\nМ. Гершензон. \nРобин Гуд. \n159 стр. \nЦена \n33 к. \nК. Домбровский. Остров неопытных физ>1- нов. Повесть. 1 92 стр. Цена 45 н. \n\nЮ. Сальников. Пусть не близка награда \n(Из дневника учительницы). \n135 стр. Цена \n31 I<. \n\nВ. Сансонов. Повесть о юнгах. Дальний поход. Повести. 208 стр. Цена 45 к. \n\n3. Фазнн, Э. Блон. Терек в огне. Повесть \n(О С. М. Кирове). 304 стр. Цена 55 к."}
{"text": "3. Фазнн, Э. Блон. Терек в огне. Повесть \n(О С. М. Кирове). 304 стр. Цена 55 к. \n\n«НАУКА» \n\nВ. Воронцов, л . Л юфанов. В сокровищнице земных недр. 192 стр. Цена 32 к. \nМ. \nГрабарь-Пассен. \nАнтичные сюжеты и формы в западноевропейской литературе. \n3 1 9 стр. Цена 1 р. 14 к. \n\nН. Давлетов. Фольклор как вид искусства. \n365 стр. Цена 1 р. 13 к. \n\nМ. Назанин. В штабе Блюхера. Воспоминания о \nКитайской революции HJ25- 1927 гг. \n167 стр. Цена 44 к. \n\nЛ. Коган . \nНрепостные вольнодумцы (XIX вен). 306 стр. Цена 1 р. 22 к. \n\nКультура античного мира. \nСборнин статей. 299 стр. Цена 1 р. 5 1 к. \n\nИ. Лебедев. Энономина и политика Австралии после второй мировой войны. 222 стр. \nЦена 71 I<. \n\nЗ. Майяни. \nЭтрусни начинают говорить. \nПеревод с французсного. 335 стр. Цена 1 р. \n32 !<. \n\nКНИЖНЫЕ НОВИНКИ \n\nВ. Массон. Страна тысяч!! городов (Об археологических исследованиях в среднеазиатсннх республюсах). 148 стр. Цена 63 н. \nГ. Настев, Р. Койнов. Мозг и сознание. Перевод с болгарсного. 92 стр. Цена 1 9 I<. \nЛ. Орбели. \nВоспоминания. \n1 22 стр. Цена \n55 I<. \nБ. Романов. Люди и нравы Древней Руси. \nИсторико-бытовые очерни \nXi -XIIIВJЗ . 240 стр. Цена 83 н. \nИ. Рубанова. \nПольсн:ое кнно. Фи.::ьмы о войне и ою<уmщии. -2 1 0 стр. Цена 94 I<. \n-' Социалистичесний реализм и художественное е_азеит>1е человечестаа. 563 стр. Цена \n2 р. 50 к. -- с. Струмилин. Очерни э1<ономичес1<ой истории России и СССР. 5 1 4 стр. Цена 3 р. 7 к. \nВ. Турова. Современная французская графина. Планат. Каринатура. 220 стр. Цена 1 р. \n4 I<. \nА. Формозов. Памятнини первобытного искусства на территории СССР. 127 стр. Цена \n24 I<. \nЛ. Хомич. \nНенцы. \nИсторино-этнографичесние очерни. 329 стр. Цена 1 р. 55 к. \nА. Шептулин. Основные законы дналентиI<И. 1 8 4 стр. Цена 59 I<. \n\n« П РОГРЕСС»"}
{"text": "« П РОГРЕСС» \n\nЖ. Амаду. Пастыри ночи. Роман. Перевод с португальсного. 328 стр. Цена 1 р. 9 к. \nУ. Аwн. Боль снегов. Новелла. Перевод с хинди. 127 стр. Цена 25 к. \nН. Гильен. Новые стихи. Перевод с испанского. 1 20 стр. Цена 24 к. \nР. и М. Зейдевиц. Дама с горностае,.1. Нак гитлеровцы грабили художественные сонровнща Европы. Перевод с немецного. 223 стр. \nЦена 79 н. \nА. И васани. И стория японсˢ<ого кино. Перевод с ЯПО! !СI<ОГО. 3 1 9 стр. Цена 1 р. 62 I<. \nГ. Караславов. Чистые сердца. Роман. Перевод с болгарсного. 399 стр. Цена 1 р. 32 I<. \nМолодые поэты \nРумынии. \nПеревод с румынского. 167 стр. Цена 38 к. к. Сандель. \nУ пыльного шоссе. \nСборник рассказов. Перевод с норвежсного. 239 стр. \nЦена \n50 к. \nФ. Фонер. \nДжек \nЛондон - америнансний бунтарь. Перевод с английс՟<ого. 237 стр. Ценя 83 IՑ. \nБ. \nФрей. Матросы из \nНотора. Эпизод из истории революционного \n1 9 1 8 г. Перевод с немецного. 168 стр. Цена 55 I<. \nД. Чивер. Ангел на :vюсту. Рас с 1<азы. Перевод с английского. 263 стр. Цена 88 н. \n\nГ л а в н ы й р е д а к т о р А. Т. Твардовский \n\nР е д а к ц и о н н а я к о л л е r и я: \n\nИ. И. Виноградов, Р. Г. Гамзатов, А. Г. Дементьев (зам. главного редактора) , Б. Г. Закс (ответственный секретарь) , А. И. Кондратович (зам. \n\nглавного редактора ) , А. А. Кулешов, В. Я. Лакшин, А. М. Марьямов, \nВ. В. Овечкин, И. А. Сац, К. А. Федин \n\nР е д а н ц и я \nМалый Путинковсний пер , д. 112. Тел. \nН 9-81 -77. \nПочтовый адрес: Моснва, Н-6, пл. Пуш1шна. д. 5. \n\nСдано в набор 24!VIII 1 966 r. \nОбъем 1 8 п . л . \nПодписано I< печати 15/Х 1966 г. \nФормат бумаги 70 Х 1 0811\" \n9 бум. л. (2-1,66 усл. п. л.) \nА 1 0 1 37. \nЗак. 2828. \nТираж 140.300. \n\nТнпоr рафия •Известий Советов депутатов трудящихся СССР» иƏ1сш1 И. И. Снворцова-Степанова. Москва. Пуш1шнс1<ая пл., 5."}